Aging Well («Стареть хорошо»)

Оглавление

1. О книге
2. Главная идея
3. Глава 1. Исследование развития взрослых
4. Глава 2. «Зрелость — это всё»: социальное и эмоциональное созревание
5. Глава 3. Прошлое и насколько оно важно
6. Глава 4. Генеративность: ключ к успешному старению
7. Глава 5. Хранитель смысла
8. Глава 6. Целостность: «Смерть, не гордись»
9. Глава 7. Здоровое старение: второй заход
10. Глава 8. Пенсия, игра и творчество
11. Глава 9. Растёт ли мудрость с возрастом?
12. Глава 10. Духовность, религия и старость
13. Глава 11. Меняются ли люди со временем?
14. Глава 12. Позитивное старение: повтор
15. Приложения
16. Что в книге слабо

Книга на английском, русского издания нет.

О книге

Джордж Вайян — психиатр, который больше 30 лет руководил Гарвардским исследованием развития взрослых. В книге — результаты трёх групп людей, за которыми наблюдали с юности до 80 лет и дольше: выпускники Гарварда, мужчины из бедных районов Бостона и одарённые женщины из исследования Термана. Вайян отвечает на вопрос, от чего зависит, будет ли старость радостной или горькой, — и показывает, что многое здесь в руках самого человека. Русского издания у книги нет.

Главная идея

Взрослый человек продолжает развиваться всю жизнь. Вайян описывает это как шесть задач, у каждой из которых круг людей, о которых человек заботится, шире, чем у предыдущей: Идентичность → Близость → Укрепление в деле → Генеративность → Хранитель смысла → Целостность. Задачи обычно решаются по порядку, но возраст у всех разный. Кто справился с Генеративностью — растит следующее поколение, — тот в три раза чаще встречает восьмой десяток с радостью, а не в отчаянии.

Хорошую старость предсказывают не столько гены, богатство родителей и счастливое детство, сколько то, что человек делает до 50 лет: не курит или рано бросает, не злоупотребляет алкоголем, держит нормальный вес, двигается, сохраняет прочный брак, учится и справляется с трудностями зрелыми способами — через альтруизм, юмор, сублимацию, умение отложить переживание и подготовиться заранее. Тёплое детство помогает, но несчастливое — не приговор: люди меняются, и с возрастом их способы справляться становятся зрелее.

Глава 1. Исследование развития взрослых

Зачем спрашивать очень старых людей

Новости о старости противоречат друг другу. Люди живут дольше, чем когда-либо, — а рядом истории о домах престарелых и стариках, которые хотят умереть. Бодрые 85-летние марафонцы, директора и композиторы — и унылые закрытые посёлки для пенсионеров, где дряхлые люди чувствуют себя лишними. Станет долголетие, которое дала медицина, проклятием или благом? Как управлять последними годами? На эти вопросы нужны ответы.

Ещё в 1874 году Анри Амьель писал: «Умение стареть — главное дело мудрости и одна из самых трудных глав великого искусства жить». Сейчас вопрос острее: демографы говорят, что нынешние молодые взрослые доживут до 80 с лишним. Значит, всем нужны образцы, как прожить от пенсии до 80 и дальше — с радостью. Мы встречаем бодрых прадедов, которые продолжают заботиться о других, и гадаем, как они такими стали и что их прошлое говорит о нашем будущем. Надёжных ответов не бывает. Но чтобы понять хорошее старение, надо расспросить самих стариков о дороге, по которой они идут.

Вайян предлагает такие образцы. Книга стоит на, пожалуй, самом длинном исследовании старения в мире — Гарвардском исследовании развития взрослых (Study of Adult Development). Это три когорты, всего 824 человека (в книге так; по численности когорт выходит 268 + 456 + 90 = 814). Всех отобрали подростками больше полувека назад — по разным признакам психического и физического здоровья — и наблюдали всю жизнь. Поэтому можно увидеть взрослый жизненный цикл целиком и понять, почему одни старики приходят к полноте жизни, а другие — нет. Книга даёт и теоретическую рамку, и данные.

Разброс судеб огромный. Выпускник Гарвардской школы права умер опустившимся человеком в грязной дешёвой гостинице. Другие стали послами, министрами, авторами бестселлеров, крупными промышленниками. Блестящих женщин из исследования одарённых детей Льюиса Термана сбил с карьерного пути сексизм их эпохи — а у других творчество расцвело после 65. Несколько мужчин из бедных кварталов бросили школу, но добились не просто профессионального признания, а большого успеха в жизни. Особенность исследования: это бабушки, дедушки и прадеды, за которыми следили с подросткового возраста. Вайян сравнивает старость с минным полем: видишь следы, ведущие на ту сторону, — ступай по ним.

Хорошее старение — не оксюморон

Кто-то скажет, что «хорошее старение» (successful aging) — противоречие в определении: старение — это потери, упадок и близкая смерть, а успех — выигрыш и вкус к жизни. Но факты другие:

• большинство пожилых людей без болезней мозга сохраняют умеренное благополучие до последних месяцев перед смертью;
• старики реже в депрессии, чем население в целом;
• большинство почти не страдает от болезней, лишающих сил, — до последней, которая их убивает.

Успешные прадеды, которыми мы восхищаемся, кажутся чудом природы — как француженка Жанна Кальман, которая курила французские сигареты до 122 лет. Кажется, у них есть недоступный нам секрет. И мы боимся, что в 75–80 спросим себя: «И это всё?» Вайян по опыту исследования отвечает: очень старые люди, которые любят жизнь, — не исключения. Они просто здоровы. Проходя неизбежные кризисы старения, участники постоянно заново изобретают свою жизнь и удивляют этим и исследователей, и себя. В горе, потерях и поражениях многие убеждают, что их жизнь стоит того. Они не делают вид, что жить легко, но и не забывают, зачем жить дальше.

Раз в два года участники получали анкеты. Один вопрос давал особенно откровенные ответы: «Что главное заставляет вас утром вставать с постели?» 84-летний участник ответил: «Жить, работать, узнавать то, чего вчера не знал, — радоваться драгоценным минутам с женой». 78-летний: «Множество планов на день. Я люблю жизнь и всё, что делаю. Люблю природу… Какая радость — жить, и жить с лучшим другом». Он говорил о жене, с которой прожил пятьдесят лет; секс с ней всё ещё «очень радовал».

Энтони Пирелли: прошлое предсказывает, но не решает

Вайян 35 лет изучает и интервьюирует участников. Их судьбы часто удивляли: никто не угадал бы их в начале.

Детство. У 70-летнего Энтони Пирелли (Anthony Pirelli) было почти всё, что специалисты по жизнестойкости называют угрозой успешной жизни: низкий социальный статус, ссоры родителей, мать с депрессией, необразованный отец, восемь детей в тесной квартире бедного доходного дома. Такие факторы действительно предсказывают плохую адаптацию в молодости. Но до Гарвардского исследования никто не проверял, обрекают ли они и на несчастную старость. Наблюдение длиной 60 лет показало: Пирелли, которому в молодости прочили неудачу, в старости поразительно преуспел.

Родители — выходцы из Италии, едва читали по-английски. Отец, полуквалифицированный рабочий, стабильно получал гроши времён Депрессии, а свободные деньги и время пропивал в сомнительных барах. Старших братьев он почти каждую неделю жестоко избивал «чем под руку попадётся» — те выходили из подвала «в крови и с криком». Энтони и младшую сестру не трогал. Когда Энтони было 3 года, мать заболела маниакально-депрессивным психозом и потеряла власть над детьми. Родители постоянно ругались и часто расходились; когда ему было 13, разошлись насовсем. Мальчик остался с отцом, которого не волновали его прогулы.

В 1941 году первый из пяти интервьюеров увидел полупустую обветшалую квартиру на пятом этаже без центрального отопления в «одном из беднейших районов» бостонского Вест-Энда: «очень неуютно… видно, что никому нет дела, как она выглядит». Психиатр описал 13-летнего Энтони как неагрессивного, чувствительного, боящегося неодобрения родителей. Хочет произвести хорошее впечатление, делает, что от него ждут, никогда не бывает спокоен. Настолько конвенционален, что «трудно добиться от него собственного мнения». В спортивных играх не участвует, тихо собирает марки и клеит модели кораблей, есть эстетический вкус. Но психиатр отметил: мальчик «эмоционально устойчив… бережёт чувства семьи… идеальный пример того, как дети, выросшие в жалких условиях, выживают благодаря уму и характеру». Наряд к школьному празднику ему покупала школа: родители не могли, иногда им было трудно даже накормить семью.

Позже выяснилось главное. Старшая сестра Анна растила его с рождения до 7–8 лет. В отличие от многих неблагополучных семей, восемь детей Пирелли держались вместе и заботились друг о друге. Это всё и решило.

Молодость. Отличник, выпускник ремесленного училища. В 17 лет пошёл в ВВС, в 19 женился на девушке, с которой познакомился на солдатских танцах. Обожал её родителей: у них дома «всегда было весело… никаких настоящих проблем». После армии работал квалифицированным рабочим. Главным человеком в его ранней взрослости стал брат Винс: раз в неделю водил на обед обсудить планы и настоял, чтобы Энтони вернулся к учёбе.

В 25 лет Пирелли купил домик по солдатской льготе (GI bill). Второй интервьюер отметил его «большой напор, огромное трудолюбие, зрелость». По вечерам он учился бухгалтерии в школе Бентли и боготворил её основателя Гарри Бентли. Тот сказал ему: «Выучишь бухгалтерию — сможешь всё». Пирелли запомнил это навсегда.

Через пять лет третий интервьюер увидел «прекрасно ухоженный» дом и отца, преданного двум детям и «очень серьёзно настроенного дать сыновьям лучшую среду, чем была у него». Жена сначала работала, чтобы помочь деньгами, потом помогала в его ресторане с интерьером и персоналом. Больше всего он ценил в ней «умение справляться с трудностями»: проблемы они садились и «проговаривали», она «бралась за проблему сразу», и это обходило его «упрямство». Оба любили танцевать вместе. К 30 годам Пирелли — дипломированный аудитор, работу рабочего давно бросил. Благодарность была его сильной стороной. Клиенты ему доверяли, а «любовь к бизнесу» и, что важнее, дружелюбие и радость открывали ему одну дверь за другой.

Зрелость. В 47 лет — большой загородный дом, бассейн, теннисный корт и крепкий брак: «Они очень чутки друг к другу». Пирелли гордился участием в исследовании и надеялся, что его ответы кому-то помогут. Он жил по «Молитве о душевном покое» Нибура: мужество менять то, что можешь, и спокойствие принять то, что не можешь. После внезапной смерти брата Винса и лучшего друга он сказал, что жизнь — «как книга с множеством глав»: закончилась одна — переходи к следующей. Вайян замечает: неплохой рецепт старения. И при этом когда-то «неагрессивный, пугливый» мальчик с ремесленным образованием выиграл патентный спор у крупного международного концерна. Драться он умел, когда было нужно.

Старость. В 63 года — тяжёлый инфаркт. Пирелли понял, что «стареет», и отдал аудиторскую фирму детям. К 65 почти все дела передал доверенным коллегам: хотел успеть с женой то, о чём мечтали, пока здоровы. В отличие от многих успешных людей, он всегда знал, когда отпустить. Свою любимую и очень дорогую коллекцию марок продал на аукционе, чтобы другие получили ту же радость, что и он.

В 70 лет пятый интервьюер застал его в квартире в высотке в центре Бостона: загорелый после зимнего дома на побережье Флориды, в яркой теннисной рубашке, с густыми седыми волосами. Недавно перенёс шунтирование — и светился энергией. Пенсию он обожал. Из окна открывался роскошный вид на парк и реку. Но Пирелли показал в другую сторону — туда, где стоял доходный дом его детства, тот самый, что так угнетал первого интервьюера.

Его рассказ о семье смягчился. Память превратила тяжёлое детство в стакан, наполовину полный. К благодарности добавилось прощение. О матери: «добрейшая женщина на свете». Она страдала, что не может узнать, как дети учатся, стеснялась приходить в школу, мучилась, что не может помочь с уроками; «не было ничего, чего бы она не сделала для детей». Он восхищался, как она так долго держала семью на такие гроши. Отца теперь вспоминал «хорошим семьянином», который следил, чтобы сыновья ходили в школу, и держал «лучший сад в округе». Старших бил, потому что «был таким неудачником, что вымещал это на детях». Почему не трогал младших? Может, «времена стали получше» — старшие помогали, отца немного повысили. А может, «сам возраст лечит». Своего растущего умения прощать Пирелли не замечал — считал, что это отец смягчился с годами. Вайян подчёркивает: прощение чаще ведёт к хорошему старению, чем лелеемые старые обиды.

На вопрос, как детство повлияло на его личность, Пирелли ответил: «Напрямую. Я хотел быть противоположностью отца. Не хотел быть пустым местом. Моей целью в жизни было добиваться большего». И только на пятом интервью он рассказал, что кроме сестры Анны для него были важны состоятельные дядя и тётя — «очень тёплые», они «чудесно» относились к детям. Первые исследователи их не заметили. В каждом возрасте человек рассказывает свою историю по-разному. Подсказки о будущем есть в любой биографии — трудно отличить настоящие от ложных.

На пенсии Пирелли был благодарен преемникам за то, как они ведут его дела. В своём автосалоне он проводил час-два в неделю, полагаясь на управляющих: в офисе он бы «только мешал». То есть в старости он не принимал себя слишком всерьёз. Лучший друг за последние 40 лет — «жена, без сомнения». «Один бы пропал без другого». Только что отметили 50 лет брака. Один ребёнок получил докторскую степень по математике в Колумбийском университете, второй два года проучился в колледже. После инфаркта и операции на открытом сердце он был болен, но не чувствовал себя больным: оставался так же активен, играл в теннис. «Я так занят другим, что некогда скучать по работе… Мне не скучно жить». В 70 лет он радовался жизни не меньше всех в исследовании.

Смысл истории, по Вайяну, не в том, что ещё один бедный сын иммигрантов разбогател. Уроки другие:

• он не стал пленником детства;
• дал детям то, чего не было у него;
• 50 лет любил жену;
• не чувствовал себя больным, даже когда болел;
• отдал построенное другим с благодарностью, а не с обидой.

Прошлое часто предсказывает старость, но никогда её не определяет.

Первые находки

В населении в целом до 80 лет доживает только треть тех, кто дожил до 60. В трёх когортах исследования из участников с высшим образованием, доживших до 60, до 80 доживут 70% — вдвое больше ожидаемого. То есть многие участники уже живут с тем долголетием и долгой пенсией, которые станут нормой для американцев, родившихся в 2000 году. Участники на 10–20 лет старше Вайяна, и он 30 лет пытается идти по их следам через минное поле. История Пирелли показывает: если смотреть внимательно, находятся скрытые подсказки, почему человек пришёл не туда, куда ожидали.

Главные выводы исследования к этому моменту:

• Обрекают нас не плохие события. Хорошую старость делают хорошие люди, которые встречаются нам в любом возрасте.
• Исцеляющим отношениям помогают способность к благодарности, к прощению и умение «принимать людей внутрь». Это метафора Вайяна: навсегда обогатиться тем, что полюбил конкретного человека.
• Хороший брак в 50 лет предсказывал позитивное старение в 80. А низкий холестерин в 50, как ни странно, — нет.
• Злоупотребление алкоголем — не связанное с несчастливым детством — устойчиво предсказывало плохое старение. Отчасти потому, что алкоголизм разрушал будущую социальную поддержку.
• Научиться играть и творить после выхода на пенсию и заводить молодых друзей взамен уходящих старых дают больше радости, чем пенсионный доход.
• Объективное физическое здоровье важно для хорошего старения меньше, чем субъективное. Болеть можно — главное не чувствовать себя больным.

В мире, где всё как будто решают гены, нужна надежда, что мы ещё можем меняться. Жизни участников — путеводитель: они позволяют предвидеть свою жизнь и строить её по правилам развития. Бенджамин Спок и исследователи, у которых он учился, научили матерей предвидеть развитие ребёнка и понимать, что можно изменить, а что надо принять. Книга пытается сделать то же для поздней взрослости. Как говорит Скрудж у Диккенса, путь человека ведёт к определённому концу, если с него не сворачивать; свернёшь — конец изменится. Проспективный характер исследования показывает, какие стороны жизни можно изменить, чтобы изменилась и сама жизнь.

Позитивное старение: первый подход к определению

Мнения о старости расходятся — от социологов до поэтов. Роберт Браунинг зовёт: «Старей со мной! Лучшее впереди». Его поддерживает известный писатель — участник исследования:

Вопреки всем ожиданиям, с возрастом я, кажется, становлюсь счастливее. Америке продали теорию, что молодость прекрасна, а старость ужасна. А мне понадобилось шестьдесят лет, чтобы научиться жить достаточно хорошо, делать свою работу и справляться со своими слабостями. Молодость для меня была горем: больные родители, война, бедность, муки освоения профессии, ошибочный брак, неуверенность в себе, выпивка и метания. Старость — это знать, что делаешь, уважение других, вполне здравая финансовая база, любящая жена и понимание: что не могу победить, то могу вынести.

Шекспир возражает: старость — «второе детство, полное забвенье: без зубов, без глаз, без вкуса, без всего». Старческий нарциссизм короля Лира у него невыносим. До Шекспира история Лира и Корделии кончалась счастливо — он переделал её под свой мрачный взгляд на старость. Даже в добром настроении он описывал старость как осень, когда на ветках, дрожащих от холода, почти не осталось жёлтых листьев.

Окончательного ответа нет: правы обе стороны. Старость бывает и несчастной, и радостной — всё зависит от того, на что смотреть. Ясно одно: позитивное старение — это живая реакция на перемены, болезни и конфликты. Возможен третий взгляд, не чёрно-белый. 55-летний поэт — участник исследования спросил: какая разница между человеком, который в последние минуты ухмыляется, будто говоря «а я выжал этот лимон досуха», и тем, кто бьётся за каждый вдох, пытаясь повернуть время назад ради незаконченного дела? «Чёрт его знает, но об этом стоит подумать». Разницу между хорошим и плохим старением он назвал «чувством праздника» — или, по-хиппарски, «Вау!»: «Жизнью надо наслаждаться!» Вайян просит: где бы в книге ни встречалось сухое «хорошее старение» — думайте «радость». Сердце говорит живее головы.

Путей к хорошему старению много, правильного нет. Но цель простая: как пройти дорогу после 80 так, чтобы потом радоваться, что прошли. Это главный вопрос книги.

Показывать дорогу должны очень старые люди. Браунинг, Шекспир, писатель и поэт из исследования писали о старости в 50–60 лет. Даже Пирелли всего 70. Литературный критик Малкольм Каули в 80 лет в книге «The View from Eighty» («Вид из восьмидесяти») сомневался в том же: Эмерсон написал эссе «Старость» в 57, Алекс Комфорт «A Good Age» — в 56, Симона де Бовуар «Старость» — в 60, Цицерон «О старости» — в 62. «Эти самозваные эксперты по старости знали литературу, но не жизнь». Вайян согласен. В идеале стоило бы спросить кого-то вроде 122-летней мадам Кальман: что остаётся, когда старик слишком слаб, чтобы дойти до собрания любимого общества, или слишком плохо слышит лекции? Но её никто не изучал. Поэтому Вайян опирается на 84-летнего участника из начала главы:

Позитивное старение — это любить, работать, узнавать то, чего вчера не знал, и радоваться оставшимся драгоценным минутам с близкими.

Устройство исследования

Исследование — редкость в медицине: оно намеренно изучало здоровых, а не больных. В нём объединены три когорты, за которыми непрерывно наблюдали 60–80 лет:

• 268 социально благополучных выпускников Гарварда, родившихся около 1920 года, — самое длинное в мире проспективное исследование физического и психического здоровья;
• 456 социально неблагополучных мужчин из бедных кварталов, родившихся около 1930 года, — самое длинное проспективное исследование развития взрослых «синих воротничков»;
• 90 одарённых женщин из среднего класса, родившихся около 1910 года, — самое длинное проспективное исследование развития женщин.

Проспективное — значит события записывают, когда они происходят, а не восстанавливают задним числом.

Гарвардская когорта (Grant Study)

Исследование начали врачи студенческой поликлиники Гарварда Арли Бок и Кларк Хит на деньги филантропа Уильяма Т. Гранта — изучать здоровое развитие. В пресс-релизе от 30 сентября 1938 года Бок писал: «Врачи традиционно имели дело с пациентами, когда беда уже случилась. Кафедра гигиены… предлагает пересмотреть этот подход и проанализировать силы, которые создают нормальных молодых людей… Нужен свод фактов вместо догадок. Нам всем нужно больше „делай“ и меньше „не делай“». Он и не мечтал, что в 2000 году участники всё ещё будут в деле.

Отбор шёл в три шага:

1. Из каждого курса отсеивали около 40% — тех, кто мог не справиться с учёбой (обычно средний балл первого курса C и ниже).
2. У оставшихся 60% смотрели медкарты и отсеивали половину — с признаками физических или психологических проблем.
3. Имена оставшихся 300 второкурсников каждый год передавали деканам. Те выбирали около 100 юношей, которых считали «крепкими» (sound).

За 1939–1942 годы отобрали 268 второкурсников. 12 выбыли ещё в колледже, 8 — за следующие полвека. Остальные 248 почти 60 лет (или до смерти) участвуют с удивительной верностью:

• анкета — примерно раз в 2 года;
• данные медосмотра — раз в 5 лет;
• интервью — примерно раз в 15 лет;
• жёны и дети рассказывают о своей жизни и о том, каким видят мужа или отца.

После зачисления каждого юношу примерно 8 раз интервьюировал психиатр: о семье, планах на карьеру, ценностях. Психиатры старались узнать их как людей, а не пациентов. Семейный работник Льюиз Грегори Дейвис собирала социальную историю каждого студента, а потом объездила всю страну, чтобы встретиться с родителями. В каждом доме она записывала историю семьи с характеристиками бабушек, дедушек, тёть и дядь, оценивала социальный статус, а у матери выясняла, как мальчик развивался в младенчестве и детстве и были ли в семье психические болезни.

Данные сначала писали чернилами в огромные кожаные гроссбухи и считали вручную. На перфокарты их перенесли только в 1965 году, на магнитную ленту — в 1975-м, в настольный компьютер — в 1990-м. В 2000 году все данные за 60 лет лежат в ноутбуке Вайяна.

Кто эти мужчины. В 1940 году в Гарвард шли не только богатые. Но участники почти всегда были белыми, а их бабушки и дедушки обычно родились в США. Старших детей среди них заметно больше нормы, левшей — 2% против 10% в населении. Когорту отбирали за умение реализовать свои способности или превзойти их — и большинство так и сделали. Четверо из 268 баллотировались в Сенат США. Беззаботных и зависимых, но столь же устойчивых студентов эта сеть не ловила — для них нужна была бы другая.

По деньгам выборка в основном привилегированная, но не целиком. В 1940 году у трети родители зарабатывали больше $15 000 в год, а у каждого седьмого отец — меньше $2 500 ($1,25 в час). Для сравнения: год в Гарварде стоил $1 500, медсестра получала $2 000 в год. У трети отцов было профессиональное образование, но половина родителей колледж не окончила. Почти половина студентов училась на стипендию и/или подрабатывала.

Вторая мировая война дала им общий опыт и позволила сравнить их с согражданами не только по учёбе. Из 268 по физическим недостаткам в армию не взяли 11 человек вместо статистически ожидаемых 77, по психиатрическим причинам — 3 вместо ожидаемых 36.

За редкими исключениями (вроде юноши, чей отец посреди Депрессии зарабатывал два миллиона долларов в год) гарвардцы поднялись выше отцов. После войны им помогли высокая занятость, дорогой доллар и солдатская льгота, которая почти гарантировала доступное образование после колледжа. И они были достаточно молоды, чтобы подхватить волну здорового образа жизни 1960–1980-х: бросить курить и заняться спортом в среднем возрасте.

В 47 лет средний заработок — около $105 000 в нынешних долларах. Но демократов среди них больше, чем республиканцев. В 1954 году слушания Маккарти одобряли лишь 16%, в 1968-м за сворачивание войны во Вьетнаме выступали 91%. Доходы и статус — как у корпоративных менеджеров, а машины-развалюхи, хобби, политика и образ жизни — как у профессоров.

Главное для книги: к 75 годам смертность гарвардцев вдвое ниже ожидаемой для белых мужчин их поколения и составляет три четверти от смертности их однокурсников. 60% доживут (или уже дожили) до 80 лет — против 30% белых американцев 1920 года рождения.

Городская когорта (Inner City): «неделинквентный» контроль Глюков

В 1939 году молодой профессор Гарвардской школы права Шелдон Глюк получил деньги на проспективное исследование: 500 подростков из исправительных школ и 500 подобранных им в пару школьников, у которых к 14 годам не было проблем с законом. Шелдон и его жена Элинор, известный социальный работник, повторно обследовали обе группы в 17, 25 и 32 года. Как и гарвардцев, их изучала междисциплинарная команда: врачи, психологи, психиатры, социальные исследователи, физические антропологи. Из этой работы выросли две классические книги криминологии: «Unraveling Juvenile Delinquency» самих Глюков (1950) и «Crime in the Making» Роберта Сэмпсона и Джона Лауба — через 44 года.

«Неделинквенты» — контрольная группа — несли те же социальные риски, что погубили их сверстников из исправительных школ:

• те же школы бедных кварталов и тот же IQ (в среднем 95);
• каждый четвёртый оставался на второй год два раза или больше;
• те же криминальные районы и то же происхождение; у большинства родители — иммигранты, у двух третей — из Италии, Ирландии, Великобритании или Канады;
• половина в детстве, как Пирелли, жила в откровенных трущобах;
• в половине домов не было ни ванны, ни душа — против 16% всех жилищ Бостона в 1940 году;
• половину семей знали пять и больше социальных служб, больше двух третей семей недавно жили на пособие.

Последний раз Глюки опрашивали эту группу в 1960–1962 годах. Тогда из-за нехватки денег выборку сократили до 456, исключив 44 самых младших. 15 лет связи не было, пока Вайян не нашёл деньги на новые интервью в 47 лет (около 1975 года). С тех пор, как он принял исследование от Глюков, мужчины, как и гарвардцы, заполняют анкеты раз в два года — последнюю получили в 2000 году, когда им было 68–74. Медосмотр тоже раз в 5 лет. Когда участникам было 60, исследование знало, живы или нет все 456, кроме двоих.

Женщины Термана

Женскую группу для сравнения с гарвардцами взяли из Стэнфордского исследования одарённых детей. Его начал в 1922 году Льюис Терман, профессор педагогики Стэнфорда, прославившийся тем, что адаптировал французский тест интеллекта Бине для США. Он хотел найти всех школьников городской Калифорнии с IQ 140 и выше. В начальных школах Окленда, Сан-Франциско и Лос-Анджелеса учителя называли 7% самых способных в классе. Терман индивидуально перепроверял их тестом Стэнфорд — Бине и так нашёл 1% городских школьников с IQ выше 135–140. Большинство родились в 1908–1914 годах.

Охват получился неполным. Проверив целые школы, Терман увидел, что нашёл лишь около 80% самых способных:

• учителя не замечали ум непривлекательных и застенчивых детей;
• детей из частных школ (Терман их не одобрял) и китайскоязычных школ исключили — так выпали одарённые дети из высших слоёв и американцы китайского происхождения;
• дети, для которых английский второй язык, рисковали выпасть из-за огромных этнических предрассудков учителей. Отец одной из женщин был поэтом, шахматным мастером, бывшим мэром своего города, три года учился после колледжа по профессии садовода. Учительница его дочери презрительно называла его «японским садовником».

Женщин Термана изучали почти 80 лет четыре поколения исследователей: сам Терман (1922–1956), Мелитта Оден (1956–1970), Роберт Сирс — сам участник исследования Термана (1970–1989), Альберт Хасторф (1990–2000). Анкеты — примерно раз в 5 лет, личные интервью — в 1940 и 1950 годах. Через 65 лет выбывание не из-за смерти или инвалидности — меньше 10%. Минус: регулярных медосмотров у женщин не было.

По характеру женщины Термана заметно превосходили одноклассниц в юморе, здравом смысле, упорстве, лидерстве и даже популярности. Замуж выходили так же часто, но здоровье у них было лучше: лучше питание и психическая устойчивость, реже головные боли и воспаления среднего уха. Их братья и сёстры умирали в детстве вдвое реже, чем у одноклассниц. К 80 годам их смертность, как и у гарвардцев, вдвое ниже ожидаемой для белых американок их поколения.

В 1987 году Вайян с женой Кэролайн отобрали для повторных интервью представительную подвыборку — 90 женщин из исходных 672 (в книге так; в сводной таблице — 682):

• 29 из 90 уже умерли;
• 21 не удалось увидеть из-за плохого здоровья или нежелания участвовать;
• опросили 40.

Средний возраст на интервью — 78 лет, как у гарвардцев на последнем обследовании в 1999 году. Кроме гораздо худшего здоровья по анкетам, 50 неопрошенных женщин, судя по данным, существенно не отличались от 40 опрошенных.

Сравнение трёх когорт

Возраст на последнем обследовании разный. Все женщины Термана — «старые старики» (old-old, 70–79). Треть гарвардцев входит в «старейших» (oldest-old, 80+). Из мужчин Городской когорты только половина перешла из «молодых стариков» (young-old, 60–69) в «старые».

По физическому упадку мужчины Городской когорты в 68–70 лет сравнялись по смертности с женщинами Термана и гарвардцами в 78–80. Большую часть разницы в здоровье объясняют четыре фактора: меньше образования, больше ожирения, больше алкоголя и курения. Если их учесть, гораздо более низкий социальный класс родителей, IQ и текущий доход роли не играли. Иначе говоря, здоровье 29 мужчин Городской когорты, окончивших колледж, в 70 лет было таким же, как у выпускников Гарварда в 70.

Внутри каждая когорта довольно однородна, а между собой они сильно различаются:

• у трети гарвардцев отцы — социальный класс I (врачи, успешные юристы и бизнесмены), у городских — ни у кого. У трети городских отцы — класс V (неквалифицированные рабочие меньше чем с 10 классами), у гарвардцев — ни у кого. Родители женщин Термана — в основном средний класс и квалифицированные рабочие (классы III и IV);
• средний IQ: женщины Термана — 151 (тест Бине), городские — 95 (тест Векслера — Беллевью), гарвардцы — по оценке 130–135 (армейский тест «Альфа»);
• образование отцов: 12 лет у женщин Термана, 8 — у городских, 16 — у гарвардцев;
• матери: у городских ни одна не училась в колледже; у трети гарвардцев матери окончили колледж — вдвое чаще, чем у женщин Термана;
• сами участники: у трети городских меньше 10 классов школы, а диплом после колледжа (graduate school) получили четверть женщин Термана и три четверти гарвардцев.

	Гарвардская когорта	Городская когорта	Женщины Термана
Год рождения (в среднем)	1921	1930	1911
Вход в исследование	1939–1942	1940–1944	1920–1922
Число в исследовании	268	456	682
Последний контакт	1999	2000	1988*
Умерли к последнему контакту	38%	37%	37%
Анкеты	раз в 2 года	раз в 2 года	раз в 4–5 лет
Медосмотры	раз в 5 лет	раз в 5 лет	не проводились
Белые	100%	99%	99%
IQ	около 130–135	95	151
Социальный класс большинства родителей**	I–III	III–V	II–IV
Диплом после колледжа	76%	2%	23%
Умерли к 70 годам	23%	37%	около 20%
Средний доход в 50 лет, в нынешних долларах	$105 000	$35 000	$35 000

\* 1988 — год данных, которые приводятся в книге; мужчин и женщин Термана изучают до сих пор.

\\ I — высший класс; II — верхний средний; III — средний; IV — квалифицированные рабочие; V — неквалифицированные рабочие или живущие на пособие (классификация Холлингсхеда и Редлиха).

Доход гарвардцев $105 000 в тексте назван для 47 лет, в таблице — для 50 (в книге так).

Как проверяли данные. Все три исследования опирались на интервью с участниками, их родителями и учителями, а также на публичные записи. Неясность, удалась ли жизнь, часто снимали несколько источников сразу. Вайян иллюстрирует мысли цитатами из интервью, но выводы почти всегда подкреплены более объективными данными. Поведение, а не слова, предсказывает будущее и отражает прошлое.

Пример. Жена отчима одного из городских мужчин рассказывала: раньше он «сильно пил, пил что попало», а теперь «покупает только маленькую бутылку вина в день», пьёт в компании, работе это не мешает. Проверка на месте показала другое:

• за пять лет до этого соцслужба отметила, что его уволили «вероятно, за пьянство», и что у него длинный список арестов за пьянство;
• служба защиты детей записала: «отчим обычно слишком пьян, чтобы проводить время с детьми»;
• за два года после интервью его ещё трижды арестовали за пьянство и дважды клали в государственную больницу из-за алкоголя;
• через пять лет после «маленькой бутылки вина» в свидетельстве о смерти написали: «цирроз и алкоголизм».

Так же — с нескольких точек зрения и в разные моменты — проверяли размытые, но важные оценки: теплоту родителей, поддержку в браке.

Главный общий вывод. Жизни всех трёх когорт раз за разом показывали: к хорошо приспособленной старости ведёт социальная одарённость — её ещё называют эмоциональным интеллектом. А не блестящий ум и не социальный класс родителей.

Ни одна когорта не представляет население в целом. Зато они сильно отличаются друг от друга, а внутри каждой много однородности. Поэтому сходства между группами и различия внутри них, вероятно, можно переносить на других белых американцев. Как полбуханки хлеба: не идеал, но пока это, пожалуй, лучшие в мире исследования развития взрослых длиной в жизнь. Примеров из Гарвардской когорты в книге больше, чем о женщинах и городских мужчинах: о ней больше информации. Но выводы по всем трём группам обычно совпадали.

Кто делает выводы

В книге много данных, но ещё больше — оценочных суждений автора. Поэтому Вайян считает честным рассказать о себе: он не может гарантировать, что его предубеждения не повлияли на наблюдения. Родился в 1934 году, окончил Гарвард и Гарвардскую медицинскую школу. Считает себя политически независимым, но за 44 года голосовал на президентских выборах только за демократов. Собирался стать психиатром в государственной системе, но увлёкся интервью с людьми в ремиссии шизофрении и бывшими героиновыми наркоманами, чьи истории болезни 10–50-летней давности сумел найти. Перемены в их жизни выглядели как созревание. Он понял: развитие взрослых существует, и изучать его стоит целой карьеры.

Как исследование росло вместе с автором:

• 1967. 33-летний психиатр приходит в Grant Study на 30-м году его существования. Гарвардцы как раз едут на 25-летие выпуска. На его глазах юноши из архивов превращаются в зрелых отцов подростков; в 47 многие «нормальные» мужчины на пике. Вместо патологии интересно изучать здоровье.
• 1970. Глюки, уходя на пенсию, назначают его одним из трёх хранителей своих архивов. Неблагополучные, но жизнестойкие «контрольные» — отличный противовес «сверхпривилегированным» гарвардцам.
• 1972. Повторно опрошены 100 гарвардцев в среднем возрасте 47 лет.
• 1974–1978. Повторные интервью с мужчинами Городской когорты на деньги Национального института злоупотребления алкоголем и алкоголизма — в том же возрасте, в каком он впервые видел гарвардцев.
• 1977. Книга «Adaptation to Life» («Адаптация к жизни») о взрослом созревании, мужчинам 55. Вайян тогда считал, что они перестали расти. «Что я знал? Мне было всего 43».
• 1980. Гарвардцам 60. Становится ясно: это уже исследование старения. Изучив «выздоровление» от того, что многие считали неизлечимым, — шизофрении, алкоголизма, героиновой зависимости, расстройств личности, — следующим шагом Вайян считает изучать, как люди справляются со старостью. Финансирование переходит к Национальному институту старения.
• 1985. Вайян понимает, что нельзя понять развитие человека, изучая одних мужчин, — меньшинство.
• 1987. С женой Кэролайн опрашивает женщин Термана (им 76–79) при помощи Центра Генри Мюррея в Рэдклиффе и Стэнфорда.
• Ещё через 10 лет, интервьюируя гарвардцев в 75–80, он по-настоящему понимает, чему учат три группы. Теперь он и сам получает пенсию.

Интервью и воодушевляли, и выматывали. О каждом участнике знали так много, что разговор напоминал возобновление старой дружбы. С теми, кому всю жизнь легко было любить, Вайяну было тепло — он радовался, что им так повезло. Те, кто всю жизнь боялся людей и не получал любви в ответ, оставляли его неловким и некомпетентным, выжатым и подавленным: будто он делал всю работу, а они только брали и ничего не давали.

Почему важно проспективное исследование

Ретроспективное исследование зависит от памяти. Проспективное записывает события, когда они происходят. Чтобы понять, как 80-летние образцы стали такими, нужно наблюдать их с юности. Причин шесть.

1. Видно тех, кто умер рано. Счастливых прадедов можно сравнить со сверстниками, которые умерли молодыми. Ранняя смерть — это Бог играет в кости, или многие такие смерти можно было предотвратить? Тех, кто умер рано, меньше любили, у них хуже было психическое здоровье? Или это только гены? Прежние исследования «хорошего старения» обычно начинались в 60–70 лет: ранние смерти в них невидимы. Ответы — в главе 7.

2. Не нужно полагаться на память. Гусеницы, ставшие бабочками, часто уверяют, что в юности были маленькими бабочками. В октябре 1941 года гарвардский студент писал о растущей враждебности Америки к Германии: «Я очень удручён. Война в Европе — не наше дело». А зимой 1966–1967 годов он полностью поддерживал военную политику Линдона Джонсона во Вьетнаме и осуждал сыновей за протесты. О своих публичных выступлениях против участия США во Второй мировой он начисто забыл.

3. Можно объективно показать фрейдовское вытеснение (repression). Фриц Лете (Fritz Lethe) второкурсником уверял, что в сексуальных теориях Фрейда нет правды, и хвастался, что порвёт с другом, если тот займётся сексом до брака. Психиатр отметил: «Не одобряя сексуальные отношения, Фриц откровенно очень интересуется ими как предметом размышлений». В 19 лет он ненавидел «подлых либералов» и рвал листовки Гарвардского либерального союза. И признавался: «У меня есть напор — ужасный. У меня всегда были цели и амбиции далеко за пределами практичного».

Потом он переписал свою историю. В 30 считал «ужасный напор» наследием матери — своей главной проблемы: «Всю жизнь я боролся с её властью… Моя цель теперь — не стать великим учёным, а радоваться работе с людьми». К 49 верил во Фрейда и добрачный секс, цели «подлых либералов» больше не презирал: «бедные мира — ответственность богатых». В 50 объявил: «Бог умер, а человек очень даже жив, и у него прекрасное будущее». И утверждал, что усомнился в религии и бросил ходить в церковь, как только поступил в Гарвард. Хотя второкурсником ходил на мессу четыре раза в неделю. В 55 Вайян прислал ему эти отрывки за разрешением опубликовать их в «Adaptation to Life». Тот вернул текст с короткой запиской: «Джордж, ты, должно быть, послал это не тому человеку». Он не шутил: он не мог поверить, что студентом был таким. Созревание делает лжецами нас всех.

4. Видно, что искажения памяти бывают полезными и творческими. Матильда Лайр (Matilda Lyre), одна из женщин Термана, в 78 лет на вопрос, хотела ли она стать врачом, с упрёком ответила: «Не забывайте, какой путь прошли женщины. Я даже не думала, что могу стать врачом». На деле в 14 лет она говорила сотрудникам Термана, что хочет быть врачом. В колледже училась на подготовительном медицинском. В 30 лет опросник профессиональных интересов Стронга назвал медицину самым подходящим ей делом. А ещё в детстве она мечтала быть астрономом, поэтом и учёным.

Но переписанная история лечила. В 20 лет сотрудник Термана написал о ней: «кажется, украшает всё, за что берётся». В Беркли она редактировала литературный журнал колледжа, входила в сборную по плаванию, совсем юной ездила по Калифорнии с лекциями и писала статьи. Потом гендерная дискриминация и Великая депрессия задавили её таланты. Взрослую жизнь она начала учительницей физкультуры на полставки в маленьком городке. Когда муж нашёл работу, пришлось уйти и оттуда: в 1930-х в Калифорнии учительница увольнялась, если муж получал работу, — школьных мест было слишком мало, чтобы давать два на семью. В 78 на вопрос, как она пережила разрыв между своим потенциалом и тем, что позволило общество, она ответила: «Я и не знала, что у меня есть потенциал… Мне надо было учиться готовить и растить огород». Её рассказ о жизни отчасти стал реконструкцией, которая сделала выносимой жизнь, придавленную предрассудками, Депрессией и бедностью маленького городка.

И у этой истории счастливый конец. В 30 лет тест Стронга показал, что ей подходит и музыка. Большую часть взрослой жизни она не давала этой стороне развиться — и наконец в 60 лет пошла учиться играть на скрипке. Чуть позже, после развода, лучшая подруга оставила ей в наследство прекрасную скрипку, и музыкальная карьера пошла в гору. Последние шесть лет бывшая безработная учительница физкультуры даёт сольные скрипичные концерты в Лос-Анджелесе и наслаждается этим. В 78 ничто не говорило, что новая карьера закончится. Вывод: жизни, искалеченные в развитии, могут кончиться счастливо; будущее стариков важно и интересно.

5. Есть время преодолеть стыд и сознательную ложь. Один участник объяснил: «Мои ответы были откровенными, но с задержкой. Когда что-то шло совсем не так, я пытался это подавить и в следующей анкете писал, что всё прекрасно. Но это давалось с усилием. И усилие убеждало меня, что с ситуацией пора что-то делать. Хотите знать, что со мной на самом деле происходит, — читайте следующую анкету или ту, что после неё. Необходимость взглянуть на ситуацию, выработать к ней отношение и на время её скрыть в итоге пошла мне на пользу».

6. Можно отличить причину от следствия — возможно, главное. На интервью Вайян часто заключал, что участники пили, чтобы лечить клиническую депрессию домашним средством. Они соглашались. Но два независимых психиатра изучили их записи по ходу жизни — один смотрел на алкоголь, другой на депрессию — и пришли к другому выводу. Признаки злоупотребления алкоголем обычно появлялись первыми, симптомы большой депрессии — позже. Как большинство людей с обеими проблемами, участники признавали депрессию, но не алкоголизм — и в воспоминаниях меняли причину и следствие местами. Проспективные записи вернули порядок.

Недостатки проспективных исследований

Дороговизна. Поэтому таких исследований мало. Цена — в четырёх валютах: деньги, удача, упорство исследователей и верность участников.

• Деньги. Фонды не любят продлевать финансирование «того же старого исследования», и многие многообещающие проекты умерли от финансового голода. Поддержка Гарвардского исследования развития взрослых 60–80 лет стоила миллионы долларов последовательных грантов примерно от двадцати источников.
• Удача. Джо Ди Маджо нужны были не только талант и упорство, но и редкое везение, чтобы успешно отбивать в 56 играх подряд. Исследованиям Термана, Глюков и Гарвардскому тоже понадобилось огромное везение, чтобы пережить капризы академии и финансирования — не только до зрелости участников, но и до их старости.
• Упорство исследователей. Многие исследования погибли от нехватки терпения или со смертью основателей. Это пережило всё благодаря терпению нескольких поколений руководителей.
• Верность участников — самое важное. Выбывание из проспективного исследования, как разбитый уникальный антиквариат, не восстановить. Низкое выбывание избавляет выводы от главного искажения долгих исследований — избирательной потери участников. У Гарвардского исследования развития взрослых самый низкий процент выбывания среди сопоставимых исследований в мире — кроме, возможно, шведского исследования Лундби.

Эффект ореола (halo effect). Знание прошлого человека искажает оценку его настоящего. Обычное вино на вкус совсем другое из бутылки с этикеткой Château Lafite, чем из кувшина с винтовой крышкой и надписью Thunderbird. Предосторожности:

• оценщики детства не знали будущего участников;
• оценщики настоящего не знали детства;
• оценщики не видели оценок друг друга;
• в исследовании работали около 30 научных ассистентов, и большинство делали независимые оценки до того, как сами становились предвзятыми.

Сам Вайян 30 лет руководит исследованием и знает прошлое участников, поэтому его суждения о настоящем этим сильно окрашены. По этой причине он редко сам ставил числовые оценки для базы данных.

Меняет ли наблюдение жизнь участников (эффект Гейзенберга)? Вайян как психотерапевт отвечает: «Увы, если бы изменить ход человеческой жизни было так просто». Если бы редкие наблюдения за человеком меняли его жизнь, интенсивная психотерапия была бы куда действеннее, чем есть. С электронами эффект Гейзенберга, может, и работает, но пристальный взгляд на летящую пулю не меняет её курс. Долгое наблюдение может исказить то, что мы видим, но не обязательно меняет самих людей.

Нерепрезентативность — последний и очень важный недостаток. Такие исследования всегда ограничены размером, историческим временем и составом. Участников отбирали за здоровье, законопослушность или ум — поэтому они показывают, как жизнь разворачивается в благоприятных условиях. Чему книга о довольно обеспеченных белых американцах, отобранных за психическое здоровье, научит человечество? Ответ Вайяна: чтобы понять нормальное биологическое развитие, климат и условия роста должны быть оптимальными.

• Случайная выборка из 10 000 жителей Земли была бы «репрезентативной» и «политкорректной», но такой разнородной, что не справились бы ни ум, ни компьютер. К тому же случайность — не норма и не здоровье.
• Биологи, в отличие от социологов и демографов, не изучают всех тварей Ноева ковчега сразу. Ферменты печени изучают на чистопородных крысах, генетику — на плодовой мушке, нейрофизиологию — на одном ганглии морской улитки.
• Нужно контролировать мешающие факторы. Например, инвалидность наступала с совсем разной скоростью у участников с 10 и с 16 годами образования. Чтобы изучать другие её причины, образование надо держать постоянным.

Вайян верит, что межкультурные исследования покажут: психическое здоровье в разных частях света различается меньше, чем кажется. Рацион нью-йоркского строителя, японского аристократа и австралийского аборигена выглядит совсем разным, но здоровый баланс основных групп продуктов в каждом примерно одинаков. Как бы то ни было, все три когорты нерепрезентативны, и к выводам автора стоит относиться осторожно. Читатель сам решит, где участники похожи на знакомых ему людей, а где — на незнакомые племена.

Ради чего книга

Несколько лет назад мудрый участник Тед Мертон (Ted Merton) написал Вайяну «колко, но сердечно»:

У вас такие замечательные архивы, а вам, похоже, мало интересно, как мы справляемся со старением. Вы спрашиваете, чего мы больше не можем, какие у нас политические взгляды, духовны ли мы, насколько плохо здоровье. Но я почти не вижу любопытства к нашей приспособляемости, вкусу к жизни, к тому, какая у нас старость и предсказуема ли она по тому, что было раньше. Вы будто хотите описать нарастающий упадок, а не изучить старение так же тщательно, изобретательно и энергично, как изучали нашу юность и молодость. Молодые всегда привлекательнее стариков, но не обязательно интереснее. Пусть мы уже бывшие — но разве исследование должно стать бывшим? Пишу, чтобы обратить ваше внимание на постоянный намёк, что наше будущее больше не важно…

Вся книга — ответ на этот совет. На реальных историях она даёт путеводитель к позитивной и интересной старости:

• главы 2–6 описывают процессы развития, которые делают старость живой;
• главы 7–10 разбирают ключевые составляющие последних двух десятилетий жизни: болеть, не чувствуя себя больным; вернуть способность к творчеству и игре на пенсии; обрести мудрость; развивать духовность;
• главы 11 и 12 подводят итоги.

Вайян хочет оставить читателю больше надежды на последние десятилетия, чем блестящая монография Симоны де Бовуар «Старость» или столь же блестящая и столь же безнадёжная шутка «Старость — не для слабаков».

Разницу взглядов хорошо видно на двух авторах. Дэниел Левинсон, когда ему было за 50, мрачно писал в «The Seasons of a Man's Life» («Времена года мужской жизни»): мужчина у порога 60 может «чувствовать, что все формы молодости… вот-вот исчезнут». Он боится, что молодость внутри умирает и выживет только старик — «пустая сухая конструкция без энергии, интереса и внутренних ресурсов» — «для короткой и глупой старости». А Бетти Фридан в 70 с лишним писала в «The Fountain of Age» («Источник возраста»): «Мы почти не думали о том, какие возможности даёт старость для новой любви и близости, осмысленной работы и дела, учёбы и познания, общности и заботы… Увидеть в старости продолжение развития человека — значит совершить революционную смену парадигмы». Книга даёт ясные доказательства в пользу этой смены парадигмы.

Примеры в книге подобраны так, чтобы отражать важное для многих участников. Имена — псевдонимы, опознавательные детали и места работы изменены. Ныне живущие участники дали разрешение публиковать свои замаскированные биографии.

Глава 2. «Зрелость — это всё»: социальное и эмоциональное созревание

Эпиграф — слова 78-летнего участника исследования Теда Мертона: «Во мне есть то, что показывает алхимию жизни, превратившую шлак в золото».

Три смысла старения

Вайян начинает с теста. Старение — это:

• а) упадок: после двадцати мы теряем миллионы клеток мозга в год;
• б) смена сезонов: соблазнительные светлые локоны девушки становятся любимым седым пучком бабушки;
• в) развитие до самой смерти, как у дуба или хорошего вина «Шато Марго»;
• г) всё перечисленное.

Верный ответ — «всё перечисленное». Упадок реален: живым из этого мира никто не уходит. Смена сезонов — сквозная тема книги: чем больше всё меняется, тем больше остаётся прежним. Эта глава — про третий ответ. Что происходит во взрослом развитии? Что 70-летние умеют лучше 25-летних?

Автор смотрит на вторую половину жизни с двух сторон: социальное созревание и эмоциональное созревание. На этих двух понятиях стоит вся книга. Универсальной теории взрослого развития пока нет, и Вайян не берётся её создать. Для социального созревания он опирается на Эрика Эриксона. Для эмоционального — на Фрейда и созревание непроизвольных способов справляться, они же защиты.

Почему взрослое развитие изучают так поздно

Предсказуемое развитие детей врачи и родители начали понимать только в XX веке. В XIX веке многие врачи считали детей маленькими взрослыми. Педиатрия как специальность появилась около ста лет назад. Родители плохо помнят вехи развития детей. Обойти искажения памяти помогли фотография, детские альбомы, карты семейного врача и проспективные исследования — те, что идут вперёд во времени. Благодаря Жану Пиаже, Нэнси Бейли и популяризатору Бенджамину Споку развитие ребёнка стало предсказуемым, как фазы луны.

Взрослое развитие до сих пор загадка. Расхожие мнения его отрицают:

• Игнатий Лойола: «Дайте мне ребёнка до семи лет, и я покажу вам мужчину».
• Уильям Джеймс: «У большинства из нас к тридцати годам характер застывает, как гипс, и больше никогда не размягчится».
• Фрейд: женщина к тридцати «часто пугает нас психической косностью и неизменностью».

Люди не перестают развиваться ни в семь, ни в 18 или 21 год, ни в тридцать.

Короткая история науки о взрослении:

• В Средние века и Возрождение интеллектуалы рисовали и описывали возрасты жизни, но в мистических, духовных и астрологических терминах.
• 1842 — Адольф Кетле первым из учёных предположил, что «человек рождается, растёт и умирает по определённым законам, которые никто как следует не исследовал».
• 1914 — отец американской гериатрии Игнац Нашер с трудом нашёл издателя для своей ключевой книги.
• 1922 — Стэнли Холл, основатель Университета Кларка и популяризатор слова «подростковый возраст», издал книгу «Старение». Продавалась она плохо.
• 1928 — Корпорация Карнеги основала в Стэнфорде первую лабораторию психологии поздней зрелости. Бюджет — 10 000 долларов.
• Научные общества геронтологии в США появились только после Второй мировой — когда атом уже расщепили.
• 1930-е — в Беркли Гарольд Джонс, Нэнси Бейли и Джин Макфарлейн начали первое в мире проспективное исследование развития личности детей. Основанный ими Институт развития человека напрямую повлиял на Эриксона.
• В те же годы психологи из Беркли Шарлотта Бюлер и её ученица Эльза Френкель-Брунсвик собрали 400 биографий и автобиографий обычных людей. Законы взрослого развития они искали ретроспективно — по воспоминаниям. Френкель-Брунсвик повлияла на будущих исследователей взрослого развития: Джейн Лёвинджер, Бетти Фридан, Дэниела Левинсона и Эриксона.

Лестница вниз и её опровержение

Бюлер и Френкель-Брунсвик видели взрослую жизнь так же, как немецкие народные художники 1600–1900 годов: ступени вверх до 50 лет, потом неумолимо вниз, к могиле. Френкель-Брунсвик писала: «Около 45 лет видны признаки упадка, и с ними начинается третий период — период регрессивного роста… Можно наблюдать спад, своего рода уход из жизни». На тест в начале главы она ответила бы «а». Как и Шекспир: «Мы час за часом зреем, зреем, а потом час за часом гниём, гниём».

Но её собственные данные противоречили этому пессимизму, хотя сама она этого не заметила:

• В поздней зрелости «актёр становится режиссёром, спортсмен — тренером».
• «Общительность в целом снижается, но именно в это время начинается благотворительность».
• В 25 лет 92% желаний направлены на себя. В 60 лет на себя — только 29%, на семью — 32%, на человечество — 21%.

Это тот самый узор, который Эриксон позже назовёт расширением социального радиуса и Генеративностью.

Эриксон: не лестница вниз, а путь вовне

Эрик Эриксон — датский студент-художник без высшего образования. В начале 1930-х через Анну Фрейд стал психоаналитиком. В 1934 году эмигрировал в Америку, в 1939-м через Гарвард и Йель попал в Беркли. В 1940-е работал с данными Института развития человека: «Исследование дало мне возможность проследить десять лет жизни примерно пятидесяти здоровых детей и потом кое-что знать о судьбе некоторых из них». Ещё полвека он продолжал наблюдать этих детей и их родителей. Вместе с межкультурными исследованиями это позволило ему заменить фрейдовские догадки здравым смыслом, опирающимся на антропологию.

Поэтичные фрейдовские стадии — оральную, анальную, эдипову и латентную — Эриксон перевёл в приземлённые: «базовое доверие против недоверия», «автономия против стыда», «инициатива против вины», «трудолюбие против неполноценности». В книге «Детство и общество» он первым из социальных учёных ясно описал взрослое развитие как прогресс, а не упадок.

По Эриксону, взрослый проходит последовательность стадий и живёт во всё более широком социальном радиусе. Жизнь после 50 — не лестница вниз, а путь вовне. Взрослые стадии: «идентичность против размытой идентичности», «близость против изоляции», «Генеративность против застоя», «целостность против отчаяния».

Лучшее эмпирическое подтверждение расширения радиуса дала Норма Хаан из Беркли. Она 50 лет наблюдала развитие личности в том же Институте развития человека и изучила после 70 лет тех самых людей, которых в детстве изучал Эриксон. У мужчин и женщин с годами очень значимо выросли три черты, и все три — социальные навыки:

• общительность — «компанейский», «вызывает симпатию», «тянется к людям», «первым шутит»;
• уверенность в себе — «к нему идут за советом», «продуктивный»;
• теплота — «тёплый», «сочувствующий», «оберегающий», «щедрый».

Гарвардское исследование позволило Вайяну проверить теорию Эриксона на данных. Оно работает как замедленная съёмка распускающегося цветка: наблюдатель стоит на месте и видит, как подростки становятся прадедами и прабабушками. Пример: участник Гарвардской когорты подростком любил «современный» джаз. К 50 годам он сменил джаз на классику и презирал увлечение детей «современным» рок-н-роллом. Ему казалось, что испортился вкус молодёжи, а его остался прежним. Прочитав всё его дело за один день, Вайян увидел: изменился он сам.

Как и Эриксон, Вайян считает, что последовательность взрослого развития можно понять через расширение социального радиуса. Брось камень в пруд — пойдут круги. Каждый внешний круг охватывает следующий внутренний, но не стирает его. Взрослое развитие устроено примерно так.

Пересмотр модели Эриксона

Первая поправка — термин. Слово Роберта Хэвигхёрста задачи развития научно точнее, чем «стадии» Эриксона. Во взрослом развитии стадия — только метафора.

Вторая поправка — порядок. Взрослое развитие у участников шло далеко не так стройно, как интеллектуальное развитие детей. У Пиаже переход на следующую стадию всегда требовал освоить все предыдущие. Взрослые задачи развития чаще последовательны, но не всегда.

Чтобы оценить развитие, Вайян смотрел, когда каждый участник впервые справился с той или иной задачей. В теории социальный радиус каждой задачи помещается внутри следующей. В его модели шесть последовательных задач; две из них — Укрепление в деле и Хранитель смысла — он добавил к восьми стадиям Эриксона.

№	Задача	Суть	Социальный радиус
1	Идентичность	отделиться от родителей	собственное «я»
2	Близость	взаимная, а не самовлюблённая связь с партнёром	партнёр
3	Укрепление в деле	дело, ценное и для общества, и для себя — как когда-то игра	мир работы
4	Генеративность	забота о следующем поколении	младшие, сообщество
5	Хранитель смысла	передать традиции прошлого следующему поколению, связать прошлое с будущим	культура и её институты — шире, чем при Генеративности
6	Целостность	мир и единство со своей жизнью и со всем миром	весь мир

Задача 1. Идентичность

Что это. До входа во взрослый мир подростку стоит обрести то, что Эриксон назвал идентичностью: чувство себя. Ощущение, что твои ценности, политические взгляды, страсти и музыкальный вкус — твои, а не родительские. Только после этого молодой взрослый может перейти к близости и выстроить тесную взаимную связь с партнёром.

Как устроено. Идентичность требует решить последнюю задачу детства — устойчиво отделиться от семьи, в которой вырос: социально, по месту жизни, экономически и идейно. Важно: это отделение рождается из того, что человек усвоил и сделал своей частью важных людей детства, — не меньше, чем из умения справляться с современной жизнью. Идентичность — не продукт эгоцентризма. Это не побег из дома и не брак ради того, чтобы вырваться из семьи. Сбежать из дома — действие. Знать, где кончаются ценности семьи и начинаются твои, — задача развития. В какой-то мере это отделение идёт всю жизнь.

Кто не прошёл. Среди участников, не обретших идентичности даже к 50 годам, были мужчины и женщины, которые так и не стали независимыми от родительской семьи или от опеки учреждений. В середине жизни они не могли посвятить себя ни работе, приносящей удовлетворение, ни прочной близкой дружбе.

Задача 2. Близость

Что это. Жить с другим человеком взаимозависимо, взаимно, преданно и с удовлетворением десять лет и больше. Молодому взрослому такая задача часто кажется и нежеланной, и невозможной. Сначала она требует расширить чувство себя так, чтобы включить в него другого человека. Когда близость освоена, она даётся легко, как езда на велосипеде.

Как это выглядело в исследовании. Несколько незамужних женщин Термана обрели близость с близкой подругой; иногда отношения были полностью без секса. У мужчин этим человеком почти всегда была жена. Отчасти потому, что лишь 2% Гарвардской когорты считали себя гомосексуалами (двое рассказали об этом исследованию только в 65 лет), а гомосексуальные мужчины Городской когорты выбыли из исследования. Внешне близость в разных культурах и эпохах выглядит по-разному, но «пара на всю жизнь» и «любовь как в браке» заложены в устройство многих теплокровных видов.

Задача 3. Укрепление в деле

Что это. Расширить личную идентичность до социальной — в мире работы. На необитаемом острове может быть хобби, но не дело: дело всегда включает других людей. Люди с тяжёлым расстройством личности часто всю жизнь не способны работать. Эриксон писал об этой задаче лишь вскользь и порой не отличал идентичность себя от профессиональной идентичности.

Критерии. По Вайяну, «работу» или хобби в «дело» превращают четыре критерия:

• удовлетворение (contentment) — работа нравится;
• вознаграждение (compensation) — за неё платят;
• компетентность (competence) — человек в ней умел;
• преданность (commitment) — он ей привержен.

Делом вполне может быть «жена и мать», а в последние годы — и «муж и отец».

Здоровый эгоизм. Со стороны Укрепление в деле часто выглядит эгоистичным. Но без такого «эгоизма» человек становится «бескорыстным» в плохом смысле: у него нет «себя», которое можно отдать. В «Кукольном доме» Ибсена Нора «эгоистично» уходит от мужа. Муж, который по-настоящему эгоистичен, требует, чтобы она заботилась только о нём и детях. Укрепление в деле никогда не оправдывает того, чтобы бросить детей, поэтому уход Норы — метафора, а не рецепт. И всё же, пока Нора не хлопнет дверью кукольного дома и не построит своё дело, ей не стать генеративным наставником для поколения своей дочери.

Задача 4. Генеративность

Что это. Явная способность бескорыстно направлять следующее поколение. Генеративность — это способность отдать «я», которое наконец сложилось после первых трёх задач. Близость — способность к взаимной зависимости. Генеративность — другая способность: быть в отношениях, где заботишься о младших и одновременно уважаешь их автономию. Генеративность (и лидерство) означает отказаться от большей части контроля, который родители держат над маленькими детьми, и научиться «держать некрепко».

Как проявляется. Генеративность — это строить сообщество. Смотря какие возможности даёт общество, это роль консультанта, проводника, наставника или тренера для молодых взрослых. Исследования показывают: между 30 и 45 годами потребность в достижениях снижается, а потребность в сообществе и принадлежности растёт.

Деканов, матриархов семейств и магнатов легко счесть продуктом голого честолюбия и детского нарциссизма. Но так мы не видим психосоциальных навыков, которые нужны, чтобы бережно отвечать за других взрослых. Чуткое лидерство выглядит самовозвеличиванием, пока не попробуешь им заняться.

Связь со старостью. Во всех трёх когортах освоение Генеративности в три раза повышало шансы, что восьмой десяток станет временем радости, а не отчаяния.

Задача 5. Хранитель смысла

Что это. Лучший образ этой задачи — мудрый судья. Эриксон тоже косвенно указывал на её важность, но раздал её части Генеративности и целостности. Генеративность и её добродетель — забота — требуют заботиться об одном человеке, а не о другом. Роль Хранителя смысла и её добродетели — мудрость и справедливость — менее избирательны. Справедливость, в отличие от заботы, означает не брать сторону.

Фокус. Хранитель смысла сохраняет коллективные плоды человечества — культуру, в которой живёт, и её институты, — а не только растит её детей. Такой бесстрастный взгляд пожилых иногда называют занудством, но это мимо сути.

Риск. По Эриксону, у каждой задачи есть внутреннее напряжение: близость против изоляции, Генеративность против застоя. У Хранителя смысла опасность — косность.

Чем отличается от Генеративности. Сохранять культуру — значит заботиться о радиусе шире своего ближайшего сообщества. Это важная разница. Сравните пристрастного, хотя и успешно генеративного Рональда Рейгана, назвавшего другую сторону «империей зла», и мудрого Авраама Линкольна, который изо всех сил старался залечить и простить раны гражданской войны.

• Генеративный человек заботится о конкретном человеке в прямых отношениях, обращённых в будущее: наставник, учитель.
• Хранитель смысла говорит от имени культурных достижений прошлого и ведёт группы, организации, сообщества к сохранению традиций.

Организаторы, судьи и попечители Олимпийских игр играют совсем другую роль, чем генеративные тренеры. И седины у них больше. Матриархи семейств, знатоки генеалогии, реставраторы старинной мебели — примеры Хранителей смысла. Хранители не выше тех, кто заботится. Разница лишь в том, что 70-летний обычно справляется с этой ролью лучше 30-летнего.

Бабушки и дедушки. Простой и универсальный пример расширения радиуса. Почти каждый знает 70-летнюю женщину, которая ближе, мудрее и чутче к внукам, чем была в расцвете сил к своим детям. Дедушкам нужны трости и вставные зубы, бабушкам — очки и слуховые аппараты. Но только они вызывают у внуков особое доверие и осмысленно учат их прошлому.

Задача 6. Целостность

Последняя из больших задач жизни. Эриксон описывал целостность как «переживание, которое несёт ощущение мирового порядка и духовного смысла. Как бы дорого за него ни заплатили, это принятие своего единственного жизненного цикла как того, что должно было случиться и не допускало замен».

Если добродетель Генеративности — забота, то добродетель целостности, по Эриксону, — мудрость: «Мудрость — это отстранённая забота о самой жизни перед лицом самой смерти. Она сохраняет и учится передавать цельность опыта, несмотря на упадок телесных и умственных функций».

Порядок задач — не закон

Некоторые люди, часто под сильным давлением, берутся за задачи не по порядку или за все сразу:

• Александр Македонский, генерал Лафайет, Наполеон и Жанна д'Арк в 20 с небольшим были вдохновляющими генеративными лидерами.
• Уильям Ослер, один из величайших врачей в истории, взялся за близость, только когда женился в 40 — уже после блестящей карьеры профессора медицины и став самым генеративным врачом своей эпохи.
• Бетховен прожил блестящую преданную карьеру, но близости так и не узнал.

Жёстких правил во взрослом развитии нет. И всё же обычно последовательное освоение задач подтверждено: у Женщин Термана и Гарвардской когорты — вплоть до Хранителя смысла, у Городской когорты — вплоть до Генеративности.

Мужчины и женщины. Различий много, но с годами оба пола проходят последовательность расширяющихся радиусов по Эриксону. Обзор трёх долгосрочных исследований женщин — Мичиганского университета, колледжа Миллс и колледжа Смит — показал: с 30 до 60 лет у женщин росли и Генеративность, и уверенность в своей силе и авторитете. Авторы нашли «свидетельства, что некоторые стороны благополучия женщин (позитивные отношения с другими, личностный рост) во всех возрастах несколько лучше, чем у мужчин, и ни одна не хуже». Долгосрочные исследования снова опровергают пессимизм Джеймса и Фрейда.

Оговорка. Ни одна стадия жизни не лучше и не добродетельнее другой. Взрослое развитие — не забег и не моральный долг. Это карта, которая помогает понять, где находимся мы и наши соседи. Оно добавляет нам «цельности» — от этого корня в английском происходит слово «здоровье» (wholeness → health). В старости много потерь, и они могут раздавить, если мы не продолжали расти за пределы себя.

Адам Карсон: шесть задач в одной жизни

Тридцать лет назад Вайян уже описывал участника Гарвардской когорты Адама Карсона — на примере идентичности, близости, Укрепления в деле и Генеративности. В 1997 году он снова проинтервьюировал Карсона и теперь показывает его путь дальше: от Генеративности к Хранителю смысла и к целостности.

Карсон стал врачом. Когда он учился в колледже, исследователи говорили с ним и с его отцом. У обоих были одинаковые нервные тики: оба навязчиво прочищали горло, отец то и дело чесал голову, сын — шею. Через полвека у Карсона не осталось ни одного отцовского тика. Это был зрелый 70-летний человек, вполне самостоятельный.

Идентичность. Отделение от родителей у Карсона затянулось. В 19 лет он ещё не отличал себя от них. Родители называли его образцовым ребёнком. Мать: «С самого рождения Адам был совершенен — в поведении, в честолюбии, во всём… Под его награды впору строить комнату трофеев… Эмоционально это самый зрелый молодой человек, какого я знаю». Отец признал, что с 16 до 18 лет «идеальный» сын «немного буянил». Он не знал и половины: Адам тайком купил мотоцикл, завёл череду романов и так хорошо танцевал, что думал бросить медицину ради профессиональных танцев. В 19 лет психиатр исследования описал его так: «Производит впечатление большой душевной энергии… эмоции живые, богатые, радостные, яркие».

Передышка от жёсткого контроля детства была короткой. К 25 годам Карсон во всём оправдал хвастовство отца: сын «ведёт спланированную жизнь… прекрасно держит эмоции под контролем». Гарвардская медицинская школа, интернатура в Массачусетской больнице, работа в Рокфеллеровском институте, затем преподавание и исследования в Гарварде. Карсон уверял, что предпочитает науку частной практике. Но врач исследования, которого Карсон-подросток восхищал, в 28 лет отозвался о нём: «на мой взгляд, человек не очень широкого масштаба». Танцы были идеей самого Карсона — от них он отказался. Наука была идеей отца.

Близость. Карсон женился в 22 года. Жена дала ему обычную, почти сестринскую близость. В 26 он писал: «Я дорожу браком больше всего на свете». Но аскетичная жена, которая подходила незрелой 26-летней «гусенице», преждевременно оборвала его поиск идентичности. В 29 лет антрополог исследования описал его как «долговязого, нескладного, юного и подросткового… зависимого от семьи… неуверенного и страшно озабоченного тем, чтобы следовать заведённому порядку». Психологические тесты: «поверхностный, пассивно зависит от обстоятельств… постоянно отвергает женщин и их сексуальность… ищет социально приемлемое, чтобы избежать личных чувств». Брак без страсти выродился в злые однообразные ссоры. К 38 годам Карсон был так подавлен, что думал о самоубийстве. Но осознавал он депрессию, как отметил психиатр, «не как эмоцию, а как усталость». То есть ещё не умел чувствовать свои эмоции. И всё же брак продлился 15 лет и по минимальным критериям исследования засчитывался как близость.

Укрепление в деле. Научных результатов у Карсона было мало, но и его карьера проходила минимальные критерии исследования. Вайян показывает, как четыре критерия видны в его словах. В 36 лет Карсон писал: «Я полностью бросил практику… работа почти целиком — наука [преданность]… работа приносит мне постоянное и растущее удовольствие, какого частная практика никогда не давала [удовлетворение]». Он стал доцентом с бессрочным контрактом в знаменитой медицинской школе [вознаграждение и компетентность]. Но знак признания — бессрочный контракт — радовал его мало: он продолжал меняться.

Генеративность. Вайян впервые встретил Карсона в 1967 году. Тому было 47, и это был другой человек. Разведён и снова женат. О первой жене вспоминал: «Мне казалось, она гремучая змея и вот-вот сделает какую-нибудь гадость». Он по-прежнему говорил: «Кажется, у меня хроническая депрессия». Но теперь депрессия была эмоцией, а не «усталостью». Усталым он не был: энергии было скорее слишком много — «у меня очень сильное влечение, и это тоже проблема» — и он красочно рассказал о недавних романах.

Он вернулся в частную практику. Бывший серый исследователь стал обаятельным клиницистом: эффектный кабинет с видом на реку Чарльз, учтивость, доброта, удовольствие от генеративного общения с пациентами. 33-летнему Вайяну он показался человеком очень широкого масштаба. Автор признаёт: и наблюдатель, и наблюдаемый — продукты взрослого развития. Вайян тогда ещё строил карьеру, а Карсон уже перешёл к заботе о более широком круге.

Изменились и отношения с отцом. В 28 лет Карсон говорил: «Я похож на него, но он лучше меня во всём». Тогда он упорно занимался наукой, которую отец прописал ему как путь к величию. Но сам отец, юрист, сидел не в башне из слоновой кости, а вёл блестящую частную практику в тесной работе с клиентами. В 47 лет Карсон перестал делать то, что говорил отец, и начал делать то, что отец делал, — погружаться в жизнь тех, кому служишь. Теперь его не сковывали отцовские наставления, а вдохновлял отцовский пример. Поведение гораздо важнее слов. Карсон понял: «Я создавал что-то своё и для себя». Лечить людей было для него «природным талантом», наука всегда давалась усилием.

Но дальше ближайшего мира его интересы не шли. Даже в 50 лет его кругозор заканчивался семьёй, пациентами и церковью. Бурные 1960-е в стране прошли мимо него. Прекрасный врач, но, возможно, не очень широкий гражданин.

Хранитель смысла. К 65 годам интересы Карсона вышли далеко за пределы лечения больных. Его занимали традиции медицины и их этическая основа. Как глава медицинского персонала больницы он освоил генеративную задачу ответственности за институт: приём больных теперь соперничал с администрированием, совещаниями и комитетами. Он снова учил студентов — но уже не молекулярной биологии своей юности, а тому, как наладить контакт с пациентом и собрать анамнез. Это часть медицины, старая как Гиппократ. Карсон стал Хранителем смысла.

Но за стенами своей больницы он участвовал в жизни мало. Он дошёл до той душной косности поздней зрелости, от которой молодые с воображением приходят в отчаяние. Главной заботой года он назвал проблемы с фундаментом летнего дома — и сам рассмеялся: «Не глубоко, не духовно и не медицински». Главной радостью года — «мы нашли, как починить фундамент». Планы на пенсию были такими же приземлёнными: больше ходить под парусом или продавать недвижимость. «Гольф, бридж, а там и маразм не за горами?» — снова посмеялся он над собой. Единственной надеждой, что он не скроется за воротами посёлка для пенсионеров, была епископальная церковь: там он возглавлял комитет по социальным вопросам и провёл симпозиумы о духовности в медицине и об этических дилеммах в уходе за больными.

В 70 лет Карсон нашёл молодого врача, передал ему практику и ушёл на пенсию. «Я не скучаю по больнице, — писал он, — потому что за четыре года до этого начал растить то, что полюбил». Этим садом стал Гастингсский институт — всемирно известный фонд медицинской этики. Страстную преданность пациентам Карсон сменил на такую же страстную преданность международной медицинской этике. Вместо починки фундамента он ездил по миру, продвигая её. Он меньше думал о «родном городе» и больше — о мире. Ещё он волонтёрил в местном экологическом форуме, отвечал за целый день программы «Экологическая философия» и четыре года почти полный рабочий день работал в местном экологическом движении: советы, курсы, тексты, выступления, выезды.

Главным его делом был сбор денег для Гастингсского института. Ради этого он сам выучил этику, фандрайзинг, бухгалтерию и компьютер. Он был, пожалуй, самым открытым новому знанию из всех 70-летних, с кем говорил Вайян: «Я знаю то, о чём мои ровесники понятия не имеют». И при этом бывший обладатель подростковых трофеев говорил: «Я всегда отдаю заслугу другим». 70-летние на такое способны. От пробирок в 27 лет ради слепого честолюбия — к заботе о планете в 77. Ещё до того, как Уотсон и Крик открыли двойную спираль, Карсон в Рокфеллеровском институте исследовал ДНК. Теперь остаток жизни он тратил на биоэтические правила ответственного обращения с ДНК — с джинном, которого помог выпустить. Без молодых не было бы прогресса, без старых — культуры.

Целостность. В 75 лет Карсон признал: тяжелее всего то, что он быстро устаёт. Возраст, метастатический рак простаты и химиотерапия часто его изматывали. Приступы усталости и печали — неотъемлемая часть старости, но они не исключают воодушевления и радости. С воодушевлением он рассказал, что познакомился с человеком, клонировавшим человеческий эмбрион. Теперь у него было время исследовать Новую Англию и ездить туда, где он никогда не бывал. Как в 18 и в 47 лет, в 75 он снова стал человеком «широкого масштаба».

Духовно он стал ближе к синтоистскому жрецу или шаману лакота, чем к деловитому старосте епископальной церкви, каким был в середине жизни: «Я не верю в личного Бога, но верю в некую Творящую Силу… Хорошо бы начинать с уважения, если не благоговения, к бесконечно творящему циклу жизни… а не к чуду отдельной жизни. Все живые существа имеют этический статус, не только люди… Каждый из нас рождён этой землёй, вскормлен ею и вернётся в неё». Далеко ушёл от фундамента летнего дома.

По Эриксону, одна из задач целостности — показать молодым, как не бояться смерти. Вайян спросил о раке. Карсон ответил: при любой внезапной боли не знаешь, «просто старость это или метастаз… но я фаталист: придёт — так придёт». Гормоны, сдерживающие рак, он назвал «устройством для самоубийства: если жена умрёт или мне станет слишком одиноко, я просто брошу лекарство и дам вырасти тысяче метастазов». Сказал он это шутливо — обыгрывая «тысячу огней» из речи президента Буша, — а не драматично или печально. В конце интервью он заверил Вайяна, что самое счастливое время его жизни — сейчас. Умирание не обязано рождать страх.

Заботясь о всей планете, Карсон не потерял способности к личной заботе. Когда на террасе его сада солнце село и похолодало, он прервался: «Я принесу вам свитер, Джордж, чтобы вы не сидели и не гадали, можно ли попросить свитер». Вайян снова понял, за что его любили пациенты.

Но, как у всех, освоение каждой задачи у Карсона было несовершенным: развитие — это оттенки серого, а не чёрное и белое. В конце интервью, как гордый ученик, всё ещё показывающий награды своим «родителям» из исследования, он вдруг сказал: «Давайте покажу экспонаты» — и смущённо принёс переплетённый в кожу том в шёлковой коробке. Там было не меньше ста писем благодарных пациентов. К его 70-летию жена тайком нашла их адреса и попросила написать. Письма были глубоко тёплые, часто с фотографиями. «Не знаю, что вы об этом подумаете, Джордж, но я их ни разу не прочёл», — сказал Карсон со слезами на глазах. И выпалил: «Не могу об этом говорить».

С одной стороны, награды теперь были человеческими, а не неодушевлёнными, и он знал, что они — ему, а не матери и не исследованию. С другой — Карсон умел быть хорошим другом другим, но с трудом позволял другим быть другом ему. Он не мог погрузиться в письма, которыми так дорожил. Даже в поздней зрелости он не до конца понимал, что горе не убивает и что лечит его только память об утраченной любви. Это слабость, общая для многих профессиональных целителей: не принимая свою потребность зависеть от других, такой человек лучше дружит сам, чем даёт дружить с собой. Признак его зрелости — теперь он позволял жене немного о нём заботиться. Но всё ещё старался быть независимым — и приносить свитера.

Карсон не был идеальным стариком, каким Вайян хотел его видеть, как не был и идеальным юношей из мечтаний родителей. В 1981 году его жена написала исследованию: «Для меня Адам — самый замечательный, терпеливый и внимательный человек, какого я встречала… очень щедрый. Я поражаюсь, какой он мудрый и здоровый человек. У него тонкое суждение и редкое понимание людей… Он столько отдаёт пациентам, друзьям и семье». Через 15 лет, согревшись в его свитере и зная Карсона 30 лет, Вайян с ней согласился.

Последние 30 лет жизни Карсона 2500 лет назад предвосхитил Конфуций: «В пятьдесят я знал веления Неба. В шестьдесят внимал им послушным ухом. В семьдесят следовал желаниям сердца, и желания мои не нарушали должного». Как покажут следующие три главы, освоение трёх задач — Генеративности, Хранителя смысла и целостности — критично для достойной и счастливой старости.

Эмоциональное созревание: защиты

Старость — не только праздник. С возрастом нервы проводят сигнал медленнее, реакции замедляются. 40-летние — плохие шорт-стопы в бейсболе, авиакомпании отправляют пилотов на пенсию в 60. После 75 глаза, уши, память и суставы начинают ограничивать жизнь. Пока Вайян писал эту главу, Адам Карсон умирал от рака простаты. Но всю жизнь мы лечим себя непроизвольными (бессознательными) способами справляться. И если мозг не поражён болезнью, в 75 мы используем их изящнее, чем в 25.

Разум и желание. Платон писал, что мудрый «возничий» должен уравновешивать двух коней — Желание и Послушание. Следующие две тысячи лет чем больше люди об этом думали, тем важнее становился принцип «разум над чувством, послушание над желанием». Кончилось это марксистской и скиннеровской верой в полное послушание и рациональность без эмоций. Долгосрочные наблюдения доказывают правоту Платона: игнорировать желание и эмоции опасно.

• Рациональное Просвещение Французской революции продержалось около года, потом начался ад.
• Дисциплинированный марксизм, десятилетиями игнорировавший «желание» жадного капитализма, тоже провалился.
• В выздоровлении от алкоголизма Анонимные Алкоголики с их «языком сердца» и мудрым юмором, по крайней мере спорно, эффективнее более рациональных когнитивно-поведенческих терапий.
• Сладкая эмоциональная свобода поколения Вудстока сработала не лучше угрюмой рациональности.

Нужна золотая середина Аристотеля и Платона — тонкий синтез страсти и разума. Этот баланс достигается не силой воли и не полицией, а непроизвольными, во многом бессознательными механизмами регуляции психики.

Проверка жизни на успешность — научиться жить без избытка желаний и приключений и без избытка осторожности и заботы о себе. Никто не хочет быть фанатиком здоровья, который ради жизни до ста лет отказался от гаванских сигар, скотча, французской кухни и наконец итальянской любви — и к 30 годам уже не понимал, жив ли он. Успешное старение — это радостно отдавать другим, когда можешь, благодарно принимать от других, когда нужно, и в промежутках быть достаточно жадным, чтобы развивать себя. Такой баланс даёт не только последовательность задач Эриксона, но и изящные бессознательные защиты, которые «делают из лимонов лимонад».

Незрелые защиты

Вайян называет относительно неудачные непроизвольные способы справляться незрелыми защитами. Их обычно связывают с подростками и расстройствами личности. Их можно переописать как «грехи» — поведение, которое общество осуждает.

Защита	Как работает	Как выглядит «грехом»
Проекция (projection)	непризнанные свои чувства приписываются другим	предрассудки, «коллекционирование обид»
Пассивная агрессия (passive aggression)	гнев обращается против себя — раздражающе и вызывающе	садизм, мазохизм, «назло маме отморожу уши»
Диссоциация (dissociation)	болезненное чувство заменяется приятным, как на сцене; у актёров бывает даже обаятельно, в жизни это называют «отрицанием»	запои, беспечность «а мне-то что?»
Отыгрывание (acting out)	мысли и чувства тонут в необдуманном поведении — вспышках гнева, импульсивных поступках	преступность, жестокое обращение с детьми
Фантазия (fantasy, шизоидная)	живые отношения заменяются воображаемыми друзьями — других это отталкивает	самопоглощённость, мастурбация

Все эти механизмы утешают в моменте и все в итоге оставляют человека в худшем положении, чем раньше.

Зрелые защиты

Подростковый возраст — расстройство, которое, будем надеяться, проходит само. Со временем незрелые защиты развиваются в более удачные — зрелые: сублимацию, юмор, альтруизм и подавление. Они выглядят и нравственными, и полезными; в главе 7 автор покажет их важный вклад в здоровое старение (подробный словарь защит и способ оценки — в приложениях B и C).

Здоровые 70-летние пользуются зрелыми защитами чаще, чем 20-летние. Фрейд с грубоватой прямотой шутил: «Молодая блудница становится старой монахиней». Иначе говоря, молодой распутный итальянский аристократ становится альтруистом святым Франциском Ассизским. Скрытый садизм пассивно-агрессивных розыгрышей может вырасти в зрелый юмор, который смеётся над своей бедой, а не над бедой жертвы. Подростки-придурки могут стать образцами зрелости.

Для такого созревания нужны: эмоциональное развитие, годы опыта, почти чудесная способность впускать других внутрь себя. И продолжающееся биологическое созревание мозга: его проводящие пути — особенно те, что связывают желание и разум, — созревают и после 40 лет.

Сублимация — психическая алхимия: детская боль превращается в шедевр зрелого художника. Пример попроще — участник исследования: «У меня влечение вдвое сильнее, чем у жены. Мы подстраиваемся, разнообразя ласки под друг друга. Мы считаем, что любовь — это искусство!»

Юмор позволяет смотреть прямо на болезненное. Он выражает чувство без неловкости для себя и неприятных последствий для других. Юмор требует той же тонкости, что карточный домик: «всё решает время». Безопасность юмора, как безопасность снов, держится на неподвижности тела: видим всё, чувствуем многое, но не действуем. Юмор чудесным образом превращает боль в смешное. Увы, многие карикатуры New Yorker и Punch молодым непонятны.

Альтруизм, когда он перерабатывает конфликт, — это удовольствие от того, чтобы давать другим то, что хотел бы получить сам. Жертвы сексуального насилия в детстве часто бездумно сами насилуют детей (отыгрывание). Но иначе — преобразующе — такие люди работают в приютах для женщин, переживших побои, в группах поддержки и на горячих линиях для жертв насилия.

Подавление (suppression), или стоицизм, лишено глубокой человечности альтруизма, сублимации и юмора. Психотерапевты часто считают его слабостью, а не силой. Но в умелом исполнении подавление похоже на хорошо выставленный парус: каждое ограничение точно рассчитано, чтобы использовать ветер страсти, а не прятать его. И стоик, и Поллианна «в отрицании» видят у туч серебряную кайму, но Поллианна оставляет зонтик дома. И вытеснение (repression), и подавление на время убирают желание из ума. Но назавтра, когда время придёт, помнит о нём только подавление. Поэтому Фрейд считал «признаком зрелости» отсрочку удовольствия (подавление), а не забывание (вытеснение).

Четыре зрелые защиты можно переописать как добродетели:

Защита	Как выглядит добродетелью
Альтруизм	поступать с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой
Сублимация	разрешать конфликт творчеством, прясть из соломы золото
Подавление	выдержка, терпение, умение видеть светлую сторону
Юмор	умение не принимать себя слишком всерьёз

Из такого поведения сделаны викторианские нравоучительные пьесы; это противоядие от нарциссизма. Зрелые защиты кажутся вполне сознательными — пока не попробуешь включить их нарочно. Если бы силой воли можно было всегда считать до десяти, прежде чем высказаться, и смеяться над своим уязвлённым тщеславием, жизнь была бы куда легче.

Сьюзан Уэллком: шлак, ставший золотом

Силой воли не повторить и позднего стиля жизни Сьюзан Уэллком (Susan Wellcome) из Женщин Термана. При первой встрече ей было 76 — обычная седая полноватая старушка в платье, висевшем, как ситцевый мешок из-под муки. К концу двухчасового интервью она превратилась в бабушку, о какой Вайян мечтал бы, а платье струилось, как наряд гавайской королевы. Неприметная вдова рабочего стала мудрой женщиной, которая заразила Вайяна и его жену воодушевлением насчёт старости. Она и была воплощением эпиграфа к главе.

Открытость миру. Между её гостиной и рабочей улицей Акрона была только незапертая сетчатая дверь. Все остальные женщины Термана, у которых побывали Вайяны, отгораживались от мира закрытыми посёлками, замками и сигнализацией. Уэллком жила на городской улице, как в хижине на Таити. Когда гости пришли, она говорила по телефону — и умудрялась внимательно слушать собеседника и тепло жестом приглашать незнакомцев войти. По гостиной бродили кошки, на каминной полке тикали старые часы среди множества фотографий. Эта первая минута стала метафорой её жизни: впускать мир внутрь и при этом помнить о своих нуждах и нуждах друзей. Следующему звонившему она объяснила, что вечером занята с местным оркестром и на ужин прийти не может. А утром в день интервью 76-летняя Уэллком уже успела сходить на выборы.

Детство. Её мать — одна из самых жестоких во всём исследовании. На вопрос, что бы она изменила, проживи жизнь заново (вопрос задумывали про другую карьеру), Уэллком воскликнула: «Были бы у меня братья и сёстры — и новая мать!» Мать не любила готовить и не учила дочь ни готовить, ни шить. Подавляла любую инициативу. Маленьких детей называла «вонючками». Единственный ребёнок, Сьюзан росла с верой, что мать ненавидит детей. Хуже всего было, когда мать сказала, что лучше бы её не рожала. В пять лет мать отдала её в водевиль и забирала весь заработок, а чтобы обойти законы о детском труде, заставляла говорить, что ей шесть. Воспитанная в фундаменталистской вере, девочка «знала», что танцы, ложь и гнев на мать — грехи. Мать подорвала у неё все три детские задачи развития: базовое доверие, автономию и инициативу.

Пассивная агрессия. Разумно решить такой конфликт ребёнок не может. Ранние годы Уэллком защищалась пассивной агрессией: победить мать она могла, только проигрывая сама. «Родители хотели, чтобы я была великой», — но радовать их она не собиралась, потому что «они не давали мне быть самостоятельной». Музыкальный ребёнок, танцевавший на профессиональной сцене, стал подростком, о котором учитель писал: «на редкость неуклюжа, чувство ритма слабое». Психолог Термана: «Никогда бы не подумал, что она хоть раз выходила на публику». Сверстники любили её дразнить. Пассивная агрессия и умаляет самого человека, и приглашает других его обижать.

У дочери была фотографическая память на музыку. Мать заставляла её играть на фортепиано, но не Баха, а только «красивые» вальсы Штрауса. Назло матери Сьюзан бросила фортепиано совсем: «Я хотела выйти из-под её юрисдикции!» В Беркли (её отец окончил только семь классов) она впервые в жизни стала плохо учиться. Медсестёр она считала «узкоспециализированными рабынями врача» — и всё же назло родителям ушла из Беркли в школу медсестёр. Вместо открытого гнева она плевала против ветра.

Три поворота в 20 лет. Три события перевели её непроизвольный способ справляться от бунтарского подросткового мученичества к зрелой эмпатии и терпению — то есть к альтруизму и подавлению:

1. Она нашла наставницу, с которой могла себя отождествить.
2. Научилась принимать гнев на мать как здоровое чувство, а не грех.
3. Вступила в любящий брак, продлившийся больше 40 лет.

Это три самых ценных катализатора созревания защит: впустить внутрь любимых людей, честно признать свои чувства и оказаться в надёжных руках.

В 1920-е наставниц у женщин Термана было мало: их матери только что получили право голоса. Но на вопрос о наставнике Уэллком без колебаний и с благоговением ответила: «У меня была учительница французского». Та ходила в её церковь и смягчала суровую веру, а ещё была портнихой, шившей без выкроек. «Французский и шитьё я знала гораздо лучше матери», — гордилась Уэллком. Учительница научила её готовить и поддерживала во всём, о чём мать предупреждала: «Ты можешь пораниться». Когда учительница умерла, мать не пустила дочь на похороны. «Мне было очень плохо», — просто сказала Уэллком. Но, укреплённая изнутри образом женщины, которая её по-настоящему любила, она ушла из ненавистной школы медсестёр и «взялась за музыку как за лекарство». Отвергнув материнское фортепиано, выбрала скрипку, чтобы играть в церковном оркестре и в ложе отца: «Я безумно влюбилась в скрипку». С ровесниками собрала струнный квартет.

Карсон и Уэллком. Семьи у них были противоположные: отец Карсона любил его неразумно, но слишком сильно, мать Уэллком не любила вовсе. И всё же обоим пришлось дорасти до середины взрослой жизни, чтобы признать своими «природные таланты» и освоить незавершённые задачи по Эриксону. В 30 лет ни у кого из них характер не «застыл, как гипс». На стандартный вопрос, как изменилось её душевное равновесие после 40, Уэллком ответила: «Раньше я жалела себя, а теперь нет».

Память о любимых. Посреди интервью она вскочила: «Картинки всегда всё проясняют» — и показала фото учительницы французского. В отличие от некоторых участников, она называла каждого человека по имени и иллюстрировала рассказ снимками. Гостиная была захламлена — но тотемами старых привязанностей. Зрелость отчасти в том, чтобы хранить память о прежней любви: держась за тех, кого любили, мы помогаем своим защитам лучше служить нам. Через полвека швейный стол, пюпитр для скрипки, фото и память об учительнице всё ещё наполняли комнату, а на журнальном столике лежали свежие номера журнала для лоскутного шитья. Шитьё учительницы жило дальше. В памяти мёртвые бессмертны.

Гнев признан. В 27 лет Уэллком удалили зоб. После операции у неё случилось прозрение: «Вместе с железой как будто удалили запрет на ярость к матери. Впервые я могла говорить с ней, не задыхаясь». Впервые она призналась себе, что детство было несчастным, что она ненавидела мать и чувствовала себя задавленной ею. С этого момента гнев смягчал уже не пассивная агрессия, а альтруизм. Злое мученичество превратилось в любящее служение.

Брак и материнство. Эмоциональный рост подстегнул и счастливый брак. В 29 лет она писала Терману: «Я всегда ставлю мужа и малыша на первое место. Я никогда не жалею себя… Я не была счастлива, пока не вышла замуж». В 40 признавала, что не реализовала свои способности, но «растить мальчиков — одно удовольствие». Биология течёт под гору: отдавать матери сводило с ума, отдавать детям — радовало. Свою одарённость она считала «даром Божьим», а благодарность почти всегда приятнее злобы или сожаления. Делом, в котором она укрепилась, стала роль домохозяйки.

Что держало брак 42 года? «Ну, мы любили друг друга». В прошлой анкете она писала: «Смерть мужа и через пять лет вызывает у меня слёзы. Но я стараюсь помнить 42 чудесных года вместе и жить дальше». Они ходили в походы и плавали на лодке, которую муж построил сам. Когда он ослеп, она каждый день читала ему вслух — и альтруизм превращал эту работу в игру: старая водевильная актриса с удовольствием изображала разные говоры героев.

Генеративность. В 44 года Уэллком вернулась в медсёстры — уже не в наказание себе, а из благодарности жизни. В 47 снова начала с удовольствием играть на фортепиано — «передавая дальше»: учила других женщин в своей гостиной на том самом фортепиано, за которое её сажали ребёнком. Ещё она играла для вечернего женского класса физкультуры, где, по её словам, в основном танцевали. Фортепиано и танцы перестали быть знаками эксплуатации и стали проводниками её Генеративности. Самый ясный пример её альтруизма — особый интерес к помощи женщинам в тюрьмах. Странно для медсестры, домохозяйки и музыканта, но понятно для той, кто 20 лет мечтала вырваться из-под материнской «юрисдикции».

Бильярдный стол. В 76 лет центр её гостиной по-прежнему занимал бильярдный стол мужа. В переработке горя его накрыли доской — получился стол для кройки и шитья. А по выходным шитьё убирали, и стол помогал ей находить новых «кавалеров»: она играла в бильярд с подростками из округи — теми самыми «юными хулиганами», от которых другие женщины Термана запирались на засовы. Иногда 76-летняя Уэллком их обыгрывала, но соревнование радовало её, только если становилось игрой. Сублимация позволяет выразить сильнейшие страсти — даже гнев, душивший тебя в детстве, — если превратить их в игру. Английское «compete» (соревноваться) происходит от латинского competere — «искать вместе».

Духовный рост. Альтруизм церковной работы был для неё так же важен, как сублимация через музыку, бильярд и шитьё. В детстве она принадлежала к так называемой «Христианской церкви». Католики в классе дразнили её за важничанье, а родители учили ненавидеть католиков. Проекция и предрассудки — неудачные защиты, как и религиозные круги, которые не пускают других. Как и Карсон, Уэллком видела зрелость в том, чтобы сменить религию детства на свою собственную — такую, что включает всех. Её социальный радиус расширялся.

В 15 лет она тайком сходила на службу в епископальный собор — пышная служба тянула её больше угрюмой фундаменталистской церкви. Когда за 30 она с мужем переехала в Акрон, Огайо, то приняла епископальное вероисповедание. Постепенно прошла путь от женского совета своей церкви до Экуменического совета Акрона и затем Экуменического исполнительного комитета Огайо, куда входило большинство христианских церквей штата. Она начала чертить духовные круги, которые принимают других. В комитете штата было девять человек, в основном священники. Уэллком была единственной женщиной и единственной без высшего образования.

Десять лет назад она начинала секретарём совета и ради экуменического движения научилась печатать на машинке — щедрый жест для выпускницы Беркли, где студентке учиться печатать считалось унизительным, опасным или и тем и другим. Потом секретарскую работу взял мужчина, а она стала редактором бюллетеня — и с гордостью дала гостям два номера, в одном из которых были две её статьи. Как и многие «термитки» (так называли себя женщины Термана), она мечтала стать романисткой, но теперь ей хватало роли редактора бюллетеня. Бильярдный стол служил и здесь: на нём она раскладывала экуменические рассылки.

Альтруизм — делать для других то, что нужно им, а не то, что хочется тебе. Хорошим романистом становится, может быть, один из миллиона. А эта недоучка из колледжа, домохозяйка из рабочей семьи и самоучка-машинистка после 60 имела длинный список публикаций и множество наград за экуменическую работу. Последний межконфессиональный диалог, который она организовала, был о том, как разные церкви почитают Деву Марию; её совет налаживал связи с Греческой православной церковью. Участие во Всемирном совете церквей она называла «моей скромной попыткой помочь залечить раскол длиной в четыреста лет. Это дало мне огромное удовлетворение». Она снова вскочила, чтобы показать фото священников, с которыми работала: «Мы все вместе ходим на японский ужин, потому что один из священников свободно говорит по-японски. Они мне как братья» — те самые братья, о которых она всегда мечтала.

Учиться у детей. Чему она научилась у детей? «Ой, многому. Такая радость — узнать, что они знают то, чего не знаю я». Сын Уильям собирался участвовать в кукольном спектакле. Она предложила сшить костюмы, а он ответил, что костюмы не нужны: он отвечает за свет. «И я подумала: он делает то, в чём я ничего не понимаю, — как чудесно!» От сына Марка, графического дизайнера, она многое узнала об изобразительном искусстве.

Взгляд на старость. Успешное старение, по её словам, — «не думать и не говорить о нём… Не люблю тех, кто красит веки. Никого они не обманут». Думать о старости ей некогда: «У меня слишком много дел». Болячки у неё были, но смысл в том, чтобы справиться с ними, а не чувствовать себя больной.

Богатство. Она уверяла, что денег у неё полно — хватает и на благотворительность: «Нечестно копить всё себе». Хвасталась, что даже получила возврат налога, потому что так много раздала. На деле её доход — только пенсия мужа по соцстраху и его пенсия университетского плотника. Но если впустить внутрь достаточно людей, легко чувствовать себя богатой. При скромном доходе её жизнь была полна приключений: она трижды съездила в Европу.

По той же алхимии у неё было десять детей: два сына, одна бывшая и две нынешние невестки, трое внуков и двое супругов внуков, с которыми она тоже близка.

Сеть людей. Кого она могла бы спокойно побеспокоить? (Этот вопрос часто ставил гарвардских мужчин в тупик.) У неё были близкие соседи с трёх сторон: один починил часы на камине, другой устроил фокусы, чтобы она развлекла соседских детей. Она сохранила подруг из Клуба матерей Акрона, который помогла основать, когда сыновья были дошкольниками; клуб собирался каждый месяц 40 лет. Как она заменяет умерших подруг? Заводит младших в женской группе церкви — и показала на каминные фото молодых «братьев»-священников. Грубо говоря, пожилых подруг ей заменили харизматичные мужчины средних лет и подростки-бильярдисты.

Вывод. Жизнь Уэллком показывает: зрелые 70-летние ещё умеют играть. При зрелых защитах внутренние конфликты разыгрываются в реальном мире, и эта игра меняет мир так, что вдохновляет других. Но созревание — не неизбежное следствие возраста. Засуха губит зреющую пшеницу, плохая пробка — бордо, травма голени — будущего победителя дерби. Чтобы состариться без несчастного случая, болезни или социальной катастрофы, нужна и удача.

Билл Ломан: когда защиты не созревают

Что происходит, когда защиты не созревают и человек обходит все задачи Эриксона? Созревание зависит от развития мозга, которое без помех идёт до середины жизни. Любое органическое повреждение мозга может разрушить или развернуть его вспять и навсегда оставить человека неуверенным юношей. В исследовании самыми частыми такими повреждениями были алкоголизм и большое депрессивное расстройство.

У Билла Ломана (Bill Loman) это был алкоголизм. В 57 лет он выбрал для интервью свою юридическую контору, а не дом. Выглядел моложе своих лет: красивый, с лёгкой улыбкой, говорил как жёсткий образованный нью-йоркский адвокат-процессуалист, похож на загорелого холёного политика. Несмотря на сжатые губы, в интервью было много юмора.

Но невозмутимость была социальной маской, а не зрелой защитой. Под ней — неуверенность, неспособность смотреть в глаза и впускать людей в свою жизнь. Вместо того чтобы получать удовольствие от разговора, он вёл себя как несчастный подросток на допросе: «Не пошёл бы в исследование, если бы знал, что оно так затянется». Всё интервью он вертел нож для писем в форме штыка — точил его и жестикулировал им, когда темы становились болезненными. Чувства он почти не называл; всё пропитывала грусть. При доходе в 20 раз выше, чем у Уэллком, он не брал отпусков, не участвовал в общественной жизни, не имел ярких отношений с женщинами. Ни разу никому не доверился. Как его однофамилец, коммивояжёр Вилли Ломан из пьесы Артура Миллера, при широком круге знакомых он к 60 годам «ничего не посадил в землю». Потому что никого не впустил.

Блестящий старт. Так было не всегда. Отец покончил с собой, когда в 1929 году разорился его бизнес. Но мать гордилась сыном, любила молодёжь и видела, что он ладит с детьми. Его брат, тоже участник исследования, стал генеративным и успешным. Детство — в настоящей виргинской усадьбе с белыми колоннами и видом на Голубой хребет; в Нью-Йорке у семьи был дом на 20 комнат, 16 слуг и 8 машин. С братом Ломан был близок, о матери говорил тепло. В интернате Святого Марка — старший староста и капитан футбольной команды. В Гарварде — избран в самый престижный клуб, окончил с отличием (magna cum laude). Характеристики в колледже: «богатство его не испортило», «уравновешен и очень привлекателен», «довольно зрелый».

На войне — тоже образцово. Три боевые звезды: Арденнская операция, форсирование Рура и Рейна. Командир: «Беззаветно предан, собран и хладнокровен в самых тяжёлых условиях… чувство юмора его не покидает». Произведён в старшие лейтенанты, затем в капитаны. Директор исследования о 25-летнем Ломане: «Вполне возможно, этот парень далеко пойдёт». После войны он окончил Гарвардскую школу права в лучшей десятой части курса, ушёл в корпоративное право в Нью-Йорке, был принят в лучшие клубы и проводил выходные за гольфом и бриджем.

Другая нить. С колледжа в его жизни шла другая линия: этот светский человек пил по выходным. В колледже у него бывали трёх-четырёхдневные «депрессии» — вероятно, связанные с алкоголем, — и мир казался ему «очень жалким местом». Психиатр колледжа назвал его «ненадёжным, небрежным, эгоцентричным, уклончивым». Учитывая сильное чувство долга Ломана, эти оценки, скорее всего, отражали реакцию психиатра на его пьянство. В армии, вспоминал он, «почти всё свободное время я пил и гонялся за женщинами». Пожалуй, самой большой ответственностью в его жизни была должность в 24 года, после Дня Победы в Европе: он заведовал всеми запасами спиртного американских войск в Европе.

В юридической школе он уже знал, что не может выпить одну рюмку без запоя, и разрешал себе пить только по выходным. К 30 годам сложился ритм: тяжёлое пьянство с пятничного обеда до вечера воскресенья, трезвость в будни и частые больничные — особенно по понедельникам — чтобы отойти от похмелья. Он сменил несколько нью-йоркских фирм — умеренно успешный, но несчастный судебный юрист. До смерти матери, когда ему было 60, он жил с ней — по крайней мере по выходным.

Задачи не пройдены. Близость, Укрепление в деле и Генеративность ему не дались. Работал он в основном на личных клиентов, перед которыми чувствовал ответственность и которых находил через родню или элитные клубы. Всю карьеру был недоволен, недостаточно предан делу и считал, что ему недоплачивают — то есть не выполнял критериев Укрепления в деле. В отличие от большинства юристов исследования, он работал только 40 часов в неделю и мечтал уйти на пенсию в 55. А несколько юристов исследования и в 75 счастливо работали. Ломан не участвовал в общественной жизни, не был близок с племянниками, мало жертвовал. Тем временем его брат — менее одарённый, но умеренный в питье — добился блестящей юридической карьеры, построил крепкую семью и активно участвовал в жизни общества.

С 20 до 30 лет, признавал Ломан, у него были «случайные связи с несколькими женщинами, но эмоционально я привязался только к одной или двум». В 30 он сделал предложение одной из них. Она отказала, но следующие четверть века они оставались близки — не живя вместе и не завися друг от друга.

Защиты откатились. С 20 до 30 лет защиты Ломана были относительно зрелыми. С 50 лет и до смерти — в основном проекция и пассивная агрессия, те самые незрелые защиты, от которых Уэллком со временем ушла. В 56 лет он признал: «Я отчасти живу с матерью… удивительная женщина». А причиной отказа подруги выйти за него назвал то, что та живёт со своей властной матерью. Такое перекладывание вины в исследовании засчитывали как проекцию. Под нажимом он допустил, что дело могло быть в его запоях. Как он ссорился с подругой? Сначала отрицал ссоры, потом, точа нож о брюки, буркнул: «Просто не приходил к ней пару недель». Когда ему было 53, «властная» мать подруги умерла, и подруга вышла за другого. Только через пять лет на вопрос «Какие удары ударили вас сильнее всего?» Ломан признался: «Свадьба девушки, с которой я был близок двадцать пять лет». До этого он скрывал эти отношения от исследования. На вопрос, к кому он обращается, когда несчастен, неизменно отвечал: «К себе». Другие участники делали исследование охотным свидетелем своих трудностей; альтруистичная Уэллком всегда была готова позвать на помощь соседей.

Узкий радиус. Всю его взрослую жизнь наблюдателей поражала узость его интересов. Самым большим удовлетворением он называл «решение исключительно сложного юридического вопроса» — например, выигранный спор о семейном трасте, сделавший богатых родственников ещё богаче. Дело было не в нехватке социальных навыков. В терминах развития Ломан так и не покинул материнского дома. Почти всегда навеселе, он жил под защитой загородного дома матери и закрытых клубов. Ни с кем не жил близко.

При доходе, дошедшем до 350 000 долларов в год, он жертвовал 1% — своему и так богатому интернату. Не брал отпусков, не завёл новых хобби или интеллектуальных интересов. Когда ему было 50, брат с грустью сообщил исследованию, что у Ломана не появилось ни одного нового друга. В 65 на вопрос «Какое занятие приносит вам больше всего удовлетворения?» он ответил: «Никакое». Он номинально возглавлял небольшую фирму, но к 67 годам она сжалась до одного юриста — его самого. Он был противоположностью Генеративности. И с годами ничего не делал, чтобы сохранить своё культурное наследие. Многие одинокие участники исследования опирались на крепкую связь с церковью; Ломан ходил в церковь раз в год — на Рождество с матерью. Злоупотребление алкоголем мешает найти духовное утешение.

Ход алкоголизма. После интервью 1982 года алкоголизм прогрессировал, но десятилетиями Ломан скрывал его от врачей. «Контролировать» питьё ему помогало «чувство долга, вбитое семьёй и школой Святого Марка… Нельзя просто всё бросить». К тому же алкоголизм бил не по печени, а по жизни:

• в 30 лет о его пьянстве уже тревожились он сам и подруга;
• в 40 — полиция (три вождения в нетрезвом виде с ущербом для других), мать и брат;
• к 50 ему понадобилась детоксикация;
• в 60 он регулярно выпивал 50 порций спиртного в неделю, а в запоях — по кварте (около литра) виски в день пять дней подряд, пока не становилось так плохо, что пить дальше он не мог;
• в 65 случился первый судорожный припадок от отмены алкоголя; после этого — многократные неудачные попытки бросить.

Конец. До самой смерти Ломан работал 40 часов в неделю: «На пенсии мне было бы скучно». Но работал он только потому, что не обзавёлся инструментами для пенсии. Он не умел играть. При сносном здоровье перестал бывать в клубах. Не умел творить. Не умел отдавать. Его круг общения неуклонно сжимался. Он не мог учиться новому — в отличие от большинства своей Гарвардской когорты, даже не начал осваивать компьютер. Его потери ничем не восполнялись. Среди друзей и родных не было ни одного человека, о котором он мог бы сказать: «близкие отношения, делим большинство радостей и печалей». Неудивительно, что настоящее он считал самым несчастным временем жизни.

Это видно и по отчётам его гарвардского выпуска. Последний раз он что-то рассказал о себе в отчёте к 25-летию выпуска — и подчеркнул военную службу, которую через десять лет назовёт самым счастливым временем жизни. Жизнь после 30 просто не стоила рассказа. С 30-го по 50-й отчёт — годы, когда большинство гарвардцев пишут о внуках, общественных обязанностях и заботах о мире, — Ломан не сказал ничего. К 55-му отчёту он был мёртв. Для него старение было только упадком. Как книга покажет ещё не раз, деньги мало связаны с успешным старением, а злоупотребление алкоголем — очень сильно связано с неуспешным.

Защиты — не патология

Понятие непроизвольной психической адаптации ввёл Фрейд в 1894 году. В отличие от многих его идей, схема «механизмов защиты» выдержала проверку временем. Но слово «защиты» не означает ничего болезненного. Защиты, даже неудачные, — краеугольный камень попытки приспособиться. Они ближе к опоссуму, который бодро и внимательно притворяется мёртвым, или к куропатке, которая изображает подбитое крыло, чтобы увести хищника от птенцов. Такие слаженные действия — признак здоровья. Это как непроизвольное изящество устрицы, которая из раздражающей песчинки делает жемчужину. Люди перед раздражителем тоже ведут себя бессознательно, но часто творчески.

Жемчуг выходит не всегда. Свёртывание крови останавливает носовое кровотечение, но может закупорить коронарную артерию. Иммунитет лечит грипп, но может атаковать колени и искалечить ревматоидным артритом. С психическими механизмами так же: неудачные защиты вроде проекции могут оставить человека в худшем положении, чем раньше. Поэтому то, какими защитами мы пользуемся, имеет далеко идущие последствия.

Насколько удачны наши защиты, не зависит от социального класса, IQ и лет образования. Не зависит от цвета кожи и образования матери. Изобретательность защит так же демократична, как сексуальная жизнь и умение играть в бильярд. Зато она очень сильно зависит от возраста.

Доказательство: защиты зреют с возрастом

Мысль, что проекция и отыгрывание могут созреть в альтруизм и сублимацию, появилась всего за последние 40 лет. Такое превращение видно только в проспективных исследованиях, которые идут через целую жизнь. Когда такие данные появились, стало ясно: во всех трёх когортах Гарвардского исследования защиты продолжали зреть до поздней середины жизни. Это подтвердили и другие исследователи:

• Роберт Маккрей и Пол Коста в Балтиморском лонгитюдном исследовании старения увидели устойчивую картину: с возрастом люди становились снисходительнее, бодрее встречали невзгоды, реже обижались и срывали досаду на других. То есть альтруизм рос, проекция убывала.
• Недавнее 60-летнее наблюдение той самой когорты Института развития человека в Беркли, которую Эриксон изучал в 1940 году, убедительно показало: психическое здоровье мужчин и женщин в поздние годы улучшается.

Гарвардская когорта до старости. У 67 гарвардских мужчин зрелость защит оценили около 50 лет (по интервью и анкетам) и около 75 лет (по анкетам и интервью). Оценщики разных возрастов не видели данных друг друга. За 25 лет:

• значимо выросли альтруизм и юмор;
• значимо снизились подавление (зрелая защита, которая резко выросла между юностью и серединой жизни), реактивное образование (reaction formation — промежуточная защита, как в шекспировском «Мне кажется, леди слишком усердно клянётся») и все незрелые защиты в целом — например, проекция и пассивная агрессия.

Общая зрелость защит:

Что произошло с 50 до 75 лет	Мужчин из 67
Явно выросла	19
Уже в 50 была настолько зрелой, что значимо расти было некуда	28
Осталась примерно той же	17
Явно снизилась	4

Из этих четырёх у одного была болезнь Альцгеймера, у двоих — алкоголизм, а один был так болен, что вскоре после интервью умер. Созреванию способов справляться мешает только болезнь, а не старость.

Итог главы

Жизни Адама Карсона и Сьюзан Уэллком показывают: старение включает процессы куда более живые, чем простое увядание. В 75 лет они умели то, на что большинство 25-летних не способны. Следующие четыре главы развивают тему социального развития и хорошего старения. Глава 7 покажет, как важно для здорового старения развитие эмоциональное.

Глава 3. Прошлое и насколько оно важно

Эпиграфы главы спорят друг с другом. Джозеф Конрад: «Горе тому, чьё сердце в юности не научилось надеяться, любить и доверять жизни». Роберт Браунинг: лучше любить и потерять, чем не любить вовсе. Вайян снова ищет правду посередине. Конрад прав: в старости тёплое детство — союзник. Браунинг тоже прав: потерянная любовь не пропадает.

Два пути, которыми детство влияет на старость

Первый путь — цепочка событий, запущенная в детстве. Ребёнок учится доверию, самостоятельности и инициативе. Из этого растут надежда, чувство себя и вера в свои силы. Они помогают строить отношения и находить поддержку, а те ведут к заботе о себе и богатой старости. Пророчество Конрада о «горе тем, кто не научился доверять» сбывается снова и снова. Психиатры говорят, что несчастливое детство ведёт к «оральности» во взрослой жизни. Вайян считает это метафорой: так выглядят голодные сердца, которые в юности не научились надеяться и любить.

Второй путь — отложенные эффекты, о которых пишет Браунинг. Глубокие детские привязанности из-за случая или трагедии уходят из виду. Через десятилетия память может вернуть их. Найти эту потерянную любовь и почувствовать за неё благодарность — очень целебно.

Как исследование оценивало детство

Чтобы избежать предвзятости, соблюдали четыре правила.

1. Оценщики не знали, как сложилась жизнь человека после юности. Иначе знание задним числом подсказало бы оценку.
2. Каждое детство оценивали минимум двое. Согласие между ними было отличным. Оценки подтвердил старший детский психиатр (приложение D).
3. Опирались не только на беседы психиатров с самими участниками в колледже (или в средней школе), но и на интервью с их родителями.
4. Оценки делали в 1970–1974 годах. Плюс: оценщики знали теорию детского развития, которая сильно продвинулась с 1940 года. Минус: детство мальчиков 1920–1930-х, выросших в строгих нравах, судили люди поколения Вудстока, воспитанные на мягких правилах доктора Спока.

Чтобы проверить этот сдвиг эпох, оценки 1970–1974 годов по Гарвардской когорте сравнили с оценками 1940 года. В двух третях случаев оценка «тёплое», «так себе» или «мрачное» детство совпала точно. Только в двух случаях оценщик 1940-х (родился около 1910 года) назвал детство тёплым (верхняя четверть), а оценщик 1970-х — мрачным (нижняя четверть). Ещё в двух — наоборот.

Чтобы личный взгляд оценщика на одну сторону детства не перевесил, оценивали пять сторон:

• тепло и стабильность атмосферы дома;
• отношения с матерью: насколько тёплые и ободряющие, насколько помогали базовому доверию, самостоятельности, инициативе и самоуважению;
• то же — с отцом;
• были ли братья и сёстры и поддерживали ли они его;
• хотел бы сам оценщик вырасти в таком доме.

Каждая сторона получала 5 баллов (отлично), 3 (средне) или 1 (плохо). Сумма — от 5 до 25 (подробнее — приложение D). Верхняя четверть — тёплое детство, этих людей назвали Любимыми (the Cherished). Нижняя четверть — мрачное детство, Нелюбимые (the Loveless).

Пример тёплого детства: судья Оливер Холмс

Счастливое детство часто передаётся через поколения. У судьи Оливера Холмса (Oliver Holmes) из Гарвардской когорты одно из самых тёплых детств в исследовании: 23 балла из 25.

Семья. В роду не было нервных и психических болезней. Тёти и дяди — медсёстры, учителя музыки, руководители YMCA. Родители были состоятельны, но тратили на себя мало: без прислуги, со скромной мебелью. Деньги шли детям — частная школа, дорогие уроки музыки и катания на коньках. Мать не заставляла молиться: «Религию надо учить примером, а не словами». В младшей школе Оливер часто дрался, дважды его сбивали без сознания, один раз камнем. Очнувшись, он успокоил родителей: «Слава богу, тому парню досталось сильнее». Вайян замечает: взрослому легче стать квакером, если в детстве родители принимали его напористость. Во время визита социального работника младшие братья играли в футбол прямо на гостях и целились в них из пневматических ружей. Мать спокойно взяла ситуацию под контроль. Социальный работник назвала её мудрой, умной и эмоционально спокойной.

Отец своим трудом оплатил медицинский институт и стал одним из ведущих хирургов-ортопедов США. Жена говорила, что коллеги не понимают, как он может так искренне переживать за пациентов. Сам Холмс описал отца как «щедрого и никогда не посягавшего на чужую индивидуальность». В 50 лет на вопрос «Когда вы были ближе всего с родителями?» он ответил: «Сейчас — как никогда». После юридической школы отец купил ему дом в Кембридже. Родители жили в 15 кварталах, родители жены — ещё ближе. Холмс говорил, что подарок отца был не давлением, а «отличной штукой»: они с женой рассматривали Филадельфию, Нью-Йорк и Вашингтон, но сами хотели жить в Кембридже. Вайян: собрать семью в одном месте в Америке конца XX века непросто, и тут явно помогли родители, которые не посягали на индивидуальность.

Человек. Интервьюер 1980 года, уроженка Вены, обычно скептически смотрела на белых англосаксов-протестантов Новой Англии. О 60-летнем Холмсе она написала: заботится о других, видит в людях хорошее, не теряя связи с реальностью; смеялся, на глаза наворачивались слёзы — весь спектр эмоций, и все к месту. Холмс видел в людях хорошее не через розовые очки, а так, как любящий родитель видит ребёнка. Трёхчасовое интервью с ним и женой обошлось без тени нетерпения, смеялись они от души.

Многие путают психическое здоровье со скукой. Холмс сочетал стабильность без занудства. В колледже он был в клубе дзюдо, в дебатной команде и в обществе пацифистов. Ездил не на Борнео, а снова и снова в Лондон, Париж и особенно на остров Блок-Айленд, где семья всегда проводила лето, — и каждый раз получал огромное удовольствие. В бридж 45 лет играл с теми же тремя парами. В колледже его описали как «цельного» и «прагматичного» — признаки будущих консерваторов. И при этом как «культурного», «красноречивого», «чувствительного» и «идейного» — признаки будущих либералов. Всю жизнь голосовал за демократов, но внуки учились в той же частной школе, что он и его дети. «Раньше я восхищался великими политиками — Вильсоном, Рузвельтом, Стивенсоном. Теперь больше восхищаюсь Моцартом и Бахом. Я стал скептиком насчёт политических перемен».

Брак. С женой Сесили они познакомились в третьем классе. Он влюбился в 11-м, она — на третьем курсе колледжа, но всех ухажёров сравнивала с ним. Поженились перед его отъездом на военную подготовку и, насколько видно за 50 лет наблюдений, жили счастливо. Вайян: долгий счастливый брак похож на успешное старение — это тяжёлая работа, нужны терпимость, преданность, зрелость и чувство юмора.

• Через 9 лет брака на вопрос о самом уважаемом человеке Холмс назвал жену.
• В 62: «Надеюсь, у всех будет такой брак, как у меня» — и заплакал.
• В 65: любовь «гораздо глубже, чем вначале», брак «необыкновенно счастливый».
• В 77: «Чем короче жизнь, тем больше я люблю Сесили».

Вайян не помнит гарвардского мужа, который говорил бы о жене с большей нежностью. На выборах в судьи она ему очень помогала. На шутливый вопрос, каково ему обедать дома, он ответил: «Жду выходных… Обожаю свои три дня с Сесили». Ездили вдвоём в Вермонт искать крытые мосты, ходили в кино. Он зависел от неё в любви, уверенности, суждениях, удовольствии и утешении, когда будущее неясно. Она от него — в преданности и умении её «выровнять». Вместе вели сад на Блок-Айленде, вместе покрасили все комнаты летнего дома. В июле–августе отдавали дом детям. Зимой жили в миле от них — как когда-то от своих родителей. Помогают ли дети с садом? «Мы не хотим, чтобы дети занимались садом. У них свои дела». Вайян: хорошие границы делают семьи близкими.

Как они ссорятся? Оба рассмеялись. Он уходит в глухую обиду: не выносит конфронтации, но в итоге они всё проговаривают. Она разряжает обстановку шуткой. Однажды она случайно облила его кофе, он обвинил её в умысле. В другой раз бросила в него ситом. «Я поймал». — «Неплохо поймал». Сито, замечает Вайян, мягче сковородки — и его легче поймать.

Дети. Чтобы хорошо стареть, надо учиться у следующего поколения. Что Холмс узнал от детей? От Джуди — стойкость и тепло: «если позволишь себе быть уязвимым, всё сложится», про любовь. От Джанет — что самодисциплина и творчество совместимы. От Марка, который служит в церковной миссии в бедном районе, — бескорыстный идеализм. Итог, как у хорошего юриста: «Стойкость от Джуди, творчество от Джанет, бескорыстие от Марка. Это не значит, что я им ровня». Холмс, любимый ребёнок, помнил: любовь течёт от родителей к детям.

Решения. Холмс сознательно опирался на эмоции и различал решения умом и решения сердцем. Интервьюер за 17 лет до этого заметил: когда ему трудно решить умом, побеждает эмоциональное решение. Вайян: настоящая мудрость требует, чтобы забота и справедливость шли рука об руку. Сам Холмс искал в мудром человеке «беспристрастность вместе со страстью».

Работа и здоровье в 78. Работал 40 часов в неделю: понедельник дома над документами, остальные четыре дня с 8 до 18, в пятницу иногда до 17. Июнь и сентябрь — сад на Блок-Айленде, в мае — поездка во Францию. В частной фирме он, бывший апелляционный судья, — «юрист для юристов». Образец — отец, который работал до 85. Признавал, что в 80 может уйти совсем. В отличие от большинства гарвардцев, назвал шесть близких друзей, с которыми делит радости и горести. Зарядка пять раз в неделю. Физически может всё, что хочет; кое-чего просто больше не хочет — теннис и сквош наскучили. Никаких лекарств. Ни одной ночи в больнице минимум 30 лет. Единственная проблема — простата, и о ней он шутил: «Врач восхищается её размером».

Когда простужается, говорит: «Я думаю, что умираю. Сесили в конце концов говорит, что я выживу». Сам признаёт: простуды приходят, «когда я слишком на себя давлю». Он легко признавал слёзы и гнев — и так же легко признавал, что побыть ребёнком (не инфантильным) целебно. Работал в 78, но не забыл, как играть.

Рецепт Холмса: «Разделяй любовь Сократа к поиску, зная, что ответа не найдёшь. Тренируй "серые клеточки" (Эркюль Пуаро). Работай и люби (Фрейд). Уважай планету и заботься о ней. Не живи прошлым — разве что в грусти, и то чтобы напомнить себе: проблемы, которые казались непреодолимыми, часто такими не были. Старайся не тревожиться о будущем. Ничего не кончено, пока не кончено».

Его жизнь кажется слишком хорошей, чтобы быть правдой. Вайян считает её, пожалуй, самой успешной в исследовании.

Что из детства предсказывает старость, а что нет

Лишь недавно исследования обычного развития продержались три десятилетия и больше — достаточно, чтобы проследить детей до зрелости, не говоря о старости. Проспективное наблюдение (когда данные собирают заранее, а не вспоминают задним числом) разрушило много любимых представлений. Задним числом взрослую судьбу всегда можно объяснить: в психологической биографии всё послушно встаёт на место. Подобрав нужные истории, Вайян может доказать что угодно — сумасшедшей тётей, холодной матерью, косолапостью или плохим районом. Все «знают», что детство влияет на взрослую жизнь. Но научные обзоры показывают: эти объяснения весят меньше, чем думали. На каждого Оливера Холмса, который их подтверждает, найдётся Энтони Пирелли (из главы 1: тяжёлое детство в бедности — и блестящая старость), который их опровергает.

Что не предсказало ничего:

• У лучших и худших по старению в Гарвардской когорте детство различалось мало.
• Если фиксировать заранее, а не вспоминать, то обгрызание ногтей, раннее приучение к горшку и даже классическая «холодная отвергающая мать» не предсказали ни психических болезней, ни плохой старости. Пример — Сьюзан Уэллком (Susan Wellcome) из главы 2.
• Порядок рождения, здоровье в детстве, разница в возрасте со следующим ребёнком и даже смерть родителя к 50 годам оказались малозначимы.
• К 18 годам родители почти всех мужчин, которые потом психически заболели, вспоминали у сына детские проблемы — фобии, сильную застенчивость. Но то же самое вспоминали 60% родителей тех, кто остался здоров.
• Сироты к 80 годам были так же часто счастливы и здоровы, как те, чьи родители с любовью смотрели на их выпускной.

Деньги. В поперечных исследованиях (срез разных людей в один момент) доход — один из сильнейших спутников успешного старения. В трёх когортах исследования куда важнее было эмоциональное богатство. Мужчинам помогали белая кожа и закон о льготах ветеранам (GI Bill). Финансовый успех скорее отражал психическое здоровье, чем класс или привилегии родителей. В Городской когорте то же самое. Высокий доход предсказывали хорошее психическое здоровье, умение справляться в детстве и во взрослости, тёплая дружба, отец, которым восхищались, любящая мать. Неблагополучная семья и отец на пособии будущий доход не предсказывали.

Главный вывод: то, что в детстве пошло хорошо, предсказывает будущее гораздо лучше, чем то, что пошло плохо.

Алкоголизм. Принято думать, что он вырастает из несчастливого детства. Но это вывод задним числом: алкоголики и их врачи винят мрачное детство. Проспективные данные показали, что память переставляет причину и следствие. Детство будущих алкоголиков не отличалось от детства тех, кто пил умеренно. Его иногда «переписывали» задним числом под теорию. А вот детство тех, у кого пили родители, было явно несчастливым.

Влияние мрачного детства слабеет со временем. Сравнили самых Нелюбимых и самых Любимых:

• в колледже — разница в адаптации очень большая;
• в начале средних лет — детство всё ещё значимо;
• в старости — тепло детства статистически незначимо.

Тёплое детство, как богатый отец, служило прививкой от будущей боли. Но мрачное детство — как и отец в нищете — не обрекало на несчастье ни гарвардцев, ни мужчин из Городской когорты.

Физическое здоровье. В средних летах детство, похоже, действительно влияло на тело:

В 53 года, Гарвардская когорта	23 Нелюбимых	23 Любимых
Хронические болезни (гипертония, диабет, болезни сердца)	больше трети	2
Умерли	4	0

Но связь не удержалась. К 75 годам качество детства почти не было связано с объективным здоровьем. В 80 лет 4 из 20 Нелюбимых гарвардцев попали в число лучших по старению — случайность дала бы 5. В Городской когорте на каждых 8 Нелюбимых, которые постарели плохо, приходилось 5, которые постарели очень хорошо. Конрад был прав не всегда.

Где Конрад оказался прав: четыре следа мрачного детства

Четыре находки подтвердили горькое пророчество Конрада. Нелюбимые:

1. чаще получали психиатрический диагноз;
2. с трудом умели играть;
3. не доверяли ни своим чувствам, ни миру;
4. часто всю жизнь оставались почти без друзей.

1. Психические болезни. Что мрачное детство предсказывает психические болезни, никого не удивит. Тёплое детство защищало от них, а это, в свою очередь, защищало от попадания в Умершие раньше времени и хронически больные. Из 56 гарвардцев с детством Любимых:

• депрессия когда-либо была только у 4;
• к 80 годам больными и несчастными себя чувствовали только 4;
• среди Умерших раньше времени оказались только 6 — втрое меньше, чем дала бы случайность.

Нелюбимые гарвардцы в 3 раза, а Нелюбимые из Городской когорты в 2 раза чаще Любимых умирали неестественной смертью: несчастные случаи, самоубийство, цирроз, рак лёгких, эмфизема от курения. Нелюбимые чувствовали, что никому не принадлежат, и не берегли себя.

К 50 годам 80 гарвардцев подходили под критерии психической болезни исследования (серьёзная депрессия, злоупотребление алкоголем или наркотиками). 40 из них — ровно половина — умерли к 75. А из 111 мужчин, на редкость свободных от душевных страданий, к 75 умерли только 12 — по словам автора, один из шести. Женщин Термана в эти сравнения не включали: объективных данных о их физическом и психическом здоровье не было.

2. Игра. Мужчинам с несчастливым детством трудно было играть и в 45, и в 65. Любимые в 5 раз чаще Нелюбимых занимались соревновательным спортом. Тоже в 5 раз чаще играли в игры с друзьями и, как Холмс, полноценно и с удовольствием отдыхали в отпуске.

3. Доверие к своим чувствам. Сильнее всего тёплое детство связывало с солнечной старостью одно качество: спокойное принятие собственной эмоциональной жизни. Недоверие и зависимость, привитые мрачным детством, мучили гарвардцев всю жизнь. Во взрослости они больше всех не доверяли самому исследованию. Хотя исследование почти ничем участникам не помогало, Любимые вроде Холмса неизменно считали его полезным.

В середине жизни мужчинам задали ряд вопросов «верно / неверно». Многие из них отличали тех, кто через 30 лет окажется Счастливыми-здоровыми, от Грустных-больных. Многие отличали тех, кого за 30 лет до этого отнесли к Нелюбимым, от Любимых. Восемь вопросов в 50 лет были сильно связаны и с прошлым, и с будущим — они соединяли детство со старостью. Ответ «верно» на все восемь означал неловкость с эмоциями.

Четыре вопроса — признак того, что человек слишком отгородился от чувств:

• Другие считали, что я боюсь секса.
• Брак без секса меня бы устроил.
• Мне было трудно приспособиться в сексуальной жизни.
• Иногда я чувствую онемение, когда должен бы испытывать сильное чувство.

Четыре вопроса — признак того, что свои нужды и чувства кажутся человеку слишком подавляющими:

• Иногда я думал, что глубина моих чувств может стать разрушительной.
• Иногда я боюсь, что измотаю людей.
• Люди обычно подводят.
• Иногда я чувствую, что сильно обременяю людей.

Те, кого за 30 лет до этого назвали Нелюбимыми, в 3 раза чаще отвечали «верно» на эти восемь вопросов, чем Любимые. Те, кто через 30 лет будет стареть хуже всех, — в 3 раза чаще, чем те, кто будет стареть лучше всех (приложение E).

Как семья даёт ребёнку право на чувства? Вайян не считает случайностью, что мать Холмса позволила младшим сыновьям шалить в гостиной. Совладать с агрессией так же тонко, как с сексуальной близостью. Это влияет на будущие задачи взрослой жизни — Близость, Укрепление в деле и Генеративность. И это задача не только для женщин:

• Мужчины из Городской когорты, которые к 50 не достигли Укрепления в деле, и те, кто к 70 оказался среди Грустных-больных, в 47 лет в 3–4 раза чаще говорили, что справляются с гневом взрывами или загоняют его глубоко внутрь.
• Три четверти мужчин из Городской когорты со стабильной работой и три четверти будущих Счастливых-здоровых в 47 лет описывали мягкие, сдержанные способы выражать гнев.
• Гарвардцы, которые так и не построили успешной и приносящей удовлетворение карьеры, тоже всю жизнь не умели обращаться с гневом.

Огромная разница — терпят ли родители и «держат» ли твою грусть, любовь и гнев, или обращаются с твоими чувствами как с плохим поведением.

4. Одиночество. Самая жестокая связь мрачного детства — с одиночеством в конце жизни. Любимые в 70 лет в 3 раза чаще имели широкую поддержку. В детстве у них были тёплые отношения с обоими родителями. Через 30 лет они казались обаятельными, общительными и энергичными. Через 60 лет были богаты друзьями. Дом одного из Нелюбимых был таким негостеприимным, что даже обаятельная сотрудница исследования почувствовала себя там нежеланной. В 47 этот человек, проживший в том доме первые 20 лет, признался: «Я не знаю, что значит слово "друг"».

Вызывает ли депрессия физические болезни?

Всем хочется верить, что душа управляет телом: что мозг влияет на иммунитет, что позитивные мысли помогут побороть опухоль и дожить в радости до 100. Цифры как будто это подтверждают:

• Из 62 лучших исходов в Гарвардской когорте только у одного мужчины была серьёзная депрессия до 50 лет. Среди самых больных и несчастных 80-летних серьёзная депрессия до 50 встречалась пропорционально в 15 раз чаще.
• Большая депрессия во взрослости развилась только у 4 Любимых, но у 11 Нелюбимых.

Но когда в дело вмешивается романтика, нужна особая осторожность. Связь — не причина. Подозреваемых много: сама депрессия, алкоголь, курение, плохая забота о себе, хронические болезни, несчастливое детство. Кто из них виновник, а кто случайный свидетель или сам жертва? Шестидесятилетнее проспективное исследование помогает разобраться.

1. Сиротство. У взрослых, рано потерявших мать, сиротство само по себе почти не дало долгих последствий. Исключение — когда та же наследственная болезнь, что убила мать, поражает ребёнка. То есть если сиротство и сказывается на старости, виноваты чаще гены, а не лишения.
2. Рак. Депрессия действительно связана с раком. Но чем тщательнее исследование, тем слабее доказательства, что депрессия — его первичная причина. Чаще всего с депрессией связаны рак лёгких и желудочно-кишечного тракта — органов, которые сильнее всего страдают от алкоголя и сигарет. А пьют и курят люди в депрессии часто.
3. Обращение к врачам. Человек с болезнью и депрессией чаще идёт к врачу — и связь депрессии с болезнью кажется сильнее, чем есть. Хорошее психическое здоровье, наоборот, позволяет болеть без явных страданий, без потери трудоспособности и без визитов к врачу. Если счастливые не ходят к врачу, откуда врачу знать, что они тоже болеют?
4. Обратная связь. Болеть — само по себе угнетает. А некоторые виды рака и инсульты левого полушария вызывают депрессию чисто биологически.

Вайян не утверждает, что разум не влияет на тело. Есть отличные исследования, которые показывают причинную связь депрессии с некоторыми болезнями. Он хочет посеять разумное сомнение: плохое здоровье в старости вызывает не депрессия как таковая. Главные виновники — сильное курение и плохая забота о себе, которые идут вместе с депрессией.

Переписывание истории

Иногда старость становится терпимой, потому что плохое забывается. Все люди всю жизнь перестраивают свою биографию, чтобы настоящее было стройнее. Со времён Платона старики уверяют, что подростками уважали родителей больше, чем их собственные дети уважают их. Иногда прошлое не важно, потому что это вымысел.

Женщины Термана. В 78 лет 40 из них спросили: «Дало ли вам общество честный шанс раскрыть свой потенциал?» 39 взяли на себя полную ответственность за свою часто задавленную карьеру.

• Одна неуверенно ответила: «Думаю, да. У меня были все возможности. Наверное, я ленивая». Её главной чертой в детстве было упорство.
• Другая считала, что раскрыла свой потенциал, — просто он «гораздо меньше, чем показало бы это исследование». IQ 154, одни пятёрки в Беркли, членство в Phi Beta Kappa, способность запомнить что угодно с одного прочтения. Окончила искусствоведение с отличием. Вместо своей карьеры работала медицинским секретарём, чтобы оплатить учёбу первого мужа в медицинском. Потом 10 лет — секретарём кафедры в Стэнфорде, за что получила пенсию 50 долларов в месяц.

Вайян уверен: ни с одним уборщиком-мужчиной в Стэнфорде так не обошлись. Но возмущение было его, а не её. В 40 лет такое избирательное забвение выглядело бы как отрицание. В 78 отказ искать виноватых защищал её от обид и жалости к себе. Жалобы в 78 не сделали бы мир менее сексистским. Жить сегодня всегда легче, если принять вчера. Но факт остаётся: общество обошлось с женщинами Термана плохо.

Мужчина из Городской когорты. В 67 лет его спросили, как родители за ним присматривали. Он с жаром рассказал: в обед ходил домой, мама ждала с горячей едой, час с ней — и обратно в школу. «Никаких дурацких автобусов и холодных обедов, как сейчас. Моя мама обо всём заботилась. Государство не беспокоила». Отсюда, по его словам, и неприязнь к либералам. Семья бедная? «Нет, скорее нижний средний класс».

Записи исследования говорят другое:

• в 1 год к семье вызывали Общество защиты детей от жестокого обращения: у мальчика рахит (болезнь от недоедания), «дом грязный и в беспорядке»;
• в 7 лет мать на пособии, многократно задержана пьяной;
• в 10 лет то же общество вызвали снова: «мать не даёт обед», «в доме хаос»;
• в 16 лет интервьюер записал, что родители постоянно жалуются, как мало им дают по пособию.

Избирательное забвение в 67 позволяло ему чувствовать контроль. Помощь либералов ему не нужна сейчас — и никогда не была нужна.

Возвращение потерянной любви

Вайян различает два вида потери. Обделённость (privation) — никогда не любить и не быть любимым. Она ведёт к психическим расстройствам. Утрата (deprivation) — потерять тех, кого любил. Она ведёт к страданию, а не к болезни: к слезам, а не к статусу пациента. Толстой писал: «Только люди, способные сильно любить, могут испытывать и сильные огорчения; но та же потребность любить служит для них противодействием горести и исцеляет их… Горе никогда не убивает».

В старости жизнь становится суммой всех, кого мы любили. Важно никого не растерять. Одна из задач второй половины жизни — раскопать и вернуть всех, кого любил в первой. Так прошлое влияет на настоящее.

О потере говорить легче, чем о том, как мы принимаем людей в себя. Поэтому психотерапевты иногда делают упор на нынешнее горе, а не помогают вспомнить прошлую любовь. Они забывают: работа горя часто больше про то, чтобы вспомнить потерянную любовь, чем про то, чтобы попрощаться. Мозг приматов устроен так, чтобы удерживать любовь, а не отпускать её. Никто, кого мы любили, не потерян полностью — это и благословение, и проклятие памяти. Горе ранит, но, если нет внутреннего конфликта, не делает больным. Как река обнажает погребённые пласты, так жизнь со временем может вымыть спасительные воспоминания о любви, которые прятались под болью, обидой или незрелостью.

Марта Мид: археология прошлого через стихи

Марта Мид (Martha Meade), одна из женщин исследования, после 65 стала «археологом» своей жизни с помощью психотерапии и поэзии. Социальный работник и психотерапевт, автор книги о психотерапии. На интервью она отправила мужа наверх. В 75 жёны часто были на удивление властными и независимыми, а мужья, наоборот, звали жён на интервью для поддержки.

Мид легко смеялась. Чем дольше Вайян её слушал, тем меньше её речь казалась сбивчивой и тем больше он видел тонкого и очень умного художника. Психологически здоровой её не назовёшь, но радость, смех и увлечённость были на месте. После многих часов терапии она интересовалась своим внутренним миром, но не была зациклена на себе: ей были так же интересны успехи друзей, уязвимость мужа, чему её научили сыновья и пациенты. Свои долгие душевные страдания она умела не принимать всерьёз.

На вопрос о самой ответственной должности она воскликнула «Ха!» — поймала Вайяна на попытке поставить её в иерархию. «Главное достижение моей жизни — свобода быть собой. Я начинала мышью». В детстве её роль в семье сделала её зависимой и покорной: «Я не могла позволить себе оттолкнуть взрослых, от которых зависела. Не могла сказать или сделать ничего, что их рассердит. Я всё время шла по канату, стирая в себе всё, что могло нарушить равновесие». Злиться ей не разрешалось. Обидев мать, она должна была вымаливать прощение.

Ей повезло с мужем — убеждённым «феминистом». Он гордился её успехами и вёл семейный бюджет. Без него, говорила она, её достижения были бы невозможны: «Мне его поднесли на блюдечке». Вайян: супруг может залечить неблагополучное детство — и у женщин, и у мужчин.

Психотерапия помогла ей осудить мать за то, что та сделала её мышью. Мид обнаружила, что её фобии и панические атаки вызывает нарастающий гнев. Панику отступить заставил не прозак, а умение свободнее выражать чувства.

После пенсии она собиралась рисовать, а стала писать стихи. Прошла курс «семейной скульптуры» (вид психодрамы) и переложила свою семейную скульптуру в стихи: «Это был мой второй анализ». В этой картине мать, отец, сестра, она и кошка — на одиноком острове в Тихом океане, ей семь лет. Теперь, когда накатывала тревога, она писала стихи, заучивала их и читала себе, если просыпалась ночью в тревоге. По её словам, симптомы ушли благодаря стихам, а не терапии.

Она только что написала стихотворение о матери, умершей 10 лет назад. Те, кто знал мать долго, начинали её ненавидеть. В семье все злились на всех. Больше всего Мид мучила двойственность собственных чувств к матери. Рассказывая, она на миг замолчала — это было похоже скорее на художника в момент творчества или пациента в глубокой терапии, чем на простое горе.

С одной стороны — ярость: мать не терпела в ней никакой агрессии и напора и сделала её мышью. С другой — глубокая связь. Мид вдруг вспомнила двух женщин, которые говорили: её мать была особенным человеком, ходила «как королева», у неё были «любящие глаза», ей стоило прославиться. «Моя мать не знала себе цены». Отца Мид обожала, но подруги замечали, что он сдерживал мать. Старейшая школьная подруга Марджери тоже называла мать особенной; все выжившие школьные подруги восхищались ею. История жизни Мид менялась на глазах у Вайяна.

Мид с гордостью рассказала, что мать обожала Торо и Эмерсона и читала очень современные книги — например, о «пробном браке». Чем больше она вспоминала, тем больше проступали любовь и восхищение. «Мы очень похожи, но я бы никогда в этом не призналась». После смерти матери она не могла прикоснуться к её вещам. От горя или от двойственности? «Чтобы ответить, мне надо прожить ещё сто лет».

Разговор наполнял её энергией и радостью. С возрастом, говорила Мид, качество жизни снизилось, но есть «много компенсаций… Это самые счастливые годы моей жизни». Её настроение за последние полгода? «Очевидно — я была счастлива». В её анкетах с 10 до 70 лет таких признаков почти не было. Вайян предполагает: свою роль сыграла возможность наконец открыто признать любовь к матери — и к себе.

Тед Мертон: возвращение любви через болезнь, память и родословную

Тед Мертон (Ted Merton) — тот, кто в главе 1 напомнил Вайяну, что старики «интересные». В 18 лет он сказал исследованию: «Жаль, что с 5 до 12 лет семья была со мной так ужасно строга… С папой мы никогда не ладили. Он не сделал ничего, что, по-моему, должен делать отец… Мама не восполнила недостатков отца. Она увиливает от фактов — пусть ваш интервьюер попробует её прижать».

Так и вышло. Мать описала семейную жизнь как «счастливую и дружную». Интервьюер Льюиз Грегори назвала её одним из самых нервных людей, кого она встречала, и «мастерицей самообмана». Через 30 лет детский психиатр отнёс детство Мертона к самым мрачным в исследовании. В 46 Мертон написал: «Я не любил и не уважал родителей. Подруга, увидев их, поразилась, какие они ограниченные и поверхностные». Ещё через 30 лет: «Их самоуважение держалось на показухе. В гостиной стоял рояль Steinway, на котором ни один из них не умел играть».

О нём заботились неправильно. В школу его возили сменявшие друг друга шофёры, играть с соседскими детьми часто не пускали. Но сами родители о нём не заботились: до 6 лет он ел один в игровой комнате. С 13 лет он остро чувствовал, что надо вырваться из этой хватки. Будь Конрад всегда прав, в 76 Мертон не стал бы сердечным другом Вайяна и не помог бы ему смотреть на старость светлее.

Перелом в 33. Ещё на больничной практике Мертон заразился туберкулёзом в скрытой форме. Через семь лет, после расторгнутой помолвки, он на 14 месяцев попал в госпиталь для ветеранов с туберкулёзом лёгких. Для большинства молодых людей это катастрофа. Мертон назвал это «годом в постели»: «Было здорово. Я мог год лежать, делать что хочу, и мне это сходило с рук». Позже признался: «Я был рад заболеть. Мои неудовлетворённые потребности в зависимости нашли приемлемую гавань». Болезнь стала для него чем-то вроде религиозного перерождения: «Кто-то с большой буквы обо мне заботился. Я одно время думал, что свихнулся, но в католической церкви это называется благодатью».

Через 10 лет после болезни детский психиатр, не знавшая, как сложилась его жизнь, оценила детство Мертона. Одно из самых мрачных в исследовании — с одним исключением: до 5 лет он был близок со своей няней. Психиатр предположила, что когда-нибудь эта няня станет для него источником силы. Вайян считает, что целебная роль «года в постели» была в том, чтобы вернуть Мертону связь с теми, кто когда-то о нём заботился. В 34 Мертон встал с постели, как Лазарь. Стал самостоятельным врачом, женился, стал ответственным отцом и руководителем клиники. Вынужденная болезнь с 33 до 34 лет запустила за следующие пять лет освоение Близости, Укрепления в деле и Генеративности.

Найденная Перл. В книге Вайяна «Адаптация к жизни» (Adaptation to Life) Мертон выведен как Годфри Майнот Камиль (Godfrey Minot Camille). В 66 он написал: тот, кто говорил о его привязанности к няне, ещё не знал о Перл. Её он заново открыл во время психоанализа в 1981–1982 годах, идя по цепочке ассоциаций к морскому ушку и перламутру, которые были для него очень заряжены чувствами. «У меня есть основания думать, что она была тёплой, заботливой женщиной». Мать называла её «Перл-замарашка». «Я также знаю, что очень любил своих учителей. Некоторые из них тоже обо мне заботились. Меня отправили в школу получить правильное образование, а я научился правильно любить».

Позже он написал: важно ли снова найти любовь — или возможность снова и снова праздновать связь, которая держит? Его образ — пустая винная бутылка, ставшая подсвечником. Вино — первое тепло жизни. Когда оно выпито, остаётся холодное пустое стекло. Но память снова зажигает свечу, и бутылка превращается в другой предмет — с новым теплом. Ранняя любовь «теряется», потому что её принимали как должное и никогда не перебирали в памяти. Воспоминание и пересказ делают её всё более зримой и настоящей.

Вишнёвая ветка. Мертон продолжал добывать надежду и силу из таких «пустых бутылок». В 65 он вспомнил отца, у которого «эмпатия была не сильной стороной». Мальчиком он залез на вишню посмотреть на цветы, сорвался и упал с высоты 12 футов (около 3,7 метра). Вместо утешения его отшлёпали: родители запрещали лезть на дерево. Но через несколько дней отец взял его на руки, поднёс под цветущую крону, наклонил ветку и дал подержать. Они переглядывались и улыбались. Перед работой отец срезал веточку и поставил в стакан с водой на столик, где мальчик ел. «Я знал, что меня поняли и простили… Это был мой первый мистический опыт».

Вайян спрашивает: насколько наша духовность и вера зависят от возвращения потерянной любви? Верующий читатель ответит, что возвращение любви приходит по благодати Божьей. В большом счёте, считает автор, они с таким читателем согласны.

«Я научился любви». На 45-й встрече выпускников Вайян спросил Мертона, чему он научился у детей. «Я не перестаю у них учиться», — ответил тот, понял, что ответ слишком лёгкий, и добавил: «Трудный вопрос». Через два дня он подошёл к Вайяну в Гарвард-Ярде со слезами на глазах: «Знаешь, чему я научился у детей? Любви».

Ещё через десять лет Вайян ушёл с интервью уверенным, что Мертон стареет хорошо. В 77 он был влюблён, всё ещё играл в сквош, участвовал в жизни сообщества, растил красивый сад. Рядом с креслом — фото дочери с мужем и фото, где они с сыном лезут в Альпах. Интерес к генеалогии привёл его к целой сети двоюродных братьев и сестёр отца, с которыми у него завязались настоящие отношения. Раскапывая прошлое, он всё ещё строил семью, которой у него не было, — добывал воспоминания, чтобы вложить их в будущее. И в генеалогии, и в вернувшейся религиозной жизни он нашёл новые способы черпать силу от отца. Как и у Мид, его открытия отчасти держались на психотерапии и творческом письме.

Глава 4. Генеративность: ключ к успешному старению

Эпиграф — слова Фредерика Хоупа (Frederick Hope), 67 лет, Городская когорта: «Мои двенадцать детей — моя главная радость. Они подарили мне тридцать шесть внуков и четырёх правнуков. Мы очень близки, я вижу их часто, в семье всё время что-то происходит».

Что предсказывает Генеративность

Во всех трёх когортах освоение Генеративности лучше всего предсказывало прочный и счастливый брак в старости. У Женщин Термана именно Генеративность, а не Близость, лучше всего предсказывала, достигает ли женщина регулярного оргазма. Ещё одна яркая находка: после 70 браки генеративных участников становились ещё лучше. 78-летний участник Гарвардской когорты: «Наш брак всё лучше. Мы с женой в том возрасте, когда оставшаяся совместная жизнь — как последние дни отличного отпуска. Хочется взять от них всё».

Но Генеративность — не только про брак. Вайян называет её фундаментом успешной старости. Пример — 76-летний гарвардец. У него было одно из лучших детств в исследовании, хотя отец пил. Развёлся и женился снова в 52. В 76 — один из лучших браков и один из самых солнечных взглядов на жизнь во всём исследовании. Он пишет: «Мне очень повезло: счастливое детство, школа, колледж, карьера. Я любил своё дело, люблю пятерых детей и обеих жён. Да, отец был алкоголиком, но я любил его, был рядом и помог ему попасть в АА [Анонимные алкоголики]. Мне плевать, запомнят ли меня. Я наслаждался жизнью. Больше всего горжусь теми моментами, когда помогал другим».

Биология течёт вниз

Генеративность — забота о следующем поколении. Отсюда её базовое правило: биология течёт вниз по склону. Родители заботятся о детях, а не наоборот. Сьюзан Уэллком (Susan Wellcome) в 5 лет вытолкнули в водевиль, чтобы она содержала мать, — такое разрушает душу. Генеративный родитель обогащает всех.

Один гарвардец, сам выросший в заботливой семье, описал первую половину взрослой жизни так: «С двадцати до тридцати я учился ладить с женой. С тридцати до сорока — добиваться успеха в работе. С сорока до пятидесяти меньше беспокоился о себе и больше о детях». В 78 он блестяще приспособлен к старению. Первые два десятилетия взрослости он собирал себя — через Близость и Укрепление в деле. Потом раздавал собранное: своим детям и множеству чужих подростков. Из выдающегося профессора стал деканом небольшого колледжа. Заботился о студентах, а с годами — и о молодых преподавателях.

Многие Женщины Термана, в отличие от успешных мужчин из того же исследования, слишком рано и слишком «самоотверженно» отдали себя родителям и мужьям. Прозрения, как у Уэллком, у них не случилось, и их «я» съёжилось. Вайян однажды изучал, по каким психологическим причинам люди попадают в общую больницу именно «сейчас». Ни одну женщину не положили из-за истощения от ухода за несколькими маленькими детьми. Нескольких — из-за истощения от ухода за больными родителями.

Конфуций, Моисей и король Лир не согласились бы. Эта мысль угрожает патриархальному обществу: разве дети не должны чтить родителей и ухаживать за ними в старости? Нет, отвечает автор, — именно эта посылка и сделала «Короля Лира» трагедией. Здоровье, адаптация и биологический императив говорят иное: старые живут, чтобы растить молодых, а не наоборот. Можно восхищаться устойчивостью китайской семьи или довоенной Вирджинии. Но рабство и патриархат дают стабильность обществу, а не развитие взрослым. Отдать молодую китаянку в услужение свекрови — значит затормозить рост всех участников.

Сначала собрать себя, потом отдавать

Творчество вносит в мир то, чего не было. Бескорыстная Генеративность тоже даёт миру больше, чем было. Но если взяться за неё раньше срока, она может не получиться. Отдать себя можно только после того, как «я» сформировалось. Пшеница должна созреть, прежде чем стать хлебом. В середине жизни стоит помогать родителям помогать самим себе — из благодарности, но не ценой своего развития. Если тонуть вместе с «Титаником», места в шлюпке отдаём детям, а не родителям.

Джон Котре в книге «Outliving the Self» формулирует задачу Генеративности так: «Вложить свою суть в формы жизни и работы, которые переживут тебя».

Фредерик Хоуп: водитель грузовика

Хоуп из эпиграфа. Записи 1940 года подтвердили: детство он помнил верно. Дяди и тёти — правонарушители, алкоголики или умственно отсталые, но родители — нет, они его любили. IQ — 90, остался на второй год. Детский психиатр всё же видел в нём «очень хорошо приспособленную личность с развитым чувством ответственности». О нём нежно заботились — поэтому он мог позволить себе благодарность жизни.

Всю жизнь водил грузовик: «Обожаю. Каждый день — вызов». В 65 он назвал «очень удовлетворяющими» все шесть сфер: дружбу, семью, работу, хобби (гольф), общественную работу и религию. Для оценки «субъективно доволен жизнью» исследованию хватало двух из шести (подробнее — в приложении I). В 63 его попросили расставить по важности задачи социального развития. Первым он поставил «передать внукам прошлое — традиции, культуру, среду» (то есть Хранителя смысла), вторым — «растить взрослых младше себя, наставлять следующее поколение» (Генеративность). В 67 его физическое здоровье входило в верхнюю пятую часть Городской когорты.

Гвендолин Хэвишем: «пустая крепость»

Гвендолин Хэвишем (Gwendolyn Havisham) из Женщин Термана — противоположность Хоупа. На просьбу об интервью сначала возмутилась: «Вы же не ждёте, что я поеду в Стэнфорд!» Вайян с женой приехали к ней в Сан-Франциско. Встретила тепло. Одна из лучше всех одетых женщин исследования: элегантный зелёный костюм, хорошее кольцо, брошь, лакированные туфли. Смех, искорки в глазах, манеры аристократки. Но это была высшая точка утра. Ответы были банальны, «будто из пустой крепости». С войны она ни с кем не сближалась, чтобы её не расстроили. За два часа она ускользнула от интервьюеров: никого не тронула и себя тронуть не дала. Вайян: «Если не впускать других, мы не растём».

Дом напоминал дом её тёзки, мисс Хэвишем из «Больших надежд» Диккенса, которая сохранила всё как было в день, когда её бросили у алтаря. Тёмный, прекрасно обставленный — викторианское пианино, восточные ковры, старые собрания книг, китайские и японские свитки. Но ощущения, что здесь кто-то бывал за последние тридцать лет, не было.

Вкладываться в исследование она не хотела — из эгоизма — и раскрывала о себе не больше необходимого. О пенсии: «Мы держим комиссионку. Как играть в магазин». Ещё музыкальный клуб с концертом раз в две недели и женский клуб. Перечисляла, как кондуктор остановки. Сказать, что одно нравится ей больше другого или что ей вообще что-то нравится, она не могла.

• Когда семейная жизнь была счастливее всего? «Мне повезло, у меня была очень хорошая семья» — без чувства.
• На кого может положиться в 78? «Ни на кого». Близкие друзья умерли, заменить их некем: «Мои подруги все так заняты — растят внуков».
• Связь с молодыми: племянница-художница, которая не обращает на неё внимания, но иногда пользуется домом как гостиницей; племянница-танцовщица, приезжавшая с другом на её дачу. Имён она не назвала, фотографий нет. Единственный снимок на первом этаже — мать. Имя было только у кошки Табиты.

Семья была богатой. Дед умер в 1905 году, уверенный, что обеспечил жену закладными на сан-францисскую недвижимость; землетрясение и пожар следующего года их обесценили. Но Гвендолин всё равно выросла в достатке. После Стэнфорда учила составлять букеты. В войну работала в цензуре, «пока не надоело читать чужие письма». После войны — «тряпичный бизнес», о котором говорила мрачно; в Нью-Йорке встречала покупательниц в салоне свадебных платьев. Её уволили — «и тут я поняла, что мама нездорова».

После тридцати она вернулась в родительский дом ухаживать за родителями и осталась там навсегда. У матери была болезнь Альцгеймера, за ней приходилось следить, чтобы не сбежала. Отец целыми днями пропадал в конторе. Мать устроили в пансионат, и дочь через день возила отца к ней. «Я не хотела работать». Её жизнь с родителями была стабильной и самоотверженной. Она так хорошо заботилась о родителях, что теперь умрёт без чьей-либо поддержки.

• Какой мужчина тронул её сердце? «Никто не вспоминается». Был троюродный брат в Нью-Йорке, «но недолго». Похоже, влюблённой от первого лица она не была никогда.
• Самая ответственная работа? «Я увиливаю от ответственности, когда могу». Ей хватило ухода за матерью. Теперь она вела хозяйство для призраков родителей.
• Дало ли общество раскрыть потенциал? «Мне никогда не приходилось что-то делать».
• Что больше всего нравится в себе? С очаровательным смехом: «Я никогда не думала о том, чтобы нравиться себе».

В музыкальном клубе она лишь ассоциированный член: слушает, как играют другие. «Мама купила мне прекрасную виолончель. Но музыкальной была не я». Виолончель стояла у стены в столовой, возможно, полвека. Хэвишем давно решала, не отдать ли её бедному студенту в Беркли. Но когда «я» так мало, трудно что-то отдать.

Духовной жизни нет — в отличие от участников, которые одолели пустоту жизни через углублённую духовность (глава 10). В воскресную школу ребёнком пошла ради красивой шляпки, через месяц бросила. Отец перестал ходить в церковь, узнав, что священник — «отъявленный коммунист», дочь тоже. Книги её не трогали: «Я никогда не была большой читательницей». Любимого художника назвала с трудом: «Раньше любила Рубенса». Музыка — «знакомо, весело». Вайяна с женой это не убедило: убедительность словам придаёт реальное поведение.

Самой квалифицированной её работой остались лекции о букетах в дамских клубах в 20 с небольшим. Для умной выпускницы Стэнфорда — изящно, безопасно и прилично. Но шла Великая депрессия, и других привилегированных молодых людей занимали её проблемы. Хэвишем была эгоистична во всех неправильных смыслах. Вывод Вайяна: нужно освоить ранние «эгоистичные» задачи — Идентичность, Близость, Укрепление в деле, — чтобы к середине жизни было что отдать следующему поколению.

Она никогда не была у психиатра, у неё не было тяжёлой депрессии и злоупотребления алкоголем. Единственный намёк на болезнь — врач давал ей малые дозы гормона щитовидной железы (до эффективных антидепрессантов так часто лечили депрессию у женщин). Она прожила жизнь прилежной дочерью, никого не тревожа — и не особенно тревожась сама.

Билл Димаджо: IQ 82 и лидер лидеров

Билл Димаджо (Bill Dimaggio), Городская когорта. Семья — V социальный класс, самый низкий. Ребёнком делил кровать с братом в квартире без отопления. Отец-рабочий стал инвалидом, когда Билл был подростком; мать умерла, когда ему было 16. IQ по Векслеру — 82, по Стэнфордскому тесту чтения — 71. Десять классов окончил с трудом. По измеряемому интеллекту он вдвое «глупее» Хэвишем.

В 50 — обаятельный, ответственный, надёжный человек. Невысокий, с животом, но энергичный; живое лицо, юмор, любит поговорить, смотрит в глаза, отвечает прямо. Участие в исследовании считал вкладом в других людей — в отличие от Хэвишем, этому «пустяку» он придавал значение.

Работа. 15 лет — рабочий в Департаменте общественных работ Массачусетса. Освободилось место плотника; навыков не было, но место дали по стажу — научился на работе. Сам переделал дом изнутри: дверные коробки, шкафы. Особенно гордится тем, что поддерживает старинные исторические здания Бостона. Как и Хоуп, любит свою работу. Он профсоюзный старшина: «Если считаю, что прав, — встану против них». На опасную работу своих людей не пускает, и по правилам профсоюза начальство его слушает. Он научился говорить с авторитетом. Начальство теперь от него зависит — он один из немногих по-настоящему опытных — и просит обучать других. Вывод Вайяна: после 40 школьный IQ мало что значит. Важно то, чему ты научился по дороге.

Прожил бы жизнь заново так же. Работой гордится, она его возвышает. Но «это всего лишь работа. Меня больше волнуют жена и дети. Ухожу с работы — и забываю о ней».

Дети. «У меня было больше времени на детей, чем у отца на меня». Возил сыновей на рыбалку и всюду. Его отец, вечно безработный, на это времени не находил. Вывод Вайяна: если нужна помощь в построении сообщества, просите занятую женщину или занятого мужчину. Главная проблема с детьми: «У вас есть полгода?» — а всерьёз: страх наркотиков. Знал, что сыновья курят марихуану, и мог это принять, но в доме курить не разрешал. Младший сын съехался с девушкой — без моральных оценок: «он ещё очень незрелый», повзрослеет. Вайян: важнейший ингредиент Генеративности — надежда. Но она возможна, только если человек способен вместить саму идею взрослого развития.

Брак. Легко шутит с женой; интервьюера тронула их привязанность. Описывая жену, этот косноязычный человек выдал простую цепочку: «Милая… очень понимающая… всё, что нужно от жены… любит поговорить и поспорить, и мне это нравится». Больше всего ценит её чувство юмора: «Без него мы бы не выжили». Беспокоит, что она стала больше курить: «Хочу удержать её как можно дольше». О спорах: «Быстро не решаем, но и не даём им нас одолеть. Обид не держим». Уважают различия, не навязывают своё мнение. В беде: «Мы обращаемся друг к другу». Жена: «Билл — мой лучший друг». Вывод Вайяна: если результаты исследования можно обобщить, четыре ключевых ингредиента долгого довольного брака — Генеративность, преданность, терпимость и юмор.

Главная цель на ближайшие 10 лет — увидеть детей самостоятельными. Генеративный баланс между заботой и умением отпустить требует внутреннего созревания. Саморефлексию — взгляд на себя с другой точки — не навяжет ни общество, ни культура. Она приходит изнутри, как умение ходить. Уважение к чужой автономии — сложный баланс, и он развивается в своё время.

Сообщество. В обществе «Сыны Италии» Димаджо по средам ведёт бинго для множества женщин, по субботам вместе с другом готовит обед для членов клуба: «Нравится, когда людям нравится моя еда». На 4 июля помогает устроить большой праздник для детей района, весь год участвует в детских мероприятиях клуба. С женой записались в штаб кандидата в мэры, который бросил вызов старому городскому боссу. Активен в «Совете организаций» — объединении всех благотворительных клубов бостонского Норт-Энда. Социально и интеллектуально ограниченный школьник вырос в лидера лидеров, мудрого человека и Хранителя смысла.

Интервьюер закончил отчёт так: «Терпим к людям с предрассудками, но своими принципами не поступается. В целом — очень зрелый и интересный человек». Оценщики без труда сошлись: Димаджо генеративен. Вывод Вайяна: чтобы строить сообщество, не нужны Стэнфорд, Гарвард или высокий IQ. И не нужно выбирать между Генеративностью и довольством работой или преданностью семье.

Фредерик Чипп: Генеративность как удовольствие

Фредерик Чипп (Frederick Chipp), гарвардец, учитель на пенсии из школы Phillips Exeter. Вся его жизнь пропитана Генеративностью. В 78 он так и не озаботился стать Хранителем смысла: быть генеративным слишком весело. В 1997 году, в 75, он позвал Вайяна на интервью во вторник в 14:30 — между возвращением из плавания и новым выходом в море.

Вайян застал его на коленях в огороде с 18-летней внучкой: оба в грязи и смеются. «Усадьба» в Бутбее, штат Мэн, — несколько домов. Один Чипп, бедный школьный учитель, построил своими руками (кроме дымохода — его сложил каменщик). Там и в бывшем родительском доме проводят лето дочери с детьми. У каждого своё пространство, но едят часто вместе. Внуков — как фруктовых деревьев. Дом недорогой, но красивый и светлый. Пенсионный доход — 50 тысяч долларов в год: скромно по меркам Гарвардской когорты, ниже, чем у некоторых мужчин Городской. Учительством и четырьмя детьми не разбогатеешь. Кухня маленькая, а прачечная огромная, полна чистых стопок одежды детей и внуков: даже бельё становится красивым, когда в нём жизнь счастливой семьи.

В 75 Чипп красив, харизматичен, полон жизни и очень спокоен — без нарциссизма. Утро интервью: опрыскал яблони, законопатил свою 12-футовую парусную лодку, помог брату в саду. Прошлым декабрём он доехал на беговых лыжах до пляжа, два часа ходил под парусом по зимнему океану и вернулся на лыжах домой. В отличие от Хэвишем, интервью ему нравилось — он радовался, что вкладывается в исследование.

• Главное на пенсии? «Парус». Через него бывший учитель продолжает учить молодых: «Обожаю учить внуков [их одиннадцать] ходить под парусом. Я в лодке каждый день».
• Самое трудное на пенсии? «Не хватает времени на всё, что хочу». Внучка спросила, какие книги он читает, — и он понял, что на книги времени мало. Зато читает 20 журналов, New Yorker — от корки до корки. С женой читают друг другу вслух «Английского пациента»; роман так понравился, что он купил по экземпляру каждой дочери. Даже чтение, занятие обычно одинокое, он превращал в отношения.

В нём нет подростковых черт, частых у школьных учителей. Деловит, без юмора, не сплетничает, не старается понравиться — и при этом почти святой. Его тепло вызывало доверие. Но к рассказам Вайяна о себе он не цеплялся: учитель, не психиатр. Не склонен к самокопанию, вся его жизнь — в отношениях. Не особенно экстраверт, но безгранично предан тем, о ком заботится.

Он брал у родителей и отдавал следующему поколению. С гордостью показал рукопись романа старшей дочери, получившего второй приз на литературном конкурсе: он много работал с ней над редактурой. Сам не писал: «Учить важнее». На первом курсе Гарварда занимался писательством у Уоллеса Стегнера, но той весной Франция сдалась Германии. Чипп решил, что в мире есть дела важнее собственных фантазий, и пошёл во флот. Тяжёлые бои за Соломоновы острова и дальше в Тихом океане. Потом сорок лет учил детей в школе зимой и парусу летом. «Поддерживать других важнее, чем делать самому». Учить детей писать он считал почти священным призванием.

На пенсии скучает по коллегам и специально поддерживает с ними связь: «Разговоры о работе питают меня духовно». По ученикам не скучает — есть одиннадцать внуков. «Учить — почти полная человеческая преданность. Чудесно помогать кому-то осваивать навыки… Учение запускает целый процесс исследования». Малыши умеют играть, а взрослый в образовании должен помнить, как это делается. Подростки и взрослые забывают — это большая потеря. Чипп не забыл. С гордостью подарил книгу другой дочери — о том, как родителям отправляться в приключения с детьми, особенно на природе.

Брак. У супругов разные жизни и страсти: «Я не вторгаюсь в её работу». Завтрак и ужин вместе, обед порознь. Сады: она сажает и собирает урожай, он делает тяжёлую работу. Каждый день гуляют вместе 3 мили. В этом году две недели в походе во Флориде с тремя дочерьми и восемью внуками. На вопрос, как они зависят друг от друга, у Чиппа перехватило горло, он сдерживал слёзы: «Боже… просто тем, что она есть. Если она уйдёт первой — это будет тяжело». На золотую свадьбу он нашёл свой дневник в 16 лет: будущая жена там «просто потрясающая». Встретив её впервые, сказал матери: «Я встретил девушку, на которой женюсь». Убеждал её несколько лет, «а дальше жил долго и счастливо». Спустя 60 лет они снова уходят на две недели под парус: «Я отвечаю за умения и морскую часть. Командую — это инстинкт». Каждый год — две недели на каноэ в Новой Шотландии: «Это важное время». Теннис один на один: «Мы на равных». Накануне — «теннис трёх поколений», два сета по 7:5: «Выиграли все… Я сыграл 24 гейма. Энергии у меня много». Жизни у них разные, но, заметил бы Эриксон, проблем с Близостью нет.

Откуда энергия? «Это генетика». Вайян надавил: родители спортивными не были. Тогда: активность «даёт возможность что-то делать с внуками» — его собственные бабушки и дедушки только играли с ним в нарды. В семье были люди, «которые смаковали жизнь… и всё ставили в человеческий контекст». Образец старения — тётя: одна из первых женщин-выпускниц медицинской школы Джонса Хопкинса, после 65 управляла апельсиновой рощей во Флориде. Когда ей было 88, аптекарь потребовал права, чтобы убедиться, что ей больше 65, прежде чем дать пенсионную скидку.

Преданность семье Чипп объяснил так: «Это от мамы». Её ферма была в семье двенадцать поколений подряд. На параде 4 июля внучка ехала в плетёной коляске его матери — четыре поколения спустя. Счастливые семьи, как вклад со сложными процентами, растут сами на себе. Но корни Генеративности сложны и уходят дальше хороших генов, счастливого брака и способности Вайяна их разобрать. Вероятно, помогло, что семья двенадцать поколений «возделывала» одну ферму. И что Чипп, как Уэллком, не умел держать людей снаружи. 25 лет назад во время интервью в общежитии Эксетера его прерывали жена и дети. Теперь фоном были их смех и разговоры на кухне, а прерывала двухлетняя внучка Пози — за объятиями, восхищением и обсуждением своих «бо-бо».

Здоровье отличное. Спит хорошо. В 75 играет в теннис и катается на горных лыжах. Из лекарств — одна таблетка аспирина в день. Изредка опухает лодыжка, иногда беспокоит стопа — старая школьная травма. Больше ничего. От чего пришлось отказаться из-за возраста? От марафонов: теперь, ближе к 80, бегает только полумарафоны. Преобладающее настроение за год: «Приподнятое… восторженное… безумно!»

Вайян уехал в восхищении: поразительная семейная гармония, где старшее поколение заботится о младшем. 25 лет назад Чипп казался вполне обычным и незапоминающимся. За эти годы он, как великое бордо, стал полнотелым и незабываемым. С высоты пятидесятилетнего исследования созревание великих людей так же чудесно, как рождение ребёнка.

«Чему вы научились у своих детей?»

Эриксон писал: модная привычка драматизировать зависимость детей от взрослых часто мешает увидеть зависимость старшего поколения от младшего. Поэтому после 65 лет гарвардцам и Женщинам Термана задавали вопрос: «Чему вы научились у своих детей?» Некоторые 70-летние могли рассказать только, чему дети научились у них. Среди таких мало кто освоил Генеративность или хорошо старел.

Чипп: «Времена меняются, и дети помогают приспосабливаться». Жить вместе до брака «очень разумно, но в 1960 году мне бы это и в голову не пришло». На просьбу уточнить он не растерялся, как многие, а стал серьёзным: «Все мои дочери показали, какие разные жизни возможны для американской женщины в эпоху освободительного движения». Для его матери весь мир был «её дети и её сад». Именно дочери научили его, как вести Phillips Exeter к совместному обучению: девочек принимают не чтобы сделать школьную жизнь лучше для мальчиков, а чтобы сделать жизнь лучше для женщин. Ещё дочери наставляли его, как ладить с коллегами-женщинами и попадать с ними на одну волну.

Парадокс: больше всего у следующего поколения учились те участники, кто лучше всего о нём заботился. Успешное старение требует продолжать учиться новому и продолжать впускать людей. Один из трагических изъянов короля Лира — неспособность учиться у детей. Он не принял мягкую мудрость Корделии и не понял даже простого факта, который назвала Гонерилья: рыцарей у него слишком много, они жадные и дурно себя ведут. «Ты лжёшь: моя свита — люди избранные», — ответил Лир. На деле он посадил дочери на шею сотню буйных бездельников.

Для многих менее генеративных участников вопрос был непосильным, даже нелепым. Один мямлил: «Мы с ними неплохие друзья… и они между собой… Трудно ответить». Негенеративные просто не могли допустить, что роли дающего и получающего в семье меняются. Несколько человек в изумлении переспрашивали, а потом рассказывали, чему дети могли научиться у них. Очень несчастная женщина ответила: «Хорошо, что у меня был только один. Я не материнский тип».

Генеративное большинство вопрос понимало: они освоили взаимность — заботиться о детях и учиться у них. Фрэнк Райт (Frank Wright; он появится в главе о пенсии): «Ох, трудно сказать… наверное, очень многому» — и тут же дал ясные, тёплые ответы. Средний сын Дерек, «тот, по которому вечно не скажешь, что он реагирует», первым научил семью обниматься — ни в его семье, ни в семье жены этого не делали. Теперь обнимаются все, и много. Дерека назвали одним из десяти лучших семейных врачей Вирджинии. Сын Артур «радует меня, он больше всех похож на моего отца» и научил его многому в музыке.

Одна женщина выросла без прикосновений, а оба взрослых сына легко её обнимают: «Я не знала, чего мне не хватало». Другая научилась у детей «свежести взгляда… Каждый из нас состоит из всех людей, с которыми соприкасался». По Вайяну, она просто сформулировала качество, самое важное для успешного старения. В главе 1 его показал Энтони Пирелли (Anthony Pirelli): дар впускать в себя целительные надежду, силу и опыт других.

Анна Лав: «Я всю жизнь учитель»

Анна Лав (Anna Love) — образец и Генеративности, и умения учиться у детей. И иллюстрация к словам Энн Морроу Линдберг: «Семена любви нужно сеять снова и снова». Вдова, короткие седые волосы, слабеющее зрение, лишний вес, руки в артрите. Но совсем не больная: страстно любит жизнь. Всё интервью хвасталась детьми, ловила себя — «Это гордыня, церковь не велит» — и снова гордилась.

Трагедий хватало. Родители бедные. Отец, как и она, блестящий, но плохо образованный школьный учитель, мечтал преподавать классические языки в университете, а учил математике в сельских школах. Анна тоже окончила слабый колледж, преподавала в опасных городских школах, на неё нападали. За десять лет до интервью умер муж, теперь она слепнет. Только что переехала в дом для пожилых: светлая комната в японском стиле, три любимые картины, фото мужа и детей, Библия на столике. У дома — её гордость, ярко-жёлтый Volkswagen Rabbit. Из пожилых подруг только она ещё водит и с удовольствием их возит.

Наставники: отец — «без папы я бы не одолела геометрию»; в Лидвилле, штат Колорадо, он на крыльце забирал у учеников заряженные револьверы и возвращал после уроков. Мать — «в области материнства и любви». Сейчас — 93-летняя подруга: «Она улыбается и никогда не говорит о чужих недостатках». Профессиональная идентичность, как у Чиппа: «Я всю жизнь учитель». Генеративность пришла рано: в 25 её сделали деканом по делам девушек в школе, где она преподавала. Много консультировала. Даже в 78 нашла соседского ребёнка, чтобы заниматься с ним. Наследие: «Оставляю четырёх чудесных детей с их семьями». Как и Чиппу, становиться Хранителем смысла ей незачем: заботиться слишком весело.

Карьеру и четверых детей она совмещала так. Добилась оплачиваемого отпуска для учителей, когда болеют их дети: сын заболел скарлатиной, она осталась дома, директор удержал зарплату — она пошла к нему и победила. В школах Беркли пришлось воевать снова — и снова победила. Эта женщина, видевшая во всём хорошее и казавшаяся немного хвастливой, умела, когда это важно, направить свою агрессивность на выигрыш важных общественных битв. Анна Лав умела обуздать свою страсть, а Хэвишем не могла даже признать, что та у неё есть.

Распорядок: отправить четверых в школу, вечером накормить, помочь с математикой, развезти по кружкам (все были в скаутах, все учились музыке). К 21:00–21:30 всё затихало — большой кофейник и стопка тетрадей по геометрии и тригонометрии. У детей были обязанности по дому: «Мы были командой». Биология в этой семье явно текла вниз.

Главное занятие сейчас: «Через церковь — делиться собой и помогать другим». Жёлтый «кролик» стоит наготове для дел милосердия: вечером она везёт соседке ужин, только что возила подругу к врачу, на выходные останется с тремя детьми дочери. «Если я за день никому не помогла, вечером мне очень плохо». Но дочери прямо сказала, что не будет «её нянькой». Хочет «полдня Люка в неделю» — девятого, младшего и самого близкого по расстоянию внука: «Он вдохновляет меня, он чудо!» Совсем не то, что бесцветное «у меня была очень хорошая семья» у Хэвишем.

Брак длиной 40 лет держал её всю жизнь. Изменила бы одно — «встретить мужа на десять лет раньше». До свадьбы договорились, что равны в правах; зарабатывала она часто больше мужа. Вместе работали над проектами церкви и школы, вместе радовались, как растут дети. Последние 15 лет, особенно когда дети разъехались, «становились всё ближе и ближе»: гуляли по пляжу, «он читал мои чувства, а я его».

Смерть мужа: «Я не думала, что выживу… Мясо сошло с костей. Мне нужно было больше от Бога и от церковной общины». Она попросила о большей вере — и получила её, как дар от общины и Бога. Где кончается человеческое сообщество и начинается высшая сила, различить не всегда легко. Исцеление началось, когда старший сын привёз её к дочери Джуди и её первому ребёнку: «Джуди горевала по папе… И мне надо было быть сильной матерью, чтобы помочь ей и себе». Тут она заплакала: «Я даже перебралась спать на его сторону кровати — и сплю там до сих пор». Хотела извиниться за слёзы — и вспомнила 93-летнюю наставницу, которая плакала по мужу и через 14 лет. После слёз ей всегда легче.

Что ей нравится в себе? Она делает вещи и раздаёт их. У мужа было сто редких книг по ранней истории Калифорнии — к каждому из детей она везёт в подарок две-три.

Из-за бедности ни она, ни её отец не смогли пойти в аспирантуру. Зато детям она обеспечила блестящие карьеры. Средний IQ её четверых детей — 155. Такой же у неё самой — и, подозревает Вайян, у её отца. У всех четверых — учёные степени. Старшая дочь — судья высшего суда в Орегоне. Старший сын защитился в Гарварде и осуществил мечту деда — преподаёт классические языки в Мичиганском университете. Второй сын — декан небольшой медицинской школы. Джуди с магистерской степенью по коррекционной педагогике учит детей с дислексией. Хвасталась она так радостно, что это не раздражало. Что от себя видит в детях? «Они все позитивные, все любят жизнь», все верят, что работой надо наслаждаться. Во всех городах, где живут дети, у неё завелись друзья, с которыми она обедает при поездках. Каждого из разбросанных по стране детей навещает раз-два в год.

Как заменяет умерших друзей? В новом доме в Пало-Альто её сразу позвали на день рождения. За месяц-два она собрала «банду» из двенадцати подруг и стала признанным лидером: почти каждую неделю обедают, вместе изучают Библию, ходят ужинать. В Беркли остались две «дорогие подруги» — яркие, деятельные карьерные женщины за 30: «Не знаю, почему они в меня влюбились, но я в них влюбилась». «Врач говорит, я проживу долго, во мне много молодости. Надеюсь. Я люблю жизнь». Хэвишем не могла влюбиться ни в кого, и имя было только у её кошки.

На «провокационный» вопрос «Чему вы научились у детей?» Анна Лав ответила как на возможность, а не как на помеху или загадку. От старшего, Джона, — терпению и умению находить в каждом что-то хорошее. От Кларинды — сдержанности: подумать, прежде чем говорить. От Джуди («ей сорок, но она моя малышка — а она: „Мам, не называй меня малышкой“») — улыбаться: «Она поёт и заставляет меня петь с ней. Я люблю петь, но одна больше не пою. А раньше пела за работой по дому. Они все для меня — вдохновение».

Вайян заканчивает главу: вдохновение — метафора того, как мы впускаем других в себя. Через лёгкие, через нутро и через сердце.

Глава 5. Хранитель смысла

Эпиграф — Шекспир, «Как вам это понравится», о возрасте судьи: «глаза строги… полон мудрых изречений».

Характер или ригидность

С возрастом личность очерчивается резче. Одни называют это характером, другие осуждают как ригидность. Если нет органического поражения мозга, негибкость в старости часто означает, что человек нашёл удачные решения, а не что ему не хватает воображения. Писательница Мэй Сартон в 70: «Я больше я, чем когда-либо». Геронтолог Кэрол Рифф: можно даже предположить, что личность — та сфера, которая компенсирует потери в других. Вайян в молодости понял, что любит бри и бордо, а козий сыр и розовое вино — нет. Узость меню — результат не только косности, но и опыта. Правда, такая уверенность раздражает близких. Уильям Джеймс прямо писал, что старческое занудство — неизбежная конечная станция, куда несёт нас жизнь. Но какова роль 60–70-летних в обществе, кроме более резкого характера? Явно не продолжение рода.

Старение стирает различия полов

С возрастом половые различия сглаживаются. У женщин растут волосы на лице, грудь уплощается, голос грубеет, черты заостряются. Падают эстрогены, которые, возможно, сдерживали доминирование. У мужчин растёт грудь, смягчается лицо, падает тестостерон, который, возможно, помогал доминировать; у женщин он растёт. Старики бывают ворчливыми и нетерпеливыми, но в них много мягкости — как у дона Корлеоне в «Крёстном отце», играющего в саду с внуком. Возможно, пожилые мужчины нравятся молодым женщинам именно потому, что позволяют себе быть мягче и заботливее. А молодые мужчины опасаются матриархов и воюют с ними, как когда-то с отцами.

Удивительный факт: в старости мужчины исследования часто проявляли заботливую сторону. Бывшие ротарианцы, охотники и рыбаки, в пастельных пиджаках катали инвалидные коляски по больничным коридорам. Мужчины, которые раньше неслись в будущее, увлекались генеалогией и охраной природы. 59-летний бывший президент корпорации перечислил новые обязанности: председатель отделения Nature Conservancy в своём штате, председатель комитета планирования морского музея Мистик-Сипорт, попечитель фонда охраны среды Род-Айленда. Скучновато для человека, стрелявшего львов в Африке, — зато лучше для природы.

Хемингуэй, ревностно державшийся за мужественность, признавал: в определённом возрасте писатели-мужчины превращаются в добрых старушек из детских стишков, а писательницы — в Жанн д'Арк без битв. Вопреки популярному мнению, проспективные исследования показывают: менопауза сама по себе не меняет личность женщины. Но в одном проспективном исследовании женщины в 27 лет набирали намного меньше мужей по шкале целеустремлённого, организованного, практичного, уверенного и реалистичного поведения. Между 50 и 60 жёны набирали даже чуть больше. Антрополог Дэвид Гутманн (1987) изучил 26 обществ: в 14 женщины в старости становились доминирующими, в 12 изменений не было, ни в одном не росло доминирование мужчин. В нашей культуре у такого сдвига в браке много причин: зрелость, гормоны, пенсия. Иногда — освобождённая жена с увлекательной карьерой, которой теперь нужен муж-домохозяин.

Зачем обществу старики

У старых — важная роль, у мужчин и у женщин. Генеративность — лишь одна из ролей взрослого. Юнг: человек не доживал бы до 70–80, если бы долголетие ничего не значило для вида; послеполуденная часть жизни должна иметь свой смысл, а не быть жалким придатком утра. Симона де Бовуар описывает Бали: старики мало работают, но у них много обязанностей — ведут деревенское собрание, лечат, рассказывают предания, учат молодых поэзии и искусству, играют важную роль в обрядах, впадают в транс и говорят как оракулы. Различие полов с возрастом исчезает, мнения стариков спрашивают по любому поводу. У галок и шимпанзе похоже: тревогу молодых сородичи не замечают, тревогу старых принимают всерьёз.

Забота против справедливости: чем Хранитель смысла отличается от Генеративности

Добродетель Генеративности — забота. Её минус: заботиться — значит уделять одному человеку больше внимания, чем другому. Добродетель Хранителя смысла — справедливость: она требует беспристрастного и менее личного отношения к людям. Обществу бесстрастные судьи нужны не меньше, чем страстные адвокаты. Задача молодых взрослых — создать биологических наследников, задача старости — социальных.

Переход от Генеративности к Хранителю смысла — отчасти результат опыта, отчасти — падения физических сил. Хранить (быть caretaker) требует меньше энергии, чем растить и опекать (быть caregiver). Возможно, именно необычная жизненная сила позволила Анне Лав и Фредерику Чиппу в 75 всё ещё специализироваться на Генеративности.

Второе отличие: Генеративность скорее приносит любовь, чем роль судьи. Мы любим и ценим своих пристрастных менеджеров и капитанов команд, но кричим «Судью на мыло!». Арбитрам нужны толстая кожа и седина. Поэтому переход труден для тех, кто хочет оваций. Быть нужным — роскошь, которую молодые позволяют людям средних лет. Мудрые бабушки и дедушки, а тем более прабабушки и прадедушки, учатся от неё отказываться.

Даже если старики костенеют в привычках, они становятся понимающими и, возможно, лучше осознают, кто они. Эриксон: люди на исходе зрелости описывают себя и ровесников как более терпимых, терпеливых, открытых, понимающих, сострадательных и менее критичных, чем в молодости. Его 70-летние: «Терпение в старости знаешь лучше, чем в молодости», «Теперь я вижу обе стороны», «Меня больше ничто не выбивает из колеи».

Есть особый покой в том, чтобы заниматься генеалогией, природой и историей, а не зарплатными ведомостями, церковными распродажами и обузданием подростков. Участник в 65: «Совершенно новая чудесная жизнь. У нас больше нет ни машины, ни газонокосилки, ни кустореза, ни собаки». Другой: «Я не старый и уставший, просто разборчивее». Третий: «Нам больше не надо сдерживать удары, но можно быть снисходительными — терпеть дураков, пусть без радости, и ценить абсурдность жизни».

Вайян оговаривается: он упрощает разницу между активной задачей генеративного опекуна и более спокойной задачей Хранителя смысла. Как Близость и Укрепление в деле могут развиваться рука об руку, так и забота со справедливостью. Граница между тем, кто опекает, и тем, кто хранит, размыта, как граница между зелёным и жёлтым.

Обратная сторона: ригидность

Минус сохранения прошлого — ригидность. Некогда явно генеративный старший партнёр юридической фирмы с возрастом перестал чувствовать себя нужным, отчуждался от мира, терял ощущение контроля. «Меня обескураживает многое… Личная мораль, вкус и сдержанность упали. Воровство в школах и колледжах ужасает. Грязь в кино отвратительна — а я не ханжа… Жизнь стала теснее и менее цивилизованной, чем поколение назад. Право голоса для 18-летних — ошибка: оно добавляет к избирателям взбалмошный, наивно-идеалистичный и заносчивый элемент». В середине жизни он был генеративен и был звездой адаптации. Но не сумел разделить с другими своё желание сберечь традиции — и окаменел. К 70 его не стало.

Другой: «Меня огорчает, что либералы подрывают нашу почти идеальную демократию, что исчезают авторитет и религия, слабеет семья, растёт безнравственность и никто не уважает достоинство возраста». Оба отчасти правы. Но с тем же успехом были бы правы при Шекспире или Перикле: каждому старшему поколению младшее кажется небывало непочтительным. Беда в другом. Вместо того чтобы взять на себя передачу прошлого, эти негибкие люди давились гневом, что прошлое не берегут другие.

Питер Уайзман: передать прошлое — моя задача

Питер Уайзман (Peter Wiseman) понимал: передать прошлое — его забота. Ему нравилось быть восьмидесятилетним. В 1982 году ушёл с генеративной работы консультанта технологических компаний. После 65 не мог отказаться от общественных постов: президент исторического общества, председатель попечительского совета библиотеки, председатель городского совета. Женившись снова в 74, бросил все: в жизни «есть кое-что ещё». Остался только почётным председателем комитета к столетию города — согласился, когда пообещали, что работы не будет. С женой стали экскурсоводами городского исторического музея.

Начал записывать воспоминания, но «ни один издатель не возьмёт региональные мемуары одного автора». Издал сам. Писательство приносит ему много радости: «Всем, кто читает, вроде нравится». Женщина остановила его на улице сказать, что книга довела её до слёз. Читательница прислала второе письмо: «Восстановление после операции на сердце идёт медленно, но ваша книга помогает мне каждый день». Только старики могут оживить прошлое для следующего поколения. Сейчас он пишет вторую книгу — историю Нантакета 1900–1920 годов, с исторической работой в архивах. И режет корни кедра. Давным-давно они с отцом сажали кедры на семейной ферме; умирая и сгнивая, кедр оставляет твёрдый корень. Уайзман собирает корни и делает из них скульптуры — около двадцати отполированных абстрактных форм из деревьев, которые ребёнком помогал сажать. Старики, полные вчерашних дней, могут сделать прошлое красивым.

Женщины Термана: деревенские старейшины

Одна женщина с 40 лет была явно генеративна и любила лидировать. Она помогла менее одарённой дочери сравняться с ней по интеллектуальным достижениям и руководила социальной организацией с бюджетом 12 миллионов долларов. В 60 отошла от работы с пожилыми клиентами, спокойно спланировала пенсию, наслаждалась внуками. Чтобы «не отставать от новых идей», занялась историей Калифорнии. 15 лет была корреспондентом своего стэнфордского выпуска. 6 лет — в совете городского исторического общества, стала его вице-президентом. Короче — деревенская старейшина.

Другая между 64 и 68 занялась охраной природы, экологией и защитой прав пожилых потребителей. В 68 продолжала прежнюю работу контролёра-финансиста на полставки, уже консультантом: «Моих советов ищут, им следуют, их более чем достаточно ценят и оплачивают». Внуки для неё — источник гордости, а не эмоциональной опоры. Различие немаловажное: матери иногда гордятся детьми как продолжением себя, а гордость бабушек и дедушек бескорыстнее, и внукам с ней веселее. В 72 она стала «неофициальным секретарём» большой семьи покойного мужа — 50 человек. Тоже деревенская старейшина.

Мария: стигма не отменяет развития

Выводы исследования об универсальности взрослого развития уязвимы для критики. У участников были социальные преимущества: образование, интеллект, отсутствие правонарушений, белая кожа, «Солдатский билль» (GI Bill). Может ли стигма и предубеждение мешать развитию так же, как гены болезни Альцгеймера, алкоголизма или тяжёлой депрессии? Да. Как плохие гены, стигма — яд, который продолжает разъедать. Может ли социальная несправедливость уничтожить действие хороших генов так же исподволь, как плохие гены уничтожают действие хорошей среды? Не всегда. Как у больного растения, силы развития работают под поверхностью, даже если результат не виден сразу.

Мария (Maria) из Женщин Термана — латиноамериканка, лишённая даже настоящей фамилии: отец бросил её младенцем и рано умер при загадочных обстоятельствах. Росла в испаноязычной семье в Лос-Анджелесе под предубеждением англоамериканцев к мексиканцам. Учительница в четвёртом классе считала её словарный запас ниже среднего. На деле он входил в верхний 1% американских школьников. Предубеждение не только искажает взгляд наблюдателя, но и обвиняет жертву. Привилегированные сотрудники исследования Термана упрекали в неискренности именно Марию, а не её учителей. В 9 лет, отчаянно желая угодить, она заявила, что прочла все книги из списка, включая выдуманные названия, которые Терман вставил для проверки. Для сотрудников она стала лгуньей. Встать на её место они не смогли.

Мария была настолько близорука, что садилась за первую парту, чтобы видеть доску. Мать так и не проверила ей зрение — проблем в семье хватало. Школу она окончила в 15, дальше не училась: мать-швея отправила её в 16 работать стенографисткой. Муж, как и отец, сбежал в Мексику вскоре после рождения дочери. Молодость Мария растила дочь и ухаживала за матерью. В 37 главной движущей силой своей жизни назвала «сделать маму счастливой». Больше всего в школе она ненавидела шитьё и машинопись, но до обязательной пенсии в 65 проработала машинисткой в федеральном правительстве. В 47 написала: «Работа на федеральное правительство душит амбиции: женщины — нежелательные сотрудники без малейших шансов на продвижение». В 1960 году её зарплата всё ещё была 5 тысяч долларов в год.

Её двоюродный брат родился таким же бедным, но мужчиной и в своей стране, где учителя ценили, а не презирали его родной испанский. Он стал успешным поэтом и политиком. Мария довольствовалась криптограммами из New York Times — слишком сложными, признаётся Вайян, для гарвардского профессора, написавшего эту книгу. В 40 она набрала 141 балл в тесте Concept Mastery (тест интеллекта для одарённых взрослых, смещённый в пользу высокообразованных). Студенты-медики Стэнфорда и аспиранты Беркли набирали в среднем 90. Удачные гены продолжали проявляться — но без толку.

До самой смерти Мария мечтала стать то танцовщицей, то поэтессой, то хирургом. Скорее всего, справилась бы с любым из трёх. Но из-за стигмы — мексиканка, женщина, мать-одиночка в Лос-Анджелесе 1930-х — Близость, Укрепление в деле и Генеративность ей не достались. Она умерла от рака в 70 — более чем на 15 лет раньше средней женщины Термана. Неудача ли её жизнь, раз оплачиваемая работа не приносила радости? Или успех — ведь её делом были больная мать и дочь, а западную идею самоактуализации она проигнорировала? В 47 она сама подвела итог: «Экономически и в учёбе — неудачница… но не в семейных отношениях».

И всё же силы созревания позволяют даже самым обделённым стать Хранителями смысла. За год до смерти её таланты наконец признали: в 69 Марию избрали председателем попечительского совета Братства федеральных служащих Сан-Диего. Наконец она стала матриархом и уважаемой деревенской старейшиной.

Марк Стоун: ригидность или здоровый консерватизм

Ригидность иногда трудно отличить от здорового консерватизма. Подростки неверно судят здоровых «судей» за кажущуюся негибкость; клиницисты и учителя порой отмахиваются от консервативной молодёжи как от негибкой и скучной. Марк Стоун был стар не по годам, но его жизнь показывает, как важна общественная роль Хранителя смысла.

В 75 почётный профессор Марк Аврелий Стоун (Mark Aurelius Stone) — оксфордская рубашка с расстёгнутым воротом, потёртый твидовый пиджак — выглядел тем, кем был: выдающимся профессором Лиги плюща на отдыхе. Выглядел моложе своих лет, но лицо деревянное, выражение почти не меняется. Большую часть жизни — физик и генеративный завкафедрой, очень любивший преподавать. Последние годы — Хранитель смысла: своими силами и без оплаты поддерживает научную подотрасль, которую университет больше не может себе позволить.

Сотрудники Гарвардской когорты (Grant Study) сначала его не понимали. В плену собственных предубеждений видели в нём ригидное, неинтересное ничтожество. Им было трудно понять, что «провалы» Стоуна были в глазах смотрящих, а не в нём.

Семья. Дед и прадед по матери — портные; к прадеду в мастерскую заходили поговорить Торо и другие литераторы XIX века. Мать не могла позволить себе колледж, до замужества была гувернанткой и секретарём; сотрудники описали её как сдержанную и не щедрую на ласку. Дед по отцу — миссионер, сумевший отправить сына в Гарвард. Отец стал выдающимся дипломатом, служил в посольстве в Японии. Мать о сыне: «Не было на свете ребёнка, которого легче растить. Никогда не шалил. Объяснишь, почему так, — он понимает. Ни истерик, ни страхов. Ладил с детьми. В 22 месяца убирал кубики — почти всегда красной стороной вверх. В четыре бегло говорил по-японски… На него никогда не влияли условности. Многое держит в себе».

Третий в выпуске школы Андовер, в Гарварде почти одни пятёрки, природные способности — едва ли не самые сильные в исследовании. Психолог: на тестах с ручными заданиями выдающиеся и ловкость, и понимание — сложнейшие сборки так же быстро и легко, как простейшие. Но ответы на тест Роршаха сочли «довольно слабыми». Хуже того, Стоун имел дерзость назвать картинки Роршаха «просто кляксами». На ежемесячном разборе случаев из-за его невозмутимости под стрессом один психиатр назвал его «роботом». Второй благочестиво добавил: «Он никогда не страдал. Не понимаю, как можно жить, не страдая». Третий видел в нём неспособность устанавливать контакт с людьми: «довольно зажатый человек». Психолог решил, что творческих способностей нет и Стоун «лучше будет работать под руководством». Другой счёл удачей, что Стоун идёт в науку, «учитывая, как мало он может дать преподаванию». Его записали в ископаемые раньше времени.

Наконец здравомыслящий гость разбора не выдержал: «Почему нам всем, похоже, не нравятся эти успешные люди?» Это придало смелости другому сотруднику: «Судя по истории, Стоун всегда был таким и всегда будет. Он видит вещи в целом такими, какие они есть». Нравится или нет, картинки Роршаха — действительно кляксы.

К счастью, сотрудники записывали и факты, а не только догадки и результаты проективных тестов. Куратор первокурсников: «зрелый, владеющий собой, способный принимать решения». Научный руководитель: «один из лучших 10% аспирантов, которых я знал». Мудрый терапевт исследования: «необычайно благополучная медицинская история, проблем мало, а подозреваю, нет вовсе, несмотря на тихость и сдержанность. Сильный молчаливый мужчина?» Через 40 лет стало ясно: результаты Роршаха часто были увлекательны, но будущего не предсказали никак. А невозмутимость и стоицизм — главные черты Стоуна — оказались мощными предикторами будущего успеха.

В феврале 1942-го мир разваливался, страны Оси побеждали одна за другой. Стоун: «Сделать я мало что могу, так что меня это не беспокоит». Позже, когда у него стало больше возможностей что-то менять, он включился. Решил, что больше всего пользы принесёт во флоте, и служил два года. В 1960-х, как либеральный демократ, действуя по убеждениям, оставил уютное гнездо Лиги плюща и на полгода уехал преподавать физику в колледж для чернокожих в Миссисипи. В 55 интервьюер — социальный работник, которую, в отличие от психологов и психиатров, учили видеть сильные стороны, — описала его как «не изолированного учёного, а человека, с которым легко говорить и которому интересны другие». Главный его вопрос к исследованию — чем все эти данные помогли другим? Сильно не злится, держит злость в себе, но психосоматических симптомов, которые бывают у таких людей, нет. Выпивает бокал хереса на вечеринках и по вечерам в выходные, никогда больше.

В университете он стабильно продуктивен. Явно генеративен: много работал с постдоками, писал с ними совместные статьи. Но с возрастом понял, когда уйти с поста завкафедрой: быть генеративным вечно не обязательно. Когда он ушёл на пенсию, университет устроил целодневный симпозиум в его честь; бывшие аспиранты съехались даже из-за океана, потом был большой ужин. Даже сдержанный Стоун воскликнул: «Это было ошеломляюще». Лучшее — увидеть, что его ученики, не всегда блиставшие в аспирантуре, вернулись показать «хорошие идеи» своих карьер. Самый успешный, правда, огорчился: его номинировали на Нобелевскую премию, но не дали. Впрочем, большинство из нас и наших учеников даже не номинируют.

Предубеждение самого Вайяна

Вайян признаётся: задним числом легко смеяться над предшественниками, но его собственные ранние суждения о Стоуне были не лучше. За тридцать лет руководства исследованием «чёрные овцы» — те, кто не возвращал анкеты вовремя, — казались ему интереснее прилежных. Они страдали тяжёлой депрессией и алкоголизмом, рассказывали интересные истории на Роршахе, без конца ходили к психиатрам вроде него. Склонные к самоанализу и проницательные, хоть и немного зацикленные на себе. В 40 Вайяну больше нравились 55-летние подростки, чем мужчины, которые и подростками вели себя как трезвые судьи. Ему тоже пришлось учиться отличать косность от психического здоровья.

Стоун всегда возвращал анкеты, которые рассылали раз в два года, и одним из первых. Вместо благодарности Вайян считал его ужасно скучным и невыносимо правильным. Лично встретился с ним только в 60 — и наконец оценил, какой это достойный человек. Но к тому времени Вайян и сам стал немного Полонием: научился ценить людей, которые никогда не превышают скорость.

Стоун после 70: от опекуна к хранителю

После 70 Стоун больше десяти лет ухаживал за женой с рассеянным склерозом — дорогой ценой и без жалости к себе. Жене становилось хуже, и он поневоле стал скорее хранителем, чем генеративным супругом. В то же десятилетие бесплатно работал почётным профессором в своей нише — физике плазмы: руководил аспирантами и платил за лабораторию из своего кармана. Заботу о природе выражал в том, что с гордостью делал красивее свой пригородный район. Как завкафедрой и наставник аспирантов он был опекуном (caregiver). Теперь дома и на работе — хранителем (caretaker). Различие тонкое, но важное.

Что меньше всего нравится на пенсии? С грустью: «Привыкать к новому… Когда наладишь рутину, уже не так плохо». Что труднее всего освоить? Снова — «приспосабливаться к новому». Это не косность. Немногословный стоик-физик говорил о том, как мучительно видеть у жены новые, разрушительные симптомы. Когда болезнь продвинулась ещё, он отметил текущий период как самый несчастный в жизни. Но приписал: не думаю, что вправе называть себя несчастным, «просто жаль, что это случилось».

Мало кто в исследовании набрал по критериям успешного старения балл, настолько близкий к идеальному. В 75 он всё ещё писал оригинальные статьи, и физические журналы их печатали. Работал с докторантами. Здоровье выдающееся: иногда теннис; с 1970 года в больнице лишь однажды — грыжа; ни дня в постели из-за простуды или гриппа. Средний 75-летний принимает от трёх до семи рецептурных лекарств; Стоун — только безрецептурный бальзам для обветренных рук. Правда, в 75 он бросил любимый сквош, чтобы беречь спину и поднимать жену. К тому же не находил партнёров: «Молодые слишком хороши», а ровесники слишком немощны.

Он по-прежнему стоик. Главные тревоги за год? «Я мало беспокоюсь». Главное сожаление: «Может, надо было больше планировать. Я принимаю вещи как есть чаще, чем большинство». Но именно так он успешно прожил 75 лет.

Все ли Хранители смысла — республиканцы?

Вайян — оптимист, психоаналитик и демократ — принёс в исследование много предубеждений и радовался, когда они подтверждались. Подтвердилось: альтруизм адаптивнее паранойи. Циничное определение брака у Марка Твена — «триумф надежды над опытом» — неверно: если дать десятилетиям сгладить ухабы, счастливые браки существуют. И Уильям Джеймс ошибался: характер не застывает как гипс, люди меняются и становятся лучше.

Плохая новость: настоящая ценность лонгитюдного исследования — разбивать предубеждения, а не подкреплять. Предубеждения самого Вайяна не исключение. Первое: консерваторы менее любящие и потому стареют хуже либералов. (Он забыл, что Ганди был очень плохим отцом, а Джон Д. Рокфеллер — довольно хорошим.) Второе передал ему дед-республиканец: кто не социалист до 30 — у того нет сердца, кто социалист после 30 — у того нет мозгов. Жизнь деда не подтвердила ни его предубеждение, ни внукино. Дед был бодр и радовался жизни до смерти в 86. Правый республиканец, в старости он поддерживал Дугласа Макартура, но и в молодости с энтузиазмом голосовал за Уильяма Мак-Кинли. А сам Вайян, почти в 70, ни разу не голосовал за президента-республиканца.

Может, они с дедом — исключения. Вайян надеялся, что исследование подтвердит его взгляды. Увы, в политике люди менялись меньше, чем он думал. Чувствительные «розовые» редакторы студенческих литературных журналов всю жизнь остаются либералами и нонконформистами. Прагматичные студенты-экономисты из Клуба молодых республиканцев в старости не сворачивают с консерватизма. Политика застывает как гипс. Консервативная — и, конечно, любящая — мать Джорджа Вашингтона не пришла ни на одну его инаугурацию: её огорчали его либеральные взгляды.

Политические предпочтения гарвардцев удалось проследить с 1940 по 1995 год: в каждой анкете раз в два года были вопросы о политике. Независимые оценщики ставили мужчин на шкалу от 1 — «пламенный» социалист до 20 — правее Ньюта Гингрича. Оценивали по поступкам и голосованию не меньше, чем по словам.

Либералы	Консерваторы
Открытее новым идеям	Больше зарабатывали
Одобряли длинные волосы, протесты и марихуану молодёжи	Больше занимались спортом
Чаще проявляли творчество и использовали сублимацию (sublimation) как защиту	Менее открыты новому — и в жизни, и в письменных тестах
Чаще имели высокообразованных матерей и учились в аспирантуре

Но в итоге эти различия оказались неважными.

В 1944 году психиатр после двух лет наблюдения и обсуждения с сотрудниками присвоил студентам 25 черт личности. Две черты трезвого здравого смысла — «прагматичный» и «практичный организатор» — лишь очень слабо связаны с психическим здоровьем, но у 75-летних республиканцев встречались гораздо чаще, чем у демократов того же возраста. Пять черт, никак не связанных с психическим здоровьем, но подходящих под стереотип гарвардского студента, гораздо чаще встречались у 75-летних демократов: склонный к самоанализу, творческий и интуитивный, культурный, мыслящий идеями, с тонкими чувствами.

Черты в колледже верно предсказали, как человек голосует в 75, в трёх случаях из четырёх. Но не предсказали, кто станет генеративным или Хранителем смысла. К позитивному старению политика отношения не имела. Среди тех, кто к 80 постарел лучше всех, сторонники Джорджа Буша-младшего, Рейгана и Никсона встречались так же часто, как сторонники Билла Брэдли, Юджина Маккарти и Эдлая Стивенсона. Вывод лонгитюдного исследования: консерватизм хорош, когда бережёт природу и прошлое; плох, когда негибко противится здоровым переменам; а политический консерватизм не предсказывает ничего, кроме политических взглядов.

Большинство участников, как и большинство читателей, настаивали бы, что политически независимы. Это не так: большинство группировалось у консервативного или либерального полюса, а не в середине, и держалось там 50 лет. Дед ошибался, прав оказался Уильям Гилберт с куплетом из «Иоланты»: каждый мальчик и каждая девочка рождаются либо маленьким либералом, либо маленьким консерватором.

Глава 6. Целостность: «Смерть, не гордись»

Целостность — это владение увяданием

Последняя задача по Эриксону — Целостность. Это последний способ живо отвечать на перемены и смертельную болезнь, то есть на то, что пожилой человек всё меньше контролирует. Как сказано в главе 2, Целостность — принять свою единственную жизнь как то, что должно было случиться и чего ничем не заменишь. Если совсем прямо, хорошее старение — это умение владеть увяданием. Задача Целостности заставляет думать о человеческом достоинстве перед лицом немощи. Нужно почти буддийское принятие.

Журналист спросил Карла Юнга в конце жизни, как он относится к старости. Юнг ответил: «Я стар — значит, я старый. Я же, чёрт возьми, не американец!» Когда Вайян объяснял эту задачу своему 35-летнему сыну, тот воскликнул: «Понятно: Целостность — это лучшее после того, как получишь, чего хочешь».

Глубокая старость похожа на очень старое дерево. Можно горевать о ветвях, которые срезало время, а можно любоваться суровой простотой того, что осталось. Предчувствие смерти есть всегда. Но и у разбитого молнией дуба каждую весну появляются почки. Старение — это всегда и развитие, и распад, пока не вмешается смерть.

Старость изнутри

Журналист Марвин Барретт пережил рак, инфаркт и инсульт. В 78 он писал: старость — плоскогорье, где сначала нет ничего, кроме горизонта, ни примет, ни троп. Ты привык к рамкам и вехам, а тут стоишь ошеломлённый. Такого простора не было с двадцати лет — и великолепие, и ужас.

Малкольм Коули в книге «Вид из восьмидесяти» перечисляет, как мужчина понимает, что стар:

• в аптечке всё больше пузырьков;
• ступни с каждым годом всё дальше от рук;
• засыпает днём;
• ноют кости;
• решает больше не водить ночью;
• если на нём один ботинок коричневый, а другой чёрный, — вполне возможно, в шкафу стоит такая же пара.

Противовес — Флорида Скотт-Максвелл, актриса, домохозяйка, писательница и психолог-консультант. В 83 года в книге «Мера моих дней» она писала: «Мы, старые, знаем, что возраст — больше, чем немощь. Это сильный и разнообразный опыт, порой почти сверх сил, но его стоит нести высоко. Если это долгое поражение, то это и победа. Мои семьдесят были интересны и безмятежны, а восемьдесят — страстны. С возрастом я становлюсь насыщеннее».

Агнес Экклз (Agnes Eccles), 78 лет, из Женщин Термана, за три года пережила несколько госпитализаций из-за трёх закупоренных артерий руки, операцию на сломанном бедре и полную замену тазобедренного сустава. «Эти атаки сделали меня инвалидом, но не победили. С тех пор мои достижения — остаться живой, ясной и благодарной за всё, что мне было дано». В анкете рядом с пунктом «умереть спокойно» она написала: «У кого есть выбор? Смерть приходит, когда приходит». Рядом с «внести вклад в общество» — «В скромной мере я это уже сделала». Её прошлое сохранило для неё смысл, поэтому унижения слабеющего тела она принимала спокойно. Умение встречать ситуации лицом к лицу и не паниковать в беде она считала даром.

Овладеть Целостностью можно и без того, чтобы пройти все прежние задачи. Но жизни участников показывают: если прошёл, это помогает. Хорошее старение — это всегда живой ответ на перемены, болезни и нарушенное равновесие среды. Это не просто избегание физического упадка и уж точно не избегание смерти.

Гарвардскую когорту попросили поделиться «жемчужинами» мудрости для следующего поколения. Один участник ответил: следующему поколению очень важно, чтобы мы были счастливы до старости — счастливы и уверены. Не обязательно правы. Важно показать, как прекрасно продолжать искать смысл и праведность. Главное наследство — убеждённость, что жизнь стоила того до самого предела.

Эллен Келлер: достоинство на смертном одре

Но достоинство последних лет старики передают молодым жизнью, а не словами. Эллен Келлер (Ellen Keller), из Женщин Термана, просила приезжать к полудню: всё утро уходило на то, чтобы встать, а к середине дня она выдыхалась. Она умирала от эмфиземы, последние десять лет лежала в больнице минимум раз в год, два года мучилась опоясывающим лишаём. Была и катаракта, но врач сказал: хорошая новость — оперировать не придётся, столько она не проживёт. Её дом в Калифорнии выглядел как английский коттедж: белый штакетник, цветущий сад, каждый предмет со своим воспоминанием.

Вдова водителя грузовика, дочь бродячего музыканта из маленького городка. Длинные седые волосы, дизайнерские джинсы, золотые украшения, девичья манера — она не разучилась играть. Жила на пенсию 850 долларов в месяц и небольшие сбережения, дом пришлось второй раз заложить. Двадцать лет назад её дочь с умственной отсталостью должна была отдать ребёнка в приёмную семью. Келлер с мужем решили: «Мы доживём, чтобы поставить внучку на ноги». Двадцать лет они это делали. Теперь сын внучки — «кумир моей жизни». Её собственный сын звонил каждый вечер. Она была связана и с прошлым, и с будущим — вплоть до четвёртого поколения.

Вставала в десять, в пять уже лежала, ужин приносила внучка. Ещё могла консервировать груши и делать яблочное пюре, очень медленно — ходить за покупками. Но не могла дойти до автобуса, подняться по лестнице, заправить постель. Душ и одевание после него выбивали дыхание. Тяжелее всего было терять контроль — это проклятие глубокой старости. Как она справлялась? Каждую утраченную функцию она сознательно признавала и оплакивала. После этого становилось легче.

Посреди журнального столика стояла пепельница — немой памятник её убийце. Келлер закурила в 1937-м и полвека выкуривала пачку в день. Сейчас, с разрушенными лёгкими, — восемь сигарет в день. Дважды пробовала бросить через гипноз, не вышло.

Она была очень хрупкой: казалось, её убьёт лёгкий ветерок. Но излучала не мужественную улыбку мученицы, а настоящий, хоть и тихий, смех матриарха. Честность, но не радость. Терпение, но не бодрость. Вайяна с женой поразили её обаяние, простота и больше всего — достоинство. Целостность — лучшее после того, как получишь, чего хочешь.

Келлер показала и задачу поздней жизни, которая женщинам, возможно, даётся труднее, чем мужчинам: заново научиться довольствоваться подростковой сосредоточенностью на себе, а не на других.

Она уверяла, что в её жизни мало что происходит. Но на прошлой неделе ездила с друзьями внучки на бейсбол — «Сан-Франциско Джайентс», а внучка возила её на уличную ярмарку — впервые в новом инвалидном кресле. Старая подруга, бывшая коллега по отделу соцобеспечения, тоже почти не выезжала — общались по телефону. Ещё была группа из четырёх вдов: «Мы держимся вместе, отмечаем годовщины друг друга». Одна из них возила Келлер на прививку от гриппа.

О смерти она говорила легко. У постели умирающей матери вдруг поняла: «Я больше не дочь, я мама». Смерть мужа была страшнее. Терапевту она твердила, что не переживёт её. Та ответила: «Вы нам нужны» — и этого хватило. Келлер пошла в хоспис, помогала людям пережить горе, много времени провела с умирающими. Надеялась своей смертью стать примером для потомков. Смерть принимала — «только иногда говорю: чёрт, хочу ещё немного побыть». Верила, что встретит мужа на небесах: «Мы не проходим через всё это, чтобы всё просто исчезло». Знание о скорой смерти не исключает надежды.

Работу консультантом хосписа она назвала «вершиной жизни»: «Получаешь гораздо больше, чем отдаёшь… Во мне столько любви, что бедной мне быть негде». На деле бедность её жизнь сильно сжимала. Но благодарность, как и юмор, — прекрасное противоядие.

Подростком она столкнулась с домогательствами священника и с тех пор ни разу не зашла в церковь. И всё же говорила: «Вселенная не могла бы работать, если бы никто не стоял у руля». Откуда в ней благодарность, Вайян признаётся, не знает. Истоки благодарности, надежды и зрелых защит — стоицизма (подавления, suppression) профессора Марка Стоуна или юмора Келлер — остаются загадкой.

Её настроение колебалось, в последнее время она стала тревожнее. Но над собой смеялась: «Я быстро сдаю, а хочется ещё столько всего». Главное наследство? Сначала сказала, что не знает. Потом: «Это про семью». Её семью любили и поддерживали, и она оставляла им чувство, что о них заботились. Она могла прямо назвать бремя, которое кладёт на внучку, — без вины и без вида, что бремени нет. Принимала, что можно быть довольной, даже когда уже не можешь быть полезной другим. Умирающий неизбежно обременяет близких.

Год назад врач дал ей от полугода до двух лет. Она приводила дела в порядок, «чтобы им было легко, когда я уйду». Комната была полна коробок с бумагами и фотоальбомов — с её матерью и бабушкой. Шахматы, привезённые из Индии дедом и бабкой-миссионерами, стул, сделанный к рождению её матери больше ста лет назад. Шесть поколений в одной комнате. Она составила прижизненное завещание о лечении, а на мебели наклеила, кому из детей и внуков что достанется.

После интервью Вайян с женой были вымотаны. Под хрупкостью Келлер лежала настоящая депрессия — сдерживаемая, отражаемая защитами, может быть, даже преодолённая. Глубокое принятие смерти не давало ей заслонить солнце в английском коттедже. Почти ничего в её жизни не пошло так, как она хотела. Но до недавнего времени она отдавала миру больше, чем получала. И она не боялась.

Отпускать

Ближе к смерти груз становится легче: любимые коллекции марок проданы, голоса, звучавшие так властно, смягчаются. Зимой жизни отпускаешь не только ради бессмертия. Отпускаешь, чтобы пережить все маленькие смерти старения. Пол уходит. Человек живёт без секса не только потому, что тело больше не возбуждается, и не из отречения, а потому, что «я» перестаёт «липнуть». Возможно, без этого Целостность не завершить. Поэтому образ конца жизни — не ночлежка, а достойная, пусть и спартанская, келья монаха. Или «нервный центр корпорации» Генри Эмерсона.

Генри Эмерсон: «нервный центр корпорации»

Генри Эмерсон (Henry Emerson), суровый новоанглиец из Конкорда, жил в сельской Северной Калифорнии. Интервью он предложил провести в «нервном центре корпорации» — своём кабинете наверху. Компьютер включён, гудят принтер и ксерокс, наготове почтовые весы, три вида скотча, клей, заточенные карандаши. Шкафы с картотекой и двадцать переплетённых папок. Эмерсон усадил Вайяна сбоку на стульчик, сам откинулся в директорском кресле — как гендиректор, к которому секретарь привёл заезжего коммивояжёра. Оба понимали: это сцена, игрушечный офис. Кресло дешёвое, компьютеру десять лет, папки — про семейные дела. Эмерсон не хвастался, он умел играть и пускал в игру гостя. Вокруг — гарвардские реликвии, парусные кубки, луга Напы. Ему было весело, и это заражало. Ещё он умирал от лейкоза.

Когда-то он был топ-менеджером Hewlett-Packard, отвечал за производство компонентов для NASA. Компания с лучшими политическими связями перехватила контракт, и его сократили. Следующие двадцать лет он вёл свою небольшую успешную консалтинговую фирму. На пенсии главная задача «штаб-квартиры» — помогать жене в местном отделении Sierra Club: она председатель, он «на побегушках». Делал аналитику, помогал с распределением опасных отходов. Очень этим гордился.

Тем летом он три дня гонялся под парусом в заливе Сан-Франциско. На вопрос, выиграл ли, почти закричал: «Джордж, не спрашивай!» Он первым ушёл со старта и оторвался почти на милю. Потом стих ветер. Ослабев от лейкоза, он спустился в каюту отдохнуть. Сын, его помощник, рассчитывал, что прилив донесёт их до финиша, но течение снесло лодку вбок: «Не финишировали». Эмерсон несколько раз повторял: «Поверни я раньше — мы бы выиграли». Его до сих пор жгло, что местная газета написала: шли на милю впереди и проиграли. «Нас обыграли течения, Джордж, а я всё ворчу на себя». И закончил: «Спасибо, доктор, что облегчили мне душу». Над собой он смеяться умел.

76 лет, тяжёлая астма, лейкоз, руки так скручены артритом, что писать он не может, — и всё равно гонялся за кубком штата и почти взял его. Но с физическими пределами он так до конца и не примирился. Он метал громы — пусть и с юмором — против того, что ветер стихает.

Он скучал по работе: когда звонят, говорят, что компания в беде, ты разбираешься и идёшь к президенту с планом, а потом тебя хвалят за идеи. Эмерсон любил побеждать, но, как генеративный тренер, всегда помогал победить кому-то другому. Тридцать лет он жаловался исследованию на работу: блестяще справлялся, но не всегда первым. Это была скорее жалоба вечного соперника, чем настоящая тоска. В 76 он говорил: «Каждый мой проект приносил удовольствие». Голодный, но благодарный.

Двадцать пять лет назад Вайян записал: «Легко смеётся, симпатичен. Не верю, что он так подавлен, как говорит. Самокритика больше похожа на аннулирование (undoing) — как постучать по дереву, — чем на отчаяние. Но озабочен своим образом». Уже в 47 он умел жаловаться так, что врачу это нравилось.

В 1997 году Вайян сказал: «Генри, по-моему, вам весело». Тот ударил кулаком по столу: «Но я хотел управлять людьми!» Он мечтал быть могущественным гендиректором, как отец, а не заботливым врачом больных компаний. Хотя признал: «В консалтинге я обожал принимать решения и работать с людьми». Эмерсон понимал в радости больше, чем в счастье. В старости это ценный талант: когда тебя ломает артрит и ты умираешь от лейкоза, трудно быть счастливым всё время, но радость, удивление, любопытство и юмор остаются.

Первые шесть недель на пенсии — десять лет назад — он помнил чётко. За завтраком сказал жене: «А давай продадим дом и переедем в Напу». И шесть недель продавал дом в Сан-Франциско и планировал перестройку загородного дома в долине Напа.

Ещё на пенсии он выиграл приз за сбор средств для крупного калифорнийского музея. За эту роль была конкуренция. Сам крупный взнос сделать не мог, поэтому позвал двух коллег, но основную работу вёл сам. «Хвастану: вложил всю душу». Последний звонок сделал в 22:00 30 июня, в последний день кампании. Результат стал рекордом для музейного фандрайзинга в штате. Два года работы — с лейкозом. И снова смех над собой: «Спасибо, доктор, что дали мне побахвалиться». На финальном банкете ему аплодировали стоя, и он подумал: «Эй, папа!» Отец-гендиректор после пенсии тоже был попечителем этого музея и выиграл кучу кубков по теннису. А на книжном шкафу Эмерсона стояли награды за фандрайзинг и за гонки с детьми — завоёванные в борьбе со смертельной болезнью. Свои победы он всегда одерживал с другими и для других.

Лучшее на пенсии? «Нет давления: Генри, ты должен выдать результат». И он влюбился в виноделие. Маленький виноградник в Напе стал «второй подружкой». В парусе и бизнесе можно проиграть, в садоводстве — нельзя. В прошлом году виноградник принёс 2000 долларов прибыли; учёт Эмерсон вёл в таблицах на старом компьютере. Старость для него стала радостной игрой. Да, он не мог не считать очки — но таким он был.

Худшее? «Что я больше не главный». И здоровье: «Тяжело, когда жена полна жизни, а ты не поспеваешь». Половину каждого дня он тратил на здоровье. Переливание крови раз в три недели. Антитела почти не вырабатывались, поэтому любая инфекция — сразу в больницу. Спать по двенадцать часов: «Это съедает день».

Он всю жизнь был человеком действия: теннис, лыжи, парус. Загорать, читать романы, слушать музыку так и не научился. Теперь многое стало недоступно, пропал даже интерес к путешествиям. Справлялся так: виноградник, компьютер в «штаб-квартире», скромный портфель акций и благодарность, что больше нет денежного давления, которое мучило его в молодости. До этого года учил детей гоняться под парусом, до прошлой зимы — на 76-м году — катался с гор. На выходных собирался в Сьерру к старейшему другу, в примитивную хижину на острове посреди озера.

Чтобы справиться с лейкозом, он нашёл в интернете чат больных хроническим лимфолейкозом: «По сравнению с ними моя болезнь — ерунда!» Как говорит Эдгар в «Короле Лире», горе легче, когда у него есть товарищи. В 76 Эмерсон освоил интернет — Вайян, куда моложе, этого ещё не сумел — и своей предприимчивостью нашёл утешение в людях. Семена любви можно посеять заново, даже если ты прикован к дому, а твой «Макинтош» место в музее.

Вайян советовал ему отпустить будущее и жить настоящим. Эмерсон настаивал: он хочет построить что-то, что останется после него. Вайян спросил: разве нельзя гордиться спасёнными компаниями и людьми, которым он помог вырасти? Обязательно оставлять корпоративную пирамиду? Эмерсон мягко ответил, что Вайян не понял его: «Джордж, у меня в голове криво вкручен винт». То есть он всё ещё пытался сравняться с отцом. Тридцать лет назад он жаловался: «Новоанглийская совесть проедает во мне дыры». Вайян тогда записал: «Вполне успешный, хорошо приспособленный человек, который из-за огромного успеха отца видит себя неудачником». Теперь совесть стала мягче. Эмерсон не просто держался за старые конфликты, а показывал: чтобы жить, надо продолжать стремиться, будущее ещё важно. К тому же за 25 лет он научился смеяться над собой, и винт стал болеть меньше.

С женой они чудесно подыгрывали друг другу. Она живая, энергичная, оберегающая. Он усталый, хрупкий, уважительный. На время интервью «на побегушках» была уже она — принесла кофе и песочное печенье на красивом подносе. «Я полностью от неё завишу. Она блестяще ухаживает за ворчливым мужем». Как она зависит от него? Он ведёт финансы и почти все дела на улице. Внуки бывают в доме три раза в неделю, двое детей живут рядом, в округе Марин. Как они сотрудничают? «Я её раб, мальчик на побегушках… и довольно часто её мозги». Она ходит на городские собрания и двигает дела, он сидит дома и считает. Пока работала его фирма, жена была его секретарём. Они всегда были командой. Но хорошо стареть — значит быть достаточно гибким, чтобы меняться местами.

Чему он научился у детей? У старшей дочери — «ничего не приходит в голову, она красавица». У Билла — лазать по Эль-Капитану и проверять факты. У Тома, который живёт на участке и строит парусник на деньги отца, — слушать, давать и брать. Сам Эмерсон всегда должен был командовать и слушать не умел. Он подозревал, что именно поэтому не стал успешным управленцем. У младшей, Барбары, — «что значит быть позитивным». И правда: умирающий Эмерсон дал интервью позитивнее, чем 25 лет назад, когда его недуги были больше воображаемыми.

Старейший друг — Джордж Дэвис. Познакомились после войны, снимали одну квартиру, Эмерсон был шафером на его свадьбе, вместе катались на лыжах, дружили детьми. Пятьдесят лет спустя они всё ещё близки.

Стареть Эмерсон не возражал, но раз в полгода хотел устраивать «взрыв в небе» — создавать что-то важное. Например, раз в полгода писать эссе и слышать от жены, что оно прекрасно. Вдруг он воскликнул: «Вот о чём я! Я могу показать вам часы моего двоюродного прадеда». Дэвис умел делать красивое руками — «устраивать взрывы в небе. Для других». Он отреставрировал циферблат и корпус напольных часов Эмерсона и починил механизм. Часам двести лет, они снова идут и снова красивы. Вот что Эмерсон имел в виду под «оставить после себя». Вайян наконец понял: это не стариковская тревога о незаконченных делах и не тоска по ушедшей мужской силе, как подозревал в нём психоаналитик. Это неутолимая надежда на будущее — чтобы красивые часы тикали и в третьем веке. По той же причине виноградник умирающего стал «второй подружкой».

Чувства у Вайяна были смешанные. Эмерсон понимал радость и творческий потенциал старости, понимал, что жизнь надо проживать и смаковать. Но к себе он был так и не способен на сострадание. Не мог до конца принять себя и крикнуть: «К чёрту винт в голове!»

О вере он рассказал, что верит в Бога и загробную жизнь. Подруга удивилась, что такой научный человек верит в жизнь после смерти, — вышел хороший разговор. «Но чудеса я принять не могу». Эмерсон был тревожным человеком, но тревогу превращал в разговор о главном. В чём смысл молитвы? Стремиться к постоянному счастью, как сын, или к моментам радости? Конец жизни — время для «взрывов в небе» или для кресла-качалки и игры внуков? Он жаловался: «Я больше не глава семьи, меня это задевает». Вайян спросил: может, есть время успокоиться, передав эстафету детям? Нет, не согласился Эмерсон. Он был страшно азартен, но потому с ним было интересно спорить. Его жалобы не были нытьём — они запускали диалог.

В конце он сказал: «Джордж, это очень помогло» — и спросил, увидятся ли они ещё. «Да, с радостью!» Оба знали, что не успеют. Через полгода Эмерсон умер. Он был Вайяну хорошим наставником — и выжал свой лимон до капли.

Эрик Кэри: состарился раньше времени

Доктор Эрик Кэри (Eric Carey) из Гарвардской когорты бóльшую часть жизни был парализован ниже пояса и умер молодым. Вырос в общительной, дружной, любящей семье. Родители по духу были социальными работниками, и в 13 лет Эрик тоже решил посвятить жизнь служению. Он рано собрал чувство себя, укрепил его и сдержанно делился им с исследованием все 45 лет участия. Все удары — а их было много — смягчали отношения с людьми, личные и рабочие. Нарциссизма короля Лира в нём не было. Его жизнь напоминает: хорошо стареть — значит не умереть последним, а хорошо прожить.

В 23, студентом-медиком, он писал: «Дети меня завораживают… Мне хватает терпения делать с ними то, на что у многих нет ни времени, ни терпения». Он уже смотрел на мир как генеративный педиатр вдвое старше. В 26 смысл работы видел в том, чтобы «помогать детям, помогая родителям их понять» и «вносить вклад в общество» — его социальный радиус уже расширялся. Генеративность он начал рано, но и стареть начал рано. В 26 он описал свою философию трудных времён: «Какую бы беду я ни переживал, другие пережили хуже. И есть ход событий, который вынесет нас, пусть и ценой личных жертв». В 26 он знал то, что Келлер и Эмерсон открыли только в конце жизни.

Сразу после ординатуры по педиатрии он заболел полиомиелитом — стал больным и мудрым раньше срока. Месяцами был полностью беспомощен. В 33 года, только выбравшись после полугода в «железном лёгком» и зная, что ходить не будет, он проходил тематический апперцептивный тест (ТАТ). На карточку с задумчивым юношей и скрипкой он рассказал: мальчик из семьи музыкантов, чьей страстью было вырастить музыкальный талант, после болезни или несчастного случая ослеп — закрытые глаза как на литографии с оглохшим Бетховеном. Но он всё ещё извлекает из скрипки красивые звуки и пальцами выражает чувства. На другую карточку: юноша с блестящим будущим разочаровался, впал в отчаяние и решил покончить с собой. Его ловят в прыжке с высокого здания, он закрывает глаза и видит всю жизнь — надежды, печаль, неудачу. Это не наивный оптимизм: Кэри остро чувствовал унижение и поражение инвалидного кресла. Но история продолжается: юношу осмотрит психиатр, положат на лечение, через месяцы его цели изменятся, он получит то, чего хочет, снова станет полезен обществу и добьётся того, что потом его удовлетворит.

К 35 годам Кэри, искалеченный полиомиелитом, работал педиатром и преподавал. У него было мудрое стариковское чувство времени: «И это пройдёт». Дедушкам оно привычно, молодым обычно чуждо — Кэри просто опередил возраст. Он заметил, что медсёстры и студенты «отзываются на большее участие и ответственность, в отличие от пассивных ролей, которые им обычно достаются в клиниках». Успех преподавателя шёл от того, что он давал силу другим, — он как бы раздавал себя. При этом не ушёл из практики. Пациентам, писал он, полезно не только лечение, но и «некоторое утешение от того, что я продолжаю как ни в чём не бывало». Наставничество и мудрость — показывать и делиться, а не поучать. Одна из задач Хранителя смысла — показать молодым, что старость осмысленна и достойна.

Через двадцать лет Кэри, всё сильнее искалеченный, описал боль, которая обычно приходит только в глубокой старости: «Видеть, что нужно сделать и как, но не мочь из-за пролежней поверх паралича — вот главная ежедневная проблема последних четырёх лет». Через три года, в 55, сам на неё ответил: «Я справился… ограничив дела — рабочие и общественные — самыми важными и теми, что мне по силам». Полжизни Кэри был болен, но чувствовал себя больным очень мало. Это различие Вайян разворачивает в главе 7.

В 57 он медленно умирал от дыхательной недостаточности после 25 лет мышечного паралича. И сказал, что последние пять лет — самые счастливые в жизни: «Пришло новое чувство плодоношения и мир с собой, женой и детьми». Как Энтони Пирелли со своими марками из главы 1, Кэри отпустил коллекцию монет, которой жил полвека, — отдал сыну. Он понимал: наследство лучше передавать до смерти, а не после. И заметьте слово, которым умирающий описал угасающую жизнь, — «плодоношение».

В 62, за год до смерти, обсуждая рискованный наркоз и операцию, он сказал: «Каждая группа даёт свой процент смертности: каждый третий заболеет раком, каждый пятый — сердцем. А на деле умрёт один из одного. Все смертны». Он полностью принял, что есть время рождаться и время умирать. Как говорит Эдгар Лиру: «Терпи уход, как и приход. Зрелость — это всё».

В 32 года Кэри писал о мотивации: «Добавить хоть йоту к знанию о детских болезнях, чтобы в сумме помочь не только тем, кого я лечу сам». Только долгое наблюдение отличает реальное поведение от ловкости в анкетах. То, что это не были благие намерения, подтвердило то, что случилось после его смерти: на его имя собрали фонд именной профессуры по педиатрии. Его любили жена, дети, коллеги и пациенты, а теперь живёт его профессура. Наследство часто лежит не в чернилах завещания, а в силе, поте и надежде, вложенных в жизнь. Независимый эксперт поставил Кэри 13 из 14 баллов по шкале хорошего старения (Приложение K). То, что он умер молодым, значения не имело.

Спор о старости: поэты и те, кто умирал

Спор о том, что значит стареть, не закончится. Виктор Гюго оптимистичен: «Молодой красив, а старый великолепен… В глазах молодых видишь огонь, а в глазах старика — свет». Диккенс называет старость «жуткой судорожной пародией» на детство, Шекспир — «полным забвением… без всего». Вайян предлагает не слушать пятидесятилетних поэтов, а обратиться к тем, кто описал свои последние месяцы в реальном времени.

Ганс Цинссер: «концентрированный я»

Ганс Цинссер не участвовал в исследовании, но, по словам Вайяна, определил Целостность лучше всех. Автор книги «Крысы, вши и история», пионер общественного здравоохранения, борец с инфекциями, любимый гарвардский профессор. Как и Эмерсон, он умирал от лейкоза. Оглянувшись на прожитое, он написал автобиографию в третьем лице, назвав себя Р. С., — и тоже решил, что выжал свой лимон, и был доволен.

С момента диагноза всё, что он чувствовал, приобрело «глубокий осенний тон» и яркость. Вместо печали он, к собственному изумлению, стал бесконечно острее ощущать самые простые вещи, которых раньше не заметил бы. «Вот я — по сути не изменившийся, только как бы дистиллированный в более концентрированного себя, — заключён в повреждённое тело, которое погасит меня вместе с собой. Мой ум и дух, мысли и любовь, всё, что я есть, неразрывно связаны с отказывающими изношенными органами». И полушутя обращался к внутренностям: «Бедные мои потроха, я вас не виню! Вы сделали всё, что могли, и служили лучше, чем можно ждать от органов, с которыми так обходились». Дальше — длинный перечень сортов пива и вин, что прошли через них. «Нет, мои органы, вы меня не подвели. Наоборот. Только глупо, что вы забираете меня с собой как раз тогда, когда я начал взрослеть».

В отличие от Лира, Цинссер не считал себя обиженным. Если старение и было предательством, он не винил ни Бога, ни органы. Это была его жизнь, он брал за неё полную ответственность — и потому мог благодарить. Болезнь наступала, и он был всё благодарнее, что смерть приходит постепенно и с предупреждением. Об этом его последний сонет: смерть не бросается из засады, как зверь, а по-доброму даёт время подготовиться — успеть осушить твои слёзы. Как хорошо, что я умру до прихода зимы; в твоём сердце я упокоюсь безмятежным и гордым, каким ты любила меня больше всего.

Софокл и «Эдип в Колоне»

Софокл, мастер парадокса, показывает парадокс хорошего старения и пьесой «Эдип в Колоне», и тем, как прожил последние дни.

По легенде, 89-летнего драматурга сын Иофонт обвинил в слабоумии, чтобы признать недействительным завещание. В свою защиту Софокл прочёл несколько страниц из пьесы, над которой работал, — «Эдипа в Колоне». Афинские судьи, поражённые, единогласно признали его дееспособным. Проверяемые факты: пьесу он действительно написал в конце девятого десятка, поставили её после его смерти, и две с половиной тысячи лет она стоит в ряду величайших трагедий. Великие поэты творят не только после 40, но и после 85. И, как зимний сад, после смерти можно жить дальше — хотя бы в чужом сердце.

Эдип у Софокла — Всякий человек: слепой и нищий, он растёт и обретает значимость на глазах у зрителя. Пьеса спорит с убеждением, что старость — беспросветное горе, и показывает её ценность. Действие — в священной роще с лозами, оливами и соловьями. Изгнанник Эдип говорит дочери: «Я прошу почти ничего и даже меньшее приму как более чем достаточное». И позже: «Теперь, когда у меня есть самое дорогое, я не боюсь умереть». Хор, как Шекспир и Диккенс, видит в нём «загубленную старость, слабую и одинокую, презираемую, где единственный друг — боль». Но Эдип уже предложил Тесею, царю Афин, дар: «Я отдаю тебе себя во всём своём уродстве — с обещанием будущих благ». Прощаясь с дочерьми: «Сегодня день моей смерти. Вам больше не придётся за мной ухаживать. Я знаю, это было нелегко, и теперь одно слово — любовь — освободит вас». Антигона объясняет хору: отец ушёл, «как хотел бы уйти любой из нас», не от богов войны или моря, а от чего-то необъяснимого. И умер он «без стонов, без мук — если смертный бывает дивен, то дивно».

Для доктора Эрика Кэри, профессора Ганса Цинссера, царя Эдипа и поэта Софокла смерть, как для зимнего сада, была не только концом, но и началом.

Глава 7. Здоровое старение: второй заход

Эпиграф — девиз Американского геронтологического общества 1955 года: «Добавлять жизнь к годам, а не только годы к жизни».

Почему отдельно о теле

В главе 1 Вайян определял хорошее старение через радость, любовь и умение узнать то, чего не знал вчера. Обыденную, но важнейшую тему — остаться в живых — он обошёл. Следующие главы были про психосоциальные шаги развития. Теперь — минное поле физического выживания. Умирают все, но хочется умереть в свой срок, как Софокл, а не раньше. В старости смерть и инвалидность — не просто «нормальная» часть развития, которую надо мужественно принять. Часто они совсем не нормальны и их надо избегать как чумы.

Значит, хорошее старение — это сохранить не только социальное и эмоциональное, но и физическое здоровье. В этой главе — более жёсткие данные и фокус на том, что можно сделать, чтобы быть здоровым и после 80. Держать в голове и тело, и психику сразу непросто — как одновременно гладить живот и хлопать себя по макушке.

Не идеализм ли это — «здоровое старение»? Не так же ли безнадёжно определять здоровье, как интеллект? Вайян не согласен: хорошее здоровье, психическое и физическое, — вполне реальная вещь. Но измерить его трудно. У двух мужчин колостома: одному — мелкое неудобство, другому — удар по образу себя. Что сильнее калечит — артрит или алкоголизм, депрессия или диабет? В 75 вы бы предпочли проходить 18 лунок меньше чем за 90 ударов, но без партнёра — или иметь любимого партнёра, но проходить девять лунок с хронической болью? Старость редко даёт ровно то, чего хочешь.

Как определить здоровое старение

Вайян меряет хорошее старение по трём вещам: физическое здоровье, психосоциальное здоровье, смерть. Смерть измерить проще всего. Физическое здоровье — следующее по простоте, но и тут сложно: долгая активность — не то же самое, что долголетие, хотя желательна не меньше. Физические резервы с годами неизбежно убывают, но с разной скоростью. Биологически можно быть молодым или старым для своего возраста.

Физическое здоровье — это ещё и умение переносить разрушения возраста, не чувствуя себя больным. Забота о себе, хороший настрой, близкие друзья и психическое здоровье часто и отличают «болен по диагнозу» от «чувствую себя больным».

Психосоциальное здоровье измерить труднее, но это не менее важно. Кто-то в 90 не просто ходит в горы, а ходит бодро и с близкими друзьями. Это ещё лучше. Здоровое старение — быть и довольным, и бодрым, а не грустным, больным или мёртвым.

В 1948 году основатели ВОЗ определили здоровье как «физическое, психическое и социальное благополучие, а не только отсутствие болезней и немощи». У Кеннеди и Эйзенхауэра были болезни, за которые Управление по делам ветеранов дало бы 100% инвалидности. Но никто, включая их самих, не назвал бы их больными, пока они несли бремя президентства. Парализованный Рузвельт 13 лет был бодрым и жизнерадостным президентом, а некоторые люди вдвое моложе и гораздо здоровее бóльшую часть времени несчастно лежат в постели. Субъективное здоровье для старения так же важно, как объективное.

Сначала Вайян показывает хорошее и плохое здоровье на двух жизнях, потом — как его мерили.

Альфред Пейн: Грустный-больной, который не жаловался

Альфред Пейн (Alfred Paine) — образец Грустных-больных. Его главная сила — он не жаловался. Не признавал ни алкоголизма, ни депрессии, был мастером отрицания. В анкетах писал, что близок с детьми и вполне здоров. Его несчастье стало видно, только когда Вайян поговорил с ним лично, с его женой, прочитал медкарту, анкеты разочарованных детей — и, наконец, некролог.

Предки — успешные капитаны клиперов из Новой Англии. Все бабушки и дедушки окончили школу. Один дед стал торговым банкиром, другой — президентом Нью-Йоркской фондовой биржи. Отец окончил Гарвард, мать — модный пансион. С детства у Пейна был солидный трастовый фонд — к несчастью, из-за того, как он ему достался. Когда Пейну было две недели, мать умерла от осложнений родов. Когда ему было два года, умер отец.

Единственного ребёнка кормили из бутылочки сменявшие друг друга няни, растили бабушка и тётя. Они были старыми, и энергичный мальчик, который бился головой, их не радовал. Подростком Пейн был «одиноким волком». В колледже часто влюблялся, но сотрудникам исследования казалось, что любовь для него — это когда о нём кто-то заботится. Все его браки были несчастны — отчасти из-за алкоголизма, которого он «не имел», отчасти из-за страха близости. В 50 он ответил «верно» на утверждения «В сексе большинство людей — животные» и «Я бы предпочёл брак без секса». Но не жаловался. О втором браке писал: «Сомневаюсь в ценности брака… Состояние моего собственного брака, отличное, к этим рассуждениям отношения не имеет». Вскоре «отличный» брак закончился разводом.

В 47 Пейн называл самыми несчастными годами возраст от 1 до 13 лет, в 70 — от 20 до 30. Счастливым он не был никогда. В тесте на депрессию у него был один из самых низких баллов в исследовании. Он ни разу не ходил к психотерапевту, и ни один врач не назвал его психически больным.

Своё физическое здоровье в анкетах он называл «отличным». На деле к 68 у него был сильный лишний вес, гипертония, подагра и хроническая обструктивная болезнь лёгких от многолетнего курения. Когда Пейну было 50, его жена по телефону назвала Вайяна «нацистским врачом» за то, что он зафиксировал алкоголизм мужа и не вмешался. Сам Пейн возражал: «Какой я алкоголик, я ни дня работы не пропустил!» К 70 добавились камни в желчном пузыре и илеостома из-за дивертикулита. В 73 на интервью он выглядел как обитатель дома престарелых: выпали все зубы, отказывали почки и печень, лёгкая деменция после пьяной аварии, минимум 30 фунтов (около 14 кг) лишнего веса, выглядел на десять лет старше.

Он неплохо зарабатывал в среднем менеджменте, но трастовый фонд испарился, а пенсия растаяла в нескольких разводах и налоговых проблемах. Дом обставлен как с гаражной распродажи. Исключение — изящная кантонская фарфоровая подставка для зонтов у двери, немое напоминание о богатстве предков на торговле с Китаем. Почти ничего, кроме телевизора, его не занимало, с дивана он почти не вставал. Но не жаловался.

Из всех мужчин, вернувших анкету в 75, только Пейн отказался заполнять раздел об удовольствии от жизни. За последние двадцать лет он не выражал удовлетворения ни в одной сфере, кроме религии. В анкетах хорошо отзывался о детях, но на интервью на вопрос, чему он у них научился, раздражённо ответил: «Ничему. Я детей почти не вижу. Внуков мне почти не дают». Одна дочь видела его раз в три года. Другая — раз в год и считала, что отец «прожил эмоционально голодную жизнь». Единственный сын в 35 сказал, что никогда не был близок с отцом.

Братьев и сестёр нет, ни с кем из родни не близок. С 50 лет не проводил досуг с друзьями. Старейший друг? «У меня их нет». По телефону почти ни с кем не говорил, изредка доверялся жене. Крепкой была только связь с церковью: он гордился, что убеждённый епископалин, и ездил в религиозные уединения — единственную свою социальную сеть. После 72 он больше не мог их себе позволить. Пейн не мог позаботиться ни о зубах, ни о деньгах, ни о душе. Но не жаловался.

В 73 он с трудом поднимался по лестнице, едва проходил 100 ярдов (около 90 метров), не мог водить ночью, бросил гольф из-за подагры. В последней анкете в 75 он дрожащей рукой назвал своё здоровье «очень хорошим» и написал, что с физическими нагрузками проблем нет. Жена и врач считали его тяжело ограниченным. На следующий год Пейна поместили в дом престарелых, ещё через год он умер от множества болезней. Его отнесли к Грустным-больным, а не к Умершим раньше времени, потому что он пережил 75-й день рождения.

Как снова и снова показывали жизни Городской когорты, в старости всё решает бедность в любви, а не в деньгах. Дорогие частные дантисты бесполезны, если к ним не ходишь — не жалуешься. И любовь не помогает, если не впускаешь её внутрь. Третья жена Пейна в его старости была заботливой и любящей, а он отвечал неуважением и безразличием. На вопрос, как они сотрудничают, ответил: «Никак. Мы живём параллельными жизнями». В исследовании долгожителей 101-летний мужчина сказал: «Цель в старости — держать семью рядом… быть независимым, но иметь их для помощи. С возрастом нужны люди, а не доллары и центы».

Ричард Лаки: Счастливый-здоровый

Ричард Лаки (Richard Lucky) — совсем другое дело. Любимый ребёнок, который отлично о себе заботился. Корни скромнее, чем у Пейна: ни один из четырёх дедов и бабок не учился дальше начальной школы. Один дед — полицейский, другой сам построил крупную пекарную компанию. Отец окончил школу и стал успешным бизнесменом, так что Лаки, как и Пейн, учился в отличной частной школе. После колледжа он одновременно руководил двумя успешными компаниями, одну из которых создал сам. Удачно женился. В отличие от Пейна, умел заботиться о деньгах, ценить жену и сам делать свою удачу.

В 70, глазами терапевтов, объективное здоровье Лаки было даже хуже, чем у Пейна: высокое давление, мерцательная аритмия, кардиостимулятор, панкреатит, перенесённая операция на спине. Лишнего веса — больше, чем у Пейна. Терапевт исследования классифицировал 70-летнего Лаки как инвалида. Но больным по диагнозу он был, а больным себя не чувствовал. Правду показало наблюдение: за следующие десять лет Пейн угас до смерти, а здоровье Лаки только улучшалось. К 76 терапевт уже не считал его состояние инвалидизирующим. От панкреатита он полностью оправился. Операция на спине, без даты так пугавшая терапевта, оказалась тридцатилетней давности. В 76 Лаки только что провёл два месяца на горных лыжах в Вейле. Кардиостимулятор и высокое давление остались. Но по словам врача — не только его самого — «мистер Лаки сохраняет относительно хорошее здоровье… остаётся активным физически и умственно. Сейчас пишет книгу о Гражданской войне». Сам Лаки говорил: «Бензопилой работаю меньше, но дрова ещё колю». И, когда ему что-то было нужно от жены, наверняка жаловался.

Ещё одно важное отличие: у Лаки были друзья, с которыми он регулярно занимался спортом. Он никогда не курил и пил умеренно. Но «застегнуть пальто» и «беречь себя» проще, когда ты кому-то принадлежишь.

Мать его любила. Полвека спустя он объявлял: «Почти всё, что мы делаем, — семейное. Светской жизни у нас практически нет». Жена уточнила: «Мы редко выходим, но собираем у себя на ужин группу из церкви, баскетбольную команду на лыжные выходные или церковный совет». При «практически нулевой светской жизни» Лаки был командором известного яхт-клуба на Западном побережье. Поступки говорят громче анкет.

Исследование просило каждого оценить удовлетворённость за последние двадцать лет восемью сферами жизни (Приложение I). Пейн этот раздел оставил пустым. Лаки назвал «очень удовлетворяющими» хобби, религию, работу и, главное, отношения с женой и детьми. Анкеты жены и детей показывали то же. Дочь написала, что брак родителей «лучше, чем у моих друзей», и добавила два плюса. Жена оценила брак на 9 из 9, а мужу он подходил ещё больше. С братом Лаки зимой катался на лыжах, летом рыбачил. С детьми и внуками был в тесном контакте. Досуг — с братом, детьми и яхтсменами клуба. Субъективно ему казалось, что близких друзей мало, хотелось больше. Объективно сеть дружбы была очень богатой. Парадокс: социально изолированные мужчины часто были довольны своей скудной сетью, а любимым хотелось ещё.

В 45 он говорил: «Тахо — мой пенсионный план. Буду получать зарплату [с курорта, который он там создал] и кататься». В 55 писал: «Смерть, конечно, ближе, но я не боюсь — верю в Бога и загробную жизнь… Верю в физическую форму. Многие эмоциональные проблемы, которые я вижу у других, исчезли бы, если бы люди лучше о себе заботились». Легко сказать — и трудно сделать, если о тебе сначала никто не позаботился. Социологи порой презирают таких «мускулистых христиан». Но социологи гораздо лучше распознают психическую болезнь, чем психическое здоровье.

Может быть, не случайно и Лаки, и его жена были младшими детьми в очень счастливых семьях. Он считал и прошлое, и настоящее благодарными. В 60 он писал об отце, умершем двадцать лет назад: «Я так и не оправился до конца от смерти папы. Навсегда запомню его лучшим человеком из всех, кого знал». Любую предложенную любовь Лаки легко «усваивал».

Семейный доход — около 500 000 долларов в год, но жена Лаки в 75 сама косила траву и выгребала навоз за своей лошадью. Вайян встретил её выходящей из конюшни со стремянкой, в джинсах и рабочих ботинках. Через два часа, уже элегантно одетая, она подала кофе на хорошем фарфоре и лучшее домашнее печенье с шоколадом, какое Вайян пробовал. Почему брак продержался сорок лет? Лаки ответил по-черчиллевски просто: «Я правда люблю Крисси, а она меня. Я её уважаю, высоко ценю, она настоящий человек».

Требовательного Лаки не всегда было легко выносить, но он был хорошим товарищем по играм. В 70 писал: «Живу настоящим — наслаждаюсь жизнью и здоровьем, пока они есть. О прошлом и будущем думаю мало и не отношусь к себе слишком серьёзно». В тот же год они с женой вдвоём прошли под парусом от Сан-Франциско до Бали — месяцы тесной работы и общего физического труда. Свой судовой журнал Лаки иллюстрировал акварелями. Творчество и игра шли у него рука об руку — ценный урок для пенсии.

Отчасти его удовольствие от брака держалось на «дипломатии» жены: «она делает вид, что уступает моему упрямству». Но Крисси написала в анкете: «Муж — мой лучший друг. Мне нравится о нём заботиться. С каждым годом мы всё ближе». О пенсии Лаки сказал: «По-моему, всё прекрасно. Нет дня, когда мне нечего делать из того, что хочу… Творчество совершенно необходимо, чтобы быть здоровым». Он писал очень хорошие акварели в студии, которую построил своими руками. В 67, будучи не умнее Пейна, закончил сценарий и отправил литературному агенту. Сценарий не поставили, книгу о Гражданской войне, насколько знает Вайян, не издали — но творить он любил. Только что прошла его персональная выставка морских акварелей. «Когда пишешь, всё забываешь — поэтому так расслабляет». В церкви пел соло и в хоре. Брал ли уроки живописи? «Так писать, просто балуясь, не научишься». На деле инструктор его же лыжной школы стал близким другом и научил начальника рисовать. Лаки жаловался, что друзей мало, но друзья всплывали по ходу интервью постоянно.

Не только игра и творчество. В 75, при посредственной учёбе в колледже, он всерьёз осваивал технологии Океанографического института в Монтерее, где стал попечителем. Он продолжал учиться новому. Одна из оставшихся целей — «хорошо подготовиться и показать семье, как умирать, — как показал нам отец». Но своего рода бессмертие у него уже было. Больше всего он гордился не музыкой, текстами или картинами, а тем, что в 1960-х развил горнолыжный спорт в Высокой Сьерре. Sierra Club Эмерсона, может, и возразил бы, но хорошее старение — не про политику. Лыжники будут кататься по трассам Лаки в Тахо и после его смерти — даже члены Sierra Club.

На пенсии доход Лаки был в двадцать раз выше, чем у Пейна, и часть удовлетворения одного и тоски другого — отсюда. Но клиперы и трастовый фонд были у Пейна. Ключи к хорошему старению — забота о себе и любовь, а не деньги. Правда, если умеешь строить любовь, иногда приходят и деньги. И в Городской, и в Гарвардской когорте лучший предиктор высокого дохода — не социальный класс родителей, а то, дала ли мать почувствовать, что тебя любят.

Как отличали Счастливых-здоровых от Грустных-больных и Умерших раньше времени

Здоровое старение многогранно и искажается взглядом наблюдателя и культурой. Разовая оценка будет такой же субъективной, как ошибка терапевта насчёт спины Лаки. Вайян признаёт, что подвержен эффекту ореола и его можно обвести вокруг пальца. Поэтому оценки собирали несколько независимых экспертов. Для Женщин Термана не было серийных медосмотров, поэтому основной анализ — по двум мужским когортам.

Чтобы контраст был чётким и меньше зависел от оценочных суждений, Вайян берёт края спектра. Четверть гарвардцев, проживших восьмой десяток в лучшем самочувствии, — Счастливые-здоровые, как Лаки. Половина, которая, как Пейн, провела восьмой десяток грустной и больной или умерла. Ещё четверть — «серую зону», где человек здоров или болен в зависимости от критерия, — сознательно исключили. Итого три четверти мужчин попадают в чёткие категории: Счастливые-здоровые, Грустные-больные, Умершие раньше времени.

Так же классифицировали Городскую когорту. Они на десять лет моложе гарвардцев, но их объективное здоровье в 70 (доля здоровых, хронически больных, инвалидов и умерших) было таким же, как у гарвардцев и Женщин Термана в 80.

Чтобы однозначно отделить Счастливых-здоровых от Грустных-больных в возрасте 60–80 лет, взяли шесть измерений здоровья.

1. Нет объективной физической инвалидности в 75 (Гарвардская когорта) или в 65 (Городская). Раз в пять лет каждый мужчина проходил полный медосмотр: рентген грудной клетки, биохимия крови, анализ мочи, ЭКГ. Терапевт, не знавший о психосоциальном положении, оценивал результаты по четырёхбалльной шкале:

Балл	Состояние	Примеры
1	Нет необратимых болезней	—
2	Необратимая болезнь, которая не сокращает жизнь и не ограничивает	Лёгкая глаукома, поддающаяся лечению гипертония, не калечащий артрит
3	Хронически болен: необратимая угрожающая жизни болезнь, которая будет прогрессировать и сокращать жизнь или со временем мешать быту, но пока не ограничивает	Коронарный тромбоз, диабет или гипертония, не вполне контролируемые лекарствами
4	Необратимая болезнь плюс значимая инвалидность	Рассеянный склероз, хроническая сердечная недостаточность, инвалидизирующий артрит бедра

Нездоровым старением считался только балл 4: мужчинам было 75–85 лет, какие-то болезни у них ожидаемы.

2. Субъективное физическое здоровье в 75 (Гарвард) или в 65 (Городская). Люди удивительно приспособляемы и внушаемы, поэтому инвалидность отчасти субъективна. Подавленный мужчина ноет, что здоровье плохое, когда оно неплохое. Счастливая стоичная женщина считает здоровье отличным, когда оно объективно плохое. А кто-то, как Пейн, отрицает инвалидность не из стоицизма, а отключаясь от реальности. Чаще всего считали себя инвалидами при «здоровом» заключении врача люди с артритом и депрессией.

Оценка — по 15-балльной шкале самоотчёта об «инструментальной повседневной активности» (Приложение F). Одни в 75 считали, что справляются почти со всем, как раньше: одиночный теннис, горные лыжи, колка дров. Поднимаются на два пролёта без отдыха, носят чемоданы в аэропорту, проходят две мили с внуками — пусть медленнее, чем раньше. Водят машину, ухаживают за участком, путешествуют, ходят по магазинам сами. Другие чувствовали, что болезни мешают жить.

Умственная сохранность — решения, чековая книжка — тоже часть дееспособности, её теряют после инсульта и при болезни Альцгеймера. Но такие участники и физические задачи выполнять не могли, поэтому умственную сохранность в оценку не включали. Те, кто в 75 оставался физически активным, как Лаки, сохраняли и ясный ум.

3. Длина жизни без инвалидности. Что, если человек 79 лет был бодр, а за неделю до 80-летия его разбил инсульт? Он менее здоров, чем тот, кто в 80 объективно здоров, но двадцать лет чувствует, что не может играть в гольф, полоть грядки и водить ночью? Поэтому третье измерение — сколько лет до 80 человек потерял из-за субъективной или объективной инвалидности или ранней смерти.

Группа	Лет инвалидности или смерти до 80
Счастливые-здоровые	0 — по определению
Грустные-больные	минимум 5, в среднем 9 лет необратимой инвалидности
Умершие раньше времени (умерли между 50 и 75)	в среднем 18 лет

Короткий период, когда врачи считали Лаки инвалидом, не засчитали: он поправился. Часть гарвардцев ещё не дожила до 80, поэтому, чтобы попасть в Счастливые-здоровые к 80, достаточно было счастливо пережить 75-летие. Из 62 Счастливых-здоровых между 75 и 80 умер только один. Из 40 Грустных-больных за тот же период умерло пропорционально в десять раз больше — например, Пейн.

4. Объективное психическое здоровье (оценка — Приложение G). Мало радости дожить до старости несчастным. В 65 эксперты оценили общее психическое здоровье мужчин обеих когорт с отличным согласием. По определению ни один Счастливый-здоровый и большинство Грустных-больных не попали в нижнюю четверть. Хорошее психическое здоровье — это успех в конце средней жизни в четырёх сферах: работа, любовь, игра и отсутствие нужды в психиатрической помощи. Психически здоровый мужчина рос в карьере и наслаждался ею далеко после 50. Последние 15 лет его брак был явно счастливым — и в его глазах, и в глазах жены. Он играл с друзьями в игры и хорошо отдыхал в отпуске. Не ходил к психотерапевтам и не пил психиатрических лекарств. Брал в среднем меньше пяти больничных дней в год. Низкий балл по одному пункту ещё совместим с отличным психическим здоровьем. В нижнюю четверть попадали те, кто проваливался почти везде, — часто это были люди со злоупотреблением алкоголем или большой депрессией до 50.

5. Объективная социальная поддержка (Приложение H). Хорошая поддержка — близкая связь с женой, детьми, братьями и сёстрами, партнёрами по играм (бридж, гольф), религиозной группой, социальными сетями (клубы, общественные организации) и доверенными людьми. Образец — жизнь Лаки. Два независимых эксперта оценивали это по минимум десяти анкетам, включая анкеты жён и детей, и обычно минимум одному двухчасовому интервью. По определению ни один Счастливый-здоровый и большинство Грустных-больных, как Пейн, не попали в нижнюю четверть.

6. Субъективная удовлетворённость жизнью. А как же радость — чувство «Ух ты!», с которым человек каждое утро встаёт с кровати? Пример — 72-летний мужчина из Городской когорты: «Я всё ещё женат на моей дорогой жене. Физически чувствую себя как 50 лет назад». Или 77-летний бывший гендиректор: «Меня всё спрашивают, чем важным я сейчас занят. Можно просто сказать, что наслаждаюсь новой главой — лучшей частью жизни? Каждое утро просыпаюсь с радостью — куда пойду, что буду делать, кого увижу. Столько дел, и кто знает, сколько времени. Столько вокруг, что можно любить. Люблю горы. Люблю море и берег. Люблю ходить под парусом». Он не сказал, но был ещё и глубоко влюблён в новую жену.

Поэтому исследование сделало шкалу радости. Наслаждался ли человек за последние двадцать лет:

• браком;
• работой, приносящей доход;
• детьми;
• дружбой и общением;
• хобби;
• общественной работой;
• религией;
• отдыхом и спортом.

Чтобы попасть в Счастливые-здоровые, в двух последних анкетах (их рассылали раз в два года) нужно было отметить как «очень удовлетворяющие» две сферы из восьми (Приложение I). По определению все Счастливые-здоровые были довольны жизнью, большинство Грустных-больных — нет. Иногда картина была однозначной. Один мужчина из Городской когорты отметил четыре сферы как «очень удовлетворяющие», ещё три — дружбу, детей, отдых — двумя галочками. Пустым остался только брак: «Трудно ответить, я давно в разводе, но с бывшей женой у меня отличные отношения». И приписал: «Обожаю быть с людьми и семьёй, помогать им, когда нужно, путешествовать, и чтобы хватало здоровья и денег». Радость случается.

Распределение по группам

Все шесть измерений значимо связаны друг с другом — примерно так же сильно, как рост с весом.

Гарвардская когорта. Из 237 мужчин, активно участвовавших в исследовании:

Группа	Число	Критерий
Счастливые-здоровые	62	До 80 лет ни года физической инвалидности — ни объективной, ни субъективной. Плюс, по сравнению со сверстниками в исследовании: социальная поддержка в верхних трёх четвертях, психическое здоровье в верхних трёх четвертях, удовлетворённость жизнью в верхних двух третях
Грустные-больные	40	К 80 годам минимум пять лет субъективной или объективной физической инвалидности. Плюс несчастье хотя бы в одном из трёх психосоциальных измерений: психическое здоровье, социальная поддержка, удовлетворённость жизнью
Умершие раньше времени	60	Умерли после 50 и до 75

Двенадцать смертей до 50 исключили: шестеро погибли во Второй мировой, остальные — от нелепых несчастных случаев или редких генетических болезней. Смерть, особенно раннюю, мы склонны считать волей Бога — опухоль, которая убивает невинного в расцвете. К Умершим раньше времени относится и Эрик Кэри: его полиомиелит в 33 года — чистое невезение. Были смерти ещё бессмысленнее и трагичнее. Но это исключения. До смерти 60 гарвардцев, умерших раньше времени, были почти так же психосоциально неблагополучны, как выжившие Грустные-больные. У всех, кроме 18 из 60, была плохая социальная поддержка, или плохое психическое здоровье, или неудовлетворённость жизнью. Больше двух третей Умерших раньше времени минимум пять лет до смерти радовались жизни почти так же мало, как Пейн.

Городская когорта. Классифицировали 332 участника, переживших 45 лет и с полными данными. В 65–70 лет:

Группа	Число
Счастливые-здоровые	95
Промежуточные	114
Грустные-больные	48
Умершие раньше времени (к 65)	75

Пропорции почти те же, что у гарвардцев, но горожане на десять лет моложе.

Шесть факторов, которые не предсказали здоровое старение

Многим кажется, что инфаркты и рак насылают злые боги, а боль старости — в руках жестокой судьбы или жестоких генов. Но данные, собранные проспективно, удивили Вайяна: здоровое старение 70-летнего во многом предсказывают факторы, которые сложились до 50. И ещё удивительнее — эти факторы более-менее поддаются контролю.

Десять лет назад ведущий геронтолог Пауль Балтес признавал: у науки пока нет хороших причинных данных, чтобы предсказывать здоровое старение. Были известные проспективные исследования физического старения длиной 10–20 лет, но ни одно не наблюдало людей дольше 25 лет, и мало какие знали, какими участники были до 50. Исследование развития взрослых позволяет к 50 предсказать, будет ли человек радоваться своему 80-му году. Но сначала — что неожиданно ничего не предсказало.

1. Долголетие предков. Без пожизненных исследований людей учёные изучают старение на дрозофилах: за год можно вывести много поколений, и для долголетия мух гены очень важны. Поэтому одним из первых проверили долголетие предков. Для Женщин Термана и гарвардцев считали возраст смерти родителей и четырёх дедов и бабок, для Городской когорты точно известен только возраст смерти родителей.

• В 60 лет предки тех, кто умер молодым, жили значимо меньше, чем предки выживших.
• Но к 75 средняя продолжительность жизни предков Счастливых-здоровых и Грустных-больных была одинаковой.
• На девяноста Женщинах Термана 75–79 лет долголетие предков лишь слабо связано с бодрой адаптацией в поздней жизни.
• В Городской когорте долголетие родителей никак не влияло на то, хорошо или плохо человек стареет в 70.

Вероятное объяснение — генов слишком много. Отдельные гены очень важны для отдельных болезней, сокращающих жизнь, а другие, возможно, помогают долголетию. Но у одного человека хороших и плохих генов так много, что влияние предков усредняется.

2. Холестерин. О нём волнуются все, особенно глянцевые журналы — они потеряли бы рекламу, если бы пугали читателей реальными рисками вроде курения и алкоголизма. Для молодых мужчин и для перенёсших инфаркт снижать высокий холестерин полезно. Но и в Гарвардской, и в Городской когорте уровень холестерина в 50 не отличал Счастливых-здоровых ни от Грустных-больных, ни даже от Умерших раньше времени. Это подтвердили гораздо более крупные и репрезентативные исследования.

3. Стресс. Под стрессом многим физически плохо: головные боли, бессонница, язвы, зуд, частые походы в туалет. Заманчивая гипотеза — кто так реагирует на стресс в середине жизни, тот плохо постареет. Другие под стрессом отрицают любые телесные симптомы — для психологически настроенных заманчива гипотеза, что «держащие стресс в себе» тоже стареют плохо. Ни одна гипотеза не подтвердилась. Число физических симптомов под стрессом до 50 не связано с физическим здоровьем в 75. Число «психосоматических» болезней — язвы, астмы, колита — между 20 и 65 годами не влияло на здоровье в 75. Отчасти потому, что за несколько десятилетий от психосоматических болезней часто выздоравливают.

4. Характеристики родителей. Семью не выбирают: она без спроса даёт гены и купает в тепле и достатке — или иссушает их нехваткой. В 40 последствия этой случайной судьбы ещё были важны для физического здоровья. Но к 70 социальный класс родителей, прочность их брака, смерть родителя в детстве, сплочённость семьи и IQ — всё, что важно в молодости, — больше не предсказывали исход. В обеих когортах, Гарвардской и Городской.

5. Темперамент в детстве. Застенчивое, тревожное детство предсказывает многое в молодости, в этом исследовании — и плохое физическое здоровье. Но после 70 темперамент не отличал Счастливых-здоровых от Грустных-больных. Вайян признаёт: жизни Пейна и Лаки этому выводу как будто противоречат.

6. Жизненная энергия и лёгкость в отношениях. В Гарвардской когорте эти черты сильно связаны с хорошей адаптацией в колледже и ранней взрослости. Но здоровое старение они тоже не предсказали.

Урок: если наблюдать жизнь достаточно долго, факторы риска меняются. Есть возраст, когда следить за холестерином, и возраст, когда о нём можно забыть.

Семь факторов, которые предсказали здоровое старение

Для Гарвардской когорты здоровое старение предсказали шесть факторов, оценённых до 50 лет. Их хорошо видно на жизнях Лаки и Пейна; в книге они показаны на рисунке 1 («Значения предикторов в 50 лет для хорошего старения Гарвардской когорты в 75–80»). Седьмой защитный фактор — образование — был важен для Городской когорты и Женщин Термана. В этих двух когортах годы образования поставили вместо физической активности: у гарвардцев образование слишком одинаковое, чтобы что-то значить, а в других когортах активность нельзя было измерить так, как у гарвардцев.

Рисунок 1 в цифрах (Гарвардская когорта; доля людей, у которых фактор был в 50 лет; группы — по исходу в 75–80):

Фактор в 50 лет	Счастливые-здоровые (62)	Грустные-больные (40)	Умершие (60)
Нет сильного курения	97%	73%	65%
Нет злоупотребления алкоголем	100%	73%	54%
Прочный брак	80%	37%	62%
Есть физическая активность	85%	53%	57%
Нет лишнего веса	95%	83%	87%
Зрелые защиты	67%	13%	46%

К 50 Лаки не курил, не злоупотреблял алкоголем, был в прочном браке, регулярно занимался спортом и справлялся с трудностями образцово, особенно через подавление. Он был слегка полноват, но остальные пять факторов у него были. У Пейна не было ни одного.

1. Не курить или бросить рано. В обеих мужских когортах отсутствие сильного курения до 50 — самый важный отдельный предиктор здорового физического старения. У гарвардцев сильное курение (больше пачки в день 30 лет) среди Умерших раньше времени встречалось в десять раз чаще, чем среди Счастливых-здоровых. Но если человек бросал примерно к 45, последствия курения (до пачки в день 20 лет) к 70–80 годам уже не обнаруживались.

2. Адаптивный стиль совладания (зрелые защиты). Во всех трёх выборках второй по силе предиктор попадания в Счастливые-здоровые. Независимые эксперты, не знавшие о текущем здоровье и тем более о будущем, оценивали по архиву непроизвольный стиль совладания каждого. В быту зрелые защиты — это умение делать из лимонов лимонад и не раздувать из мухи слона. В обеих мужских выборках зрелые защиты часто встречались у Счастливых-здоровых и почти отсутствовали у Грустных-больных. Оговорка: зрелые защиты в 50 предсказывали психосоциальное здоровье в старости, а объективное физическое — нет. Но часто именно они не давали объективно ограниченным мужчинам чувствовать себя инвалидами.

Расширение социального радиуса к 50 (на рисунке не показано) было так же важно для психосоциального старения, как эмоциональная зрелость. Во всех трёх выборках генеративные мужчины и женщины в 50 в 3–6 раз чаще оказывались в старости среди Счастливых-здоровых, чем среди Грустных-больных.

3. Нет злоупотребления алкоголем. Третий главный защитный фактор и единственный в исследовании, который сильно предсказывал и психосоциальное, и физическое здоровье. Злоупотребление определяли по множественным проблемам из-за алкоголя (с супругой, семьёй, работодателем, законом, здоровьем) и/или признакам зависимости. Крупные долгие исследования — Фрамингемское в Массачусетсе, исследование округа Аламида в Калифорнии — учитывали только заявленное потребление алкоголя, а не злоупотребление. Но заявленное потребление отражает злоупотребление (потерю контроля и вредные последствия) так же плохо, как заявленное потребление еды — ожирение. Ни заявленный объём выпитого, ни заявленные калории плохое старение не предсказывают, а ожирение и злоупотребление — предсказывают.

Проспективные данные показывают: злоупотребление алкоголем — причина, а не следствие жизненного стресса, депрессии и падения по социальной лестнице. Оно убивает не только циррозом и авариями, но и через самоубийства, убийства, рак, болезни сердца, подавленный иммунитет. Рисунок 2 в книге показывает: у некурящих злоупотребление алкоголем почти так же вредно для здоровья, как сильное курение у умеренно пьющих. Рисунок 3 — что первые три защитных фактора так же ценны для Городской когорты, как для Гарвардской.

Рисунок 2 в цифрах (доля мужчин без физической инвалидности к 75–80 годам):

Привычки до 50	Без инвалидности к 75–80
Нет злоупотребления алкоголем, мало курил	64%
Злоупотреблял алкоголем, мало курил	36%
Пил умеренно, курил много	24%
Злоупотреблял алкоголем и курил много	8%

Рисунок 3 в цифрах (Городская когорта; доля людей с фактором в 50 лет; исход в 65–70):

Фактор в 50 лет	Счастливые-здоровые (95)	Грустные-больные (48)	Умершие (75)
Нет сильного курения	70%	32%	19%
Нет злоупотребления алкоголем	78%	60%	56%
Прочный брак	88%	68%	53%
12+ лет образования	65%	42%	44%
Нет лишнего веса	67%	56%	53%
Зрелые защиты	48%	4%	25%

4–6. Здоровый вес, прочный брак, физическая активность (последняя — для Гарвардской когорты). Ожирение, как и курение, вредит только физическому здоровью. Хороший брак и физическая активность полезны и для физического, и для психосоциального.

7. Годы образования. Для Городской когорты — важный защитный фактор. Образование часто считают просто отражением класса и интеллекта, но его связь со здоровым старением не зависела ни от того, ни от другого. Со здоровьем в старости были связаны составляющие образования — забота о себе и упорство, а не IQ и доход родителей. Чем дольше горожанин учился, тем вероятнее он бросал курить, разумно питался и пил умеренно. Здоровье Городской когорты ухудшалось намного быстрее, чем у гарвардцев и Женщин Термана, во многом потому, что горожане были гораздо менее образованы и вели гораздо менее здоровую жизнь. До 50 они почти вдвое чаще гарвардцев злоупотребляли алкоголем и сигаретами и больше чем втрое чаще имели лишний вес.

Ещё одно доказательство, что образование работает независимо от класса и интеллекта. В целом здоровье 70-летних горожан было таким же плохим, как у 80-летних гарвардцев. Но горожане с высшим образованием в 70 были так же здоровы, как гарвардцы в 70. И это при том, что их социальный класс в детстве, IQ, доход, престиж колледжей и работы были заметно ниже. Равенства в образовании хватило для равенства в физическом здоровье.

Причины не ясны. Вайян видит два объяснения. Первое: умение смотреть вдолгую помогает и долго учиться, и заботиться о себе. Второе: люди идут учиться, потому что верят, что могут управлять своей жизнью, а долгое обучение, вероятно, помогает видеть связь между своим поведением и его последствиями.

Число защитных факторов

Защитные факторы — прочный брак, умение делать лимонад из лимонов, отказ от сигарет, умеренность в алкоголе, регулярная активность, высокое образование, нормальный вес — позволяют предсказать здоровье на тридцать лет вперёд. Для каждого человека считали, сколько из шести факторов своей когорты было у него в 50 лет.

Гарвардская когорта (исход в 80):

Факторов в 50	Человек	Что в 80
5–6 (как у Лаки)	106	Половина — Счастливые-здоровые; только 8 — Грустные-больные
Меньше 4 (как у Пейна)	66	Даже без тех, кто в 50 уже был инвалидом, — ни одного Счастливого-здорового; 21 (почти треть) — Грустные-больные; умирали к 80 втрое чаще, чем люди с бóльшим числом факторов, хотя в 50 были в нормальном здоровье
Меньше 2 (как у Пейна)	7	Все умерли к 80

Городская когорта (исход через 20 лет, в 70). В среднем защитных факторов у горожан в 50 было меньше, чем у гарвардцев, но сила факторов — та же.

В 50 лет	Человек	Через 20 лет
Хорошее здоровье и 4+ фактора	114	5% умерли, 6% — Грустные-больные, 58% — Счастливые-здоровые (пропорционально в 10 раз больше)
Хорошее здоровье, но меньше 4 факторов	58	Половина — Грустные-больные или Умершие раньше времени; Счастливые-здоровые — только 1 из 7 (пропорционально десятая часть)

Женщины Термана. Данные о здоровье собирали менее систематично, но те же шесть факторов, что помогли горожанам, помогли и женщинам. У пяти шестых из 23 женщин, попавших в 75–80 в Счастливые-здоровые, было четыре и больше защитных фактора. У пяти шестых женщин, которые в 75 оказались среди Грустных-больных или Умерших раньше времени, — три и меньше.

Судьба в нас или в звёздах?

В Бостонском музее науки Вайян ввёл в компьютер, считающий продолжительность жизни, все предложенные факторы риска и спросил, сколько ему осталось. Компьютер ответил, что он умер за два года до своего рождения. Эксперты, по чьим советам писали программу, переоценили свои любимые факторы риска и недооценили, насколько их кажущаяся опасность объясняется конкурирующими факторами.

Поэтому важно: все шесть факторов на рисунках 1 и 3 — независимые предикторы здорового старения. Каждый предсказывает исход, даже когда статистически учтены остальные пять (Приложение J).

В этом надежда для молодых, которым по актуарным таблицам предстоит жить дольше 80. Если учесть шесть более-менее управляемых защитных факторов, то неуправляемые факторы риска — недолго жившие предки, большое депрессивное расстройство, детство мрачное, как у Пейна, — уже не добавляют ничего независимого к тому, попадёт ли человек в Грустные-больные или в Счастливые-здоровые. Исключения есть: кого-то бьёт молния, кого-то калечит чужая глупость, кто-то умирает молодым от наследственной болезни. Вайян знает хронического курильщика и алкоголика, которому жизнь на дне не вредила физически до 75. Но это исключения.

Хорошая новость: большинство из нас, если начать рано и стараться, может само управлять весом, физической активностью, курением и алкоголем — по крайней мере к 50. А трудом и/или терапией можно улучшить отношения с самым близким человеком и реже пользоваться дезадаптивными защитами. Вайян не хочет винить жертву, но хочет подчеркнуть хорошее: дожить до бодрой старости — это зависит не столько от звёзд и генов, сколько от нас самих.

А как же неизбежный распад?

Мужская потенция начинает снижаться с 20 лет. Но Симона де Бовуар приводит пример — признаться, необычный — 88-летнего мужчины, который занимался сексом с 90-летней женой от одного до четырёх раз в неделю. Для большинства в 75–80, если оба партнёра живы и здоровы, в среднем скорее раз в 10 недель. Но искра остаётся.

Ещё страшнее «потерять разум». Раньше говорили: мозг начинает усыхать с 20, теряет миллионы клеток в год, к 70 уменьшается на 10%, а к 80 его может не остаться совсем. В 80 деменция, конечно, возможна. Но современные исследования здоровых 80- и 90-летних с нейровизуализацией показывают: нормальное усыхание мозга меньше, чем боялись, и многое из потерянного — разумная «обрезка». Мозг откликается на опыт, поэтому потеря клеток избирательна. Пик потери клеток — в 5 лет, а мы, надеемся, сейчас умнее, чем в пять. Наконец, больше 90% гарвардцев, доживших до 80, сохранили ясный ум.

Старый мозг — как старая машина. Смотреть на «среднего» старика так же обманчиво, как на «среднюю» двадцатилетнюю машину. Аккуратная езда и обслуживание решают всё. Машины превращаются в развалюхи не от возраста, а от аварий и плохого обращения. С людьми так же: многое из того, что считают неизбежным старческим слабоумием, — следствие несчастных случаев и болезней. Он был боксёром, у неё ранний Альцгеймер, он злоупотреблял алкоголем, у неё был инсульт. Это патология, а не нормальное старение.

Годы своё берут, но мозг здорового 80-летнего может почти всё, что молодой, — просто медленнее и начинать нужно раньше. С 40 лет уже не получается работать ночь напролёт и трудно вспоминать имена. Это не помешало Канту написать первую философскую книгу в 57, Уиллу Дюранту получить Пулитцеровскую премию по истории в 83, а Фрэнку Ллойду Райту спроектировать музей Гуггенхайма в 90.

Мозг — мастер компенсации. Хитрый 65-летний часто обыгрывает в теннис самоуверенного 30-летнего. Знаменитый хьюстонский кардиохирург Майкл Дебейки в 91 консультировал NASA. 91-летнего Пабло Казальса во время ежедневных занятий виолончелью ученик спросил: «Маэстро, зачем вы продолжаете заниматься?» — «Потому что я делаю успехи».

Старики действительно хуже вспоминают имена, но эта аномия начинается в 30 и с болезнью Альцгеймера не связана. После 70 хуже запоминаются телефоны и анекдоты, теряется машина на парковке: способность удерживать пространственные подсказки и эмоционально нейтральные данные неизбежно падает. Но эмоционально окрашенные события мы запоминаем так же хорошо, как в молодости. Мозг как чердак: первые десять-двадцать лет его заполняют небрежно, а когда место дорожает, начинают отбирать. Количество вещей почти не меняется, но растёт их качество и ценность — для нас, а не для мира. Хлам уходит на распродажи. Вон — телефонные номера, внутрь — любимые десерты внуков. И природа обычно держит мозг в большем порядке, чем мы — чердаки.

Какова роль социальной поддержки?

Социальная поддержка вызывает здоровое старение — или здоровое старение усиливает поддержку? Большинство выбрало бы первое. Но сильная связь — не всегда причина. Снег связан с зимой, но не вызывает её. Сильное курение тесно связано со смертельными авариями — не потому, что водитель тянется к прикуривателю, а потому, что и то и другое учащает алкоголизм. Физическая активность полезна для сердца и снижает вес, но заниматься гораздо проще, когда есть с кем. Значит, активность отчасти важна как маркер богатой социальной сети.

Тёплый брак у Счастливых-здоровых встречался в шесть раз чаще, чем у Грустных-больных. Только у 3 из 34 Грустных-больных гарвардцев брак считали счастливым и они сами, и их жёны. Но почему? Плохая социальная поддержка заставила Пейна плохо заботиться о себе — или его дурные привычки оттолкнули тех, кто мог бы стать близким, — трёх жён и детей? Рисунок 4 в книге показывает: верно и то и другое.

В исследовании хорошие привычки в прошлом были даже важнее, чем хорошая поддержка в настоящем. Хорошие привычки — отсутствие злоупотребления сигаретами и алкоголем до 50. Плохие — две пачки в день 15 лет или злоупотребление алкоголем/зависимость до 50. Гарвардская когорта в 75:

Поддержка в 70	Привычки до 50	Без инвалидности в 75
Хорошая	Хорошие (82 человека)	72%
Плохая	Хорошие (70)	64%
Хорошая	Плохие (26)	58%
Плохая	Плохие (59)	39%

Цифры — с рисунка 4 книги.

Те же защитные факторы, что предсказали физическое здоровье, предсказали и хорошую поддержку. 59 самых социально изолированных к 70 гарвардцев уже к 50 не имели большинства факторов с рисунка 1. По сравнению с остальными 178 они в семь раз чаще были алкоголезависимы, в четыре раза чаще сильно курили, вдвое чаще мало двигались и вдвое чаще уже к 50 были хронически больны.

Дальше — о причинах. В Гарвардской когорте у 28 мужчин счастливый брак стал несчастным после начала алкоголизма. Только в семи случаях алкоголизм проявился после распада брака. Развод не вызывает раннюю смерть — алкоголизм вызывает и аварии, и развод, и раннюю смерть. В крупном проспективном исследовании населения разведённые умирали гораздо чаще, чем стабильно женатые. Но от несчастных случаев — в 4 раза чаще, от цирроза — в 6 раз, а от лейкоза — только в 1,2 раза. То есть разведённые чаще умирают только от болезней, которые усиливают те же факторы, что могли привести к разводу.

Что вызывает злоупотребление алкоголем? Может, сигареты и алкоголь — лекарство от разбитого сердца? Чаще всего нет. Во-первых, вопреки распространённому мнению, алкоголь усиливает депрессию, а не облегчает. Во-вторых, ряд недавних исследований показывает, что происхождение алкоголизма теснее связано с наследственностью, чем со стрессовой средой. Счастливое детство при алкогольной наследственности ведёт к алкоголизму. Несчастное детство с жестокими пьющими отчимами или мачехами — не ведёт. Итог: злоупотребление алкоголем — главная и часто непризнанная причина неудачного старения. И плохой социальной поддержки.

Но Вайян напоминает про компьютер, который «похоронил» его до зачатия. Исследователи переоценивают свои любимые факторы риска. Он — врач, который занимается алкоголизмом, а не социолог. Поэтому его вывод, что алкоголь вреднее для здорового старения, чем нехватка социальной поддержки, стоит принимать с долей скепсиса. Друзья всегда веселее хороших привычек. И до 50, и после — растите самую богатую сеть связей, какую сможете. Жизнь станет лучше.

Глава 8. Пенсия, игра и творчество

Эпиграфы: Сенека — «Старость полна радостей, если умеешь ими пользоваться»; 78-летняя участница из когорты Женщин Термана — «Способность посмотреть на вещи свежим взглядом делает старика молодым».

Два письма

Вайяну однажды написал незнакомый бизнесмен на 76-м году жизни. До пенсии он любил свою работу и жил ею. Потом пришлось резко остановиться — и навыки, которые он копил годами, стало некуда девать. «Этот шок до сих пор меня угнетает». Его сестре 91 год, и она в здравом уме — перспектива стольких лет его пугает. Он прочёл около тридцати автобиографий и понял, почему все они про первую половину жизни: вторую скучно писать и читать. И всё же: «Завтра, если будет солнце, пойду грести. И доделаю комод из вишни для одного из детей».

Вайян замечает: если бы он смотрел на полстакана, который полон, — на столярку, на следующее поколение, на свет на воде, — его жизнь показалась бы ему очень интересной.

Для контраста — 75-летний участник Гарвардской когорты. Он встаёт по утрам, потому что «каждый день — новый опыт». Последние годы называет самыми счастливыми в жизни: «Может, важнее не то, что мы делаем, а то, кем мы являемся. Я не делаю ничего, чем можно восхищаться. У меня нет большого проекта, я не коплю богатство, не создаю нового знания». Он жертвует местным благотворительным фондам, помогает готовить в городской бесплатной столовой, следил за порядком на экзаменах у третье- и пятиклассников, ухаживает за домом и садом, много ходит, плавает. Как любой уважающий себя третьеклассник, он может любить свою жизнь, даже если он не важная персона. Он понял: если в 75 ты уже не делаешь «вещей большой ценности», это может дать свободу, а не скуку.

Пенсию переоценивают как проблему

Данные исследований:

• в одном опросе жителей пенсия заняла 28-е место по тяжести из 34 стрессовых событий жизни;
• в другом — 31-е из 31;
• третье показало: на пенсии стресс снижается за счёт физической активности, а депрессии, курения и выпивки больше не становится;
• в Гарвардском исследовании развития взрослых те, кому больше всего нравилось работать в 60, больше всего радовались пенсии в 75. Кто любил работу, тот любил и пенсию.

Пенсия становится стрессом в четырёх случаях:

1. Она вынужденная и незапланированная.
2. Кроме зарплаты, жить не на что. Но даже в Городской когорте, если исключить психически больных и алкоголиков, лишь малая часть жаловалась, что пенсию испортили деньги.
3. Дома несчастливо, а работа была способом сбежать.
4. На пенсию выгнала болезнь.

В этих случаях пенсия — не причина, а следствие стрессовых событий. Касается это лишь части пенсионеров, так что вывод остаётся: пенсию сильно переоценивают как жизненную проблему.

Нет и хороших данных, что пенсия вредит здоровью. Анализ самооценок здоровья и смертности показывает: риск ухудшения здоровья она не меняет. На каждого, кто говорит, что на пенсии здоровье стало хуже, приходится примерно четверо, кто считает, что лучше. Обе позиции отчасти иллюзия. Кто чувствует себя здоровее, может просто радоваться, что ушёл рабочий стресс. Кто чувствует себя хуже, может продолжать болеть той же болезнью, из-за которой ушёл: около 25% выходов на пенсию случаются в первую очередь из-за объективной болезни или инвалидности.

Пенсия даётся легче, если её отмечают, как любую веху развития. В более разумных культурах её освящают так же, как свадьбу, крещение или бар-мицву. В исследовании осмысленные проводы на пенсию были исключением. Но когда они случались, их всегда ценили.

Как пенсия стала большой частью жизни

• В 1796 году Томас Пейн считал, что в эпоху тяжёлого труда рабочим нужна пенсия в 50 лет. Таких пенсий не было.
• До XX века пенсия в среднем начиналась лишь примерно за три года до смерти.
• В 1890 году в США 70% людей старше 70 лет ещё работали.
• В 1910 году на пенсии был лишь 1% живых выпускников Гарварда. Сегодня — 15%.
• К 1970 году работали только 50% мужчин в 65 лет, к 1986-му — 31%. Это изменили рост производительности на человека и государственное пенсионное обеспечение (Social Security).
• За прошлый век средний срок жизни на пенсии до смерти вырос с 3 почти до 15 лет.

В Гарвардской и Городской когортах каждый пятый вышел на пенсию в 60 лет или раньше — чаще всего из-за плохого здоровья. После 65 работают меньше 20% выживших мужчин Городской когорты и целая половина гарвардцев (на полную ставку). Гарвардцы и Женщины Термана лучше обучены сидячим профессиям, поэтому к 70 многие из них взяли новые неоплачиваемые занятия: «ушёл из медицины, теперь делаю вино»; «новые занятия: помощник судмедэксперта и водитель школьного автобуса»; «гражданский дипломат (с СССР)». К 75 годам не ушёл на пенсию каждый двенадцатый гарвардец. Из двадцати, кто в 75 работал за полную зарплату, большинство работали на себя: шесть юристов, четыре врача и пять владельцев-директоров малого бизнеса.

Мужчины Городской когорты уходили на пенсию в среднем на пять лет раньше гарвардцев — в основном из-за куда более плохого здоровья. Но если исключить больных, ранняя пенсия в обеих когортах не мешала хорошему старению. К удивлению автора, Счастливые-здоровые уходили на пенсию рано так же часто, как Грустные-больные.

Пенсия должна быть добровольной

Если почти 15 лет пенсии — не минус, как сделать их явным плюсом? Первое: пенсия должна быть добровольной. Если работать веселее — продолжай. Гарвардцы, которые в 75–80 ещё работали, объясняли так:

• «Мне было скучно, и я начал новый бизнес».
• «Люблю вызовы, людей, деньги».
• «После двух разводов накоплений не хватает».
• «Моя область сейчас в захватывающей фазе, и мне хотят платить».
• «Люблю свою работу. Следующее задание — одно из самых трудных в моей карьере».
• «Я нужен нашим младшим партнёрам».
• «Я живу один, работа — большой кусок моей социальной жизни».
• «Писатель пишет, художник рисует. Я люблю преподавать — это то, что я делаю».

Один 78-летний гарвардец после восьми лет вынужденной пенсии стал главным редактором крупного журнала об искусстве на полную ставку — и был счастлив. Уходить он никогда не хотел и потому загрузил себя благотворительностью: учил английскому трудных подростков, разговаривал с образованными иностранцами в программе English-in-Action, возглавлял некоммерческую звукозаписывающую компанию современной американской академической музыки. Недавно ему удалили катаракту, и впервые в жизни один глаз видит на 100% — «жаль, на теннис это не повлияло». Когда ему было 28, психиатр исследования скептически писал о его вечном оптимизме и рассказах о «невероятном везении», будто его ведёт добрая высшая сила. Вайян отвечает: есть способы приспособиться к жизни и похуже, чем полвека устойчивого оптимизма.

Четыре занятия, которые делают пенсию хорошей

1. Новая социальная сеть. Коллег нужно заменить новым кругом общения — так же, как умерших родителей и друзей заменяют новые друзья. Внуки здесь часто работают блестяще.
2. Игра. Без неё счастливой пенсии нет. Пенсионер должен заново научиться играть. Соревновательные игры — бридж, криббедж, шаффлборд — дают новых друзей. Игра позволяет сохранить самоуважение, отказавшись от чувства собственной важности. Мяч в лунку с одного удара в 75 — как успех на уроке рисования в четвёртом классе: гордость без нужды быть чемпионом клуба. И с игрой на пенсии просто весело.
3. Творчество. Ему нужно защищённое время, даже одиночество. Пока растишь семью и зарабатываешь, это не всегда возможно. На пенсии творчество, как и игра, должно стать главной целью.
4. Учёба всю жизнь. Задача пенсии — соединить плоды зрелости с вернувшимся детским удивлением.

Анкеты 1999 года хорошо показывают, что это значит. Мужчин просили назвать до пяти человек, с кем они близки сейчас, но не были близки в 1990-м.

• Первый ответил: за десять лет у пары появилось 40–60 новых друзей, с 30–40 из них они очень близки. Их приняли в группу читки пьес, в боулинг-группу, в местный яхт-клуб. Новые друзья приносили еду и цветы, когда он болел, сами приходили убрать вещи перед ураганом и подготовить огород к зиме. Ещё он стал ближе с братом, невесткой и братом жены. Встаёт по утрам, чтобы «приветствовать новый день — чудесный подарок, которого у многих друзей и родных уже нет». Нынешнее десятилетие считает самым счастливым.
• Второй на вопрос о новых друзьях ответил: «Никого». Встаёт по утрам ради «завтрака». Сейчас он несчастлив, не играет, не творит и не нравится себе. Это неудачная пенсия.
• Третий, за восемьдесят, встаёт, «чтобы приготовить жене завтрак, позаниматься на фортепиано — и из-за мочевого пузыря!». Начал читать «Одиссею» по-гречески с помощью сестры-филолога. На следующее десятилетие план — выучить сонату Моцарта до мажор KV 545: каждой рукой отдельно уже выучил, теперь с метрономом наращивает темп двумя руками. В 75 этот же человек написал, что самое приятное, что они с женой делают вместе, — «СЕКС!».

Новая социальная сеть

Как и во всей жизни, первое занятие пенсии — заводить новые отношения так же быстро, как теряются старые. Мэри Элдер (Mary Elder), Женщина Термана, умела это мастерски.

Всю жизнь она защищалась от горя и депрессии активностью. Поэтому угрозой пенсии для неё было бездействие. В юности она обгоняла всех подруг в верховой езде и плавании. После пятидесяти лет тяжёлого курения пришлось бросить даже гольф. «Это было ужасно легко — я никогда не любила ходить пешком».

Она жила в обшарпанном «профессорском доме» в Пасадене. Сад с экзотическими растениями от прежнего хозяина-ботаника превратился в джунгли. Мебель в гостиной потёртая и пыльная, яркое пятно одно — пёстрая подушка, которую она, похоже, сшила сама. Что ей больше всего нравится сейчас? «Лениться». «Я путешествую и, честно говоря, ленюсь».

Под расспросами картина разворачивается:

• только что вернулась из образовательной поездки для пожилых (Elderhostel) по Англии со старой подругой — спектакли, прогулки;
• играет с подругой в соревновательный «Скрэббл» по собственным правилам;
• активна в общественной жизни Пасадены. Один её партнёр по бриджу недавно покончил с собой — «но не из-за моего бриджа!».

В молодости Элдер была восходящим журналистом-корреспондентом: брала интервью у Греты Гарбо, была в Берлине, когда Гитлер напал на Польшу. Дискриминация женщин, война и семья оборвали карьеру. Овдовев и вырастив детей, она вступила в движение пожилых «Серые пантеры» (Gray Panthers): начала корректором, выросла до помощника редактора и теперь сама собирает их бюллетень. С гордостью рассказывает, как они влияли на законодателей; табличку с благодарностью поставила на журнальный столик «специально, чтобы вы увидели». Её отделение помогало пожилым женщинам обрести уверенность и предложить свои таланты обществу. Вайян: альтруизм лучше всего работает, когда изобретательно закрывает и наши собственные нужды.

Двадцать пять лет назад она участвовала в проекте программ для пожилых — «и не думала, что они пригодятся мне самой». Теперь она ходит на занятия в центр, который помогала создавать:

• история искусств — каждую неделю новый музей. О современном искусстве знала мало, но «учиться новому вместе с другими легче, чем одной»;
• «Шедевры литературы» — каждую неделю новый автор;
• группа, где обсуждают жизненные трудности;
• текущие события в мире;
• физкультура — расслабляет.

В начале интервью она уверяла, что люди ей не важны. Но поступки громче слов. С 70 до 75 у неё был роман с давним другом, равным ей по уму, — встретила его случайно в Париже. Недавно он умер от рака. После этого она сублимировала горе за бильярдным столом центра для пожилых: она там единственная женщина-игрок. «Джентльмены, с которыми я играю, вряд ли чья-то мечта». Но Мэри Элдер оставалась в игре.

Она пустила жить молодую женщину, сбежавшую из несчастливой семьи, — ровесницу своей дочери. Та платила за жильё, ухаживала за садом и кое-как убирала дом. Главное — с ней Элдер чувствовала себя нужной. С дочерью она близка, внуков видит реже, чем хочет. Но тут же вспоминает: прошлым летом внуки две недели жили у неё, пока дочь отдыхала в Мексике. Этой весной она впервые за тридцать лет пошла на пасхальный седер. Пенсия связала её и с будущим, и с прошлым.

Наконец, она подружилась со своим врачом: «Мы любим друг друга. Я приношу ему своё единственное задокументированное достижение — сливовый джем». За последние полгода она ещё съездила в Париж, Англию и Сан-Диего. «Лень» в её понимании — это учиться, играть, творить и заводить новых друзей.

Игра

Вторая задача пенсии — сохранить самоуважение, отпустив чувство собственной важности. Игра похожа на творчество, но меньше нацелена на результат. После 65 быть лучшим в мире уже не цель. В старости важно не рисовать как Пикассо, а играть как Пикассо — как любой живой котёнок.

Беда в том, что взрослые отделяют игру от работы. Поэтому то, чем заняты старики, со стороны часто недооценивают. Фрейд писал: «Взрослея, люди перестают играть и словно отказываются от удовольствия, которое получали от игры». Серьёзная преданность делу — правильная роль для зрелого работающего взрослого. Радостная игра — правильная роль и для ребёнка, и для пенсионера. Дело должно быть ценно для общества и для себя. Игра может быть ценна только для себя и пары близких друзей.

Одна из бед старения — нельзя согласиться на меньшую зарплату. Это одна из причин, почему в 65 людей вынуждают уходить. Старики не обязательно менее компетентны. Но им меньше нужно одобрение, они делают только то, что хотят — и поэтому менее ценны для работодателя. Чем больше пожилой сотрудник «играет», тем меньше ему стоит платить. Если хочешь сохранить работу, прими: в старости задача не быть первым, лучшим или побить свой прошлый рекорд. Бездумный боулинг на траве, ужасный гольф и любительская акварель дают огромное удовольствие и, что не менее важно, свободу и смысл. На пенсии главное — жить полной жизнью, и во многом это достигается игрой и почти не оплачиваемым творчеством. Можно наконец уйти с основной работы и заняться тем, что приносит блаженство.

Чем игра отличается от творчества

Игра и творчество лежат на одной шкале. Вайян признаёт: разделять их — во многом произвольно.

• Творчество приносит в мир то, чего в нём раньше не было, и это что-то значимо в глазах зрителя. В искусстве есть не только новизна, но и сообщение — обычно намеренное. Пикассо, помимо таланта и игривости, неустанно работал, чтобы на него смотрел весь мир.
• Продукты игры зрителю не значимы. Котёнок делает акробатические трюки, каких никто не делал. Бабушка с любовью растит сад, не похожий ни на один другой. Но нас это не впечатляет: кажется, мы всё это уже видели.

Поэтому игра на пенсии, как прыжки котёнка, менее скованна, увереннее, свободнее от условностей, меньше ищет одобрения и меньше боится оценки, чем публично признанное творчество.

Игра заметна только у самых умных млекопитающих, и этологам трудно объяснить, какое преимущество для выживания она даёт. Антрополог Мелвин Коннер: «Игра — это трата энергии, приятная и непрактичная». Игра даёт радость, а радость не требует ни подкрепления, ни награды. Роман, написанный к дедлайну и экранизированный, хорошо вознаграждён — но писать его могло быть тяжкой ношей. Роман, написанный для игры и лежащий в нижнем ящике стола, мог принести пожилому автору одну радость — но его творческую ценность оценит только автор.

Михай Чиксентмихайи, автор «Потока», сравнивает игру со скалолазанием: оба занятия «добровольны, приносят удовольствие сами по себе и дают игроку чётко устроенную среду, где можно управлять внешними силами». То же можно сказать о пасьянсе, выращивании орхидей и игре в чудовище с внучкой.

Насколько глубока сила игры, показывает история, которую исследователю игры Йохану Хёйзинге рассказал отец четырёхлетнего мальчика. Сын сидел перед рядом стульев и играл в поезд — он был паровозом. Отец наклонился поцеловать его, и мальчик возмутился: «Не целуй паровоз, папа, а то вагоны подумают, что это не по-настоящему». Так же игра становится центром пенсии. Бочче в парке или бильярд, как у Мэри Элдер и Сьюзан Уэллком (Susan Wellcome), могут захватывать не меньше, чем враждебное поглощение компании, — и выглядят куда изящнее.

Умеющий играть и не умеющий: Плейер и Гримм

Двое мужчин Городской когорты, Фрэнсис Плейер (Francis Player) и Сэмми Гримм (Sammy Grimm), резко отличались умением играть. Лёгкого детства не было у обоих, у Плейера оно было даже тяжелее. Интеллект у обоих по тестам — ниже среднего. Оба выросли в рабочих семьях без особого родительского тепла. Но уже в детстве, а потом и в способности играть, они разошлись.

Плейер. В 14 лет он входил в 2% лучших по умению справляться в Городской когорте. Из рабочих трущоб поднялся до верхнего среднего класса, поступил в колледж, в зрелости сохранял очень зрелые защиты. Прекрасный брак длиной 34 года, трое из четверых детей окончили колледж. Зарабатывал до $75 000 в год, но обязательно брал пять недель отпуска и, как и планировал, ушёл на пенсию в 56. Главное хобби — фотография. Активно служил обществу: возглавлял несколько некоммерческих организаций для бедных, в том числе пункт одежды для бездомных. Стал Хранителем смысла — председателем исторического общества своего города и одним из руководителей Ассоциации городских памятников. Пенсию называл «захватывающей и благодарной». Кроме фотографии — рыбалка, присмотр за внуками, сад. Подводя итог десяти лет пенсии: «Не понимаю, где я раньше брал время на работу». Здоровье прекрасное. Он среди Счастливых-здоровых.

Гримм. Уже в юности плохо справлялся с трудностями. До пенсии «работал всё время»: вне работы не общался, хобби не завёл, в отпуск не ездил. На пенсии ему «скучно», как играть, он не имеет ни малейшего понятия. Лучшее в пенсии? «Ничего!» Худшее? «Нечего делать». Как справляется без работы? «Никак… Мне не нравится пенсия. Я никогда не болел, пока не ушёл… Если плохо себя чувствовал, шёл на работу и обо всём забывал». Его здоровье — главная забота на пенсии — по его оценке «плохое», объективно он инвалид. Как Альфред Пейн из прошлой главы, он среди Грустных-больных.

Фрэнк Райт: пенсия как игра

Фрэнк Райт (Frank Wright), гарвардец, тоже умел играть. В 74 он худой, в брюках и рубашке-поло, похож на пожилого Дэнни Кея, с живым лицом; ему интересно всё, особенно люди. Он живёт на шестом этаже перестроенного склада на Манхэттене: светлая гостиная 18 на 4,5 метра, тысяча зачитанных книг, китайский свиток, хорошее современное искусство. На крыше над Гудзоном — не сад для приёмов деловых партнёров, а огород: помидоры и берёзки, настил он сколотил сам.

Сестра умерла, когда ему было 7, мать — когда 8. Но главной его чертой всегда было делать из лимонов лимонад. Ещё в студенческом юмористическом журнале Harvard Lampoon он научился разбавлять работу игрой. Он видит в каждом человеке хорошее. Писатель, всю жизнь кормил себя творчеством; главные защиты — зрелые сублимация (sublimation) и юмор.

В 74 ему вполне комфортно не быть важным. Он работает 25–30 часов в неделю, потому что нравится, и получает всего $3 000–10 000 в год. «Я не чувствую себя пенсионером… Это же чудесно — по-прежнему получать чек по почте». Амбициозный нью-йоркский литератор назвал бы такие деньги мелочью. Райту хватает мудрости считать их Рождеством.

Он хотел стать архитектором, но не умел рисовать — и стал писателем. Главное занятие на пенсии — «писать статьи… остальное — развлечения». Хотя статьи для него — тоже развлечение. В 55 на вопрос о пенсии ответил: «Я уже вроде как на пенсии, и это прекрасно». Через два года ожидаемым возрастом ухода назвал «95. Суть игры — оставаться живым и интересоваться разными вещами, знакомиться с новыми людьми, особенно с молодыми». Если бы не интервью, он провёл бы день в публичной библиотеке. Что исследует? «Ловлю рыбу». Компьютерную систему Нью-Йоркской публичной библиотеки освоил полностью — это ещё одна игровая площадка. Начал статью о фанере, выяснил, что фанера была ещё у египтян. Потом заинтересовался брусом, затем гипсокартоном, затем массовым производством гвоздей. Что не нравится на пенсии? «Ничего, я всё время чем-то занят». Он бы ещё занялся фотографией и квартетами Бетховена, но не хватает времени.

Почему брак продержался четыре десятилетия? «У нас хорошее чувство юмора, и мы не спорим ни о чём крупном». Он женился бы на ней снова, чувства к жене стали глубже, последние пять лет — лучшие: «Мы всё учимся новым способам ладить и веселиться». Брак у него не лучший в исследовании — он просто, как и пенсию, превратил совместную жизнь в игру. Недавно умер богатый родственник, и Райты стали состоятельны: три-четыре недели в год в Италии и Франции, правило жены — «ни года без Парижа». Общее занятие? «В смысле, что было весело делать?» В последней поездке в Рим они выбрали четырёх архитекторов Возрождения, изучили их здания в Риме и сравнили с флорентийскими. Да, на пенсии веселее, если ты богат. Но Райт наслаждался пенсией и когда был сравнительно беден.

Как у многих в исследовании, супруги остались командой, но поменялись ролями. «Первые двадцать лет она была домохозяйкой, а я ездил на электричке в Нью-Йорк. Последние двадцать лет она ходит на работу, а я сижу дома. Стираю я». Стареть Райту было легко: умея играть, он не принимал себя всерьёз.

Здоровье у него было одним из лучших в исследовании, с детства он почти не болел. В 79 он принимал только ежедневный аспирин — отец умер от инсульта. «По лестнице в метро не взбегаю, при нагрузке одышка», но «умственного угасания нет». От чего пришлось отказаться? «Не могу вспомнить… От секса я не отказался!» Что делает при простуде? «Выпиваю самый огромный мартини на свете. Если не помогает — таблетку от простуды». Он и простуду превращал в игру.

Творчество

Творчество, как и игра, может сделать старика молодым. Отличить его от игры помогает связь с сублимацией. Сублимация — механизм эго, на котором стоит большая часть творчества и лишь часть игры. Она превращает сырой инстинкт в религию, а фрейдовское «оно» — в искусство; делает жемчуг из раздражающего песка конфликта и прядёт из грязной соломы чистое золото. Короче, в творчестве больше страсти, чем в игре.

Сублимация и творчество идут из сердца и нутра. Игра может существовать только в голове, она легкомысленнее. Под игрой могут лежать менее адаптивные механизмы — фантазия (fantasy) и диссоциация (dissociation). Фантазия позволяет сбежать от боли по дороге из жёлтого кирпича в страну Оз. Диссоциация уводит от боли, когда прыгаешь с тарзанки, лезешь на скалу, теряешься на карнавальном балу или в запое. Фантазия, диссоциация и отчасти игра — игры ума, где мы сбегаем и теряемся. Творчество же позволяет не просто загадывать желание на звезду, а бросаться в жизнь. Теряясь в творчестве, мы находимся — и сами для себя, и для других: художницу находят в мастерской, призёра-розовода — в саду. Когда Райт продаёт статью, а воскресный художник — картину, игра пересекает воображаемую черту и становится творчеством.

Ещё отличие: художник принимает себя всерьёз, потому что творчество, в отличие от игры, вызывает благоговение. Оно помогает и вместить удивление, и разрешить конфликт. Тяжёлое детство удобно для биографов, чтобы показать алхимию сублимации. Но внутренние муки не обязательны и не достаточны для творчества.

Источников у творчества много, но для его выражения нужно одно — преданный делу талант. Достаточно таланта, чтобы дать удовольствие зрителю и радость творцу. Творчество и талант не обязательны для хорошего старения. Но если талант есть — пользуйся.

Важно не терять перспективу. Для детей и друзей мы ставим планку совсем иначе, чем для художников во внешнем мире. Кузена, который пишет остроумные стихи ко дням рождения и собирает отказы из The New Yorker, мы назовём гениальным. А над «незаслуженными» Нобелевскими премиями Синклера Льюиса и Перл Бак — посмеёмся. Но творчество не должно быть соревнованием. Нужно лишь столько таланта, чтобы у кого-то из зрителей вырвалось «Ах!». Талант так же важен 78-летней Мэри Элдер, варящей сливовый джем на восхищение врачу, как 80-летней Джорджии О'Кифф, которой восхищаются тысячи.

Угасает ли творчество к старости

Спор подогревают два искажения старения. Вайян называет их «эффект ореола» и «пробка».

• Эффект ореола. Любое вино вкуснее из бутылки с этикеткой Château Latour 1970 года. Так и с пожилыми творцами: многие поздние керамика и картины Пикассо казались бы грубыми или детскими без его подписи. А блестящие ранние работы молодых Эйнштейна и Пикассо — самые новаторские — в 1905 году многих не впечатлили. Прежде чем признать стариков творчески сильнее молодых, ореол надо снять.
• Пробка. Тот же Château Latour будет ужасен, если испортилась пробка: великие бордо улучшаются с возрастом, только если их правильно хранить. Юджин О'Нил перестал писать после 55 не потому, что старики не пишут пьес — вспомним Софокла. Его остановила до сих пор точно не диагностированная болезнь мозга. Ван Гог — один из очень немногих художников, кто творил с болезнью мозга лучше, чем без неё.

Некоторые со здоровым мозгом бросают творчество по мере взросления — ради Генеративности. Учёный выходит из лаборатории, чтобы заботиться о младших коллегах. Деканы медицинских факультетов и ректоры университетов в молодости часто были многообещающими новаторами. Роберт Сирс (Robert Sears), один из одарённых мальчиков, отобранных Терманом, в колледже редактировал литературный журнал Стэнфорда, в зрелости был блестящим профессором и новатором в психологии. А пенсию провёл, «возделывая сад» в архивах Термана, — как Хранитель смысла. Он вложил блестящий исследовательский ум в то, чтобы упорядочить и перевести в компьютер данные шести десятилетий исследования, в котором сам участвовал. Сделал он это, чтобы молодые исследователи — в том числе Вайян с женой — могли пользоваться данными и тоже приносить в мир новое.

С возрастом меняется и сам процесс творчества:

	Подвижный интеллект (fluid intelligence)	Кристаллизованный интеллект (crystallized intelligence)
Что это	Быстро реагировать, быстро запоминать, быстро и без ошибок считать, быстро делать выводы из зрительных связей	Видеть сходства, рассуждать индуктивно и логически, держать словарный запас. Скорее обдумать и узнать, чем вспомнить
Динамика	Пик в 20–30, заметный спад после 70	Растёт до 60; в 80 часто такой же, как в 30
Где важен	Решающий для творчества в математике	—

Вайян вспоминает кровельщика, который «дважды мерил, один раз забивал» и потому делал крышу быстрее ловкого молодого коллеги, который мерил один раз и забивал дважды.

Некоторые художники, как и все, уходят с творческой «основной работы», чтобы играть. Черчилль писал маслом не ради побед в войнах, голосов, Нобелевской премии и восхищения, которые принесла ему проза. Уйдя на покой, он отложил перо и продолжал рисовать для себя. В старости Черчилль играл.

Ответ: да, старики могут творить

Вайян перестаёт увиливать: «Ещё как!»

• Моне начал панно с кувшинками в 76.
• Бенджамин Франклин изобрёл бифокальные очки в 78.
• Хьюстонский кардиохирург Майкл Дебейки получил патент на хирургическое изобретение в 90.
• Тициан создал, по мнению многих, самые оригинальные, красивые и глубокие работы после 76.
• Леопольд Стоковский подписал шестилетний контракт на записи в 94.
• Бабушка Мозес рисовала в 100.

С разницей в поколение Х. К. Леман и Дин Кит Саймонтон провели исчерпывающие исследования творчества на протяжении жизни. Оба нашли, что самый плодотворный возраст в большинстве областей — 35–55 лет. Но Саймонтон, подводя итог новейшим данным, отметил: «Обычно творцы в 60 и даже 70 лет как минимум так же продуктивны, как в 20… Восьмидесятилетний может надеяться на важный вклад, пусть и медленнее».

Со временем падает энергия: способность работать без кислородного долга снижается линейно с 20 лет. Пабло Казальс в 90 блестяще играл на фортепиано и виолончели утром, но к вечеру часто уставал. Восьмидесятилетние бегают марафоны, но медленно и нечасто. А «мерить дважды» — это осторожность, которую молодые называют негибкостью. Но она нужна всем, кто управляет неповоротливым судном — океанским лайнером, правительством Китая или шаткими ногами восьмидесятилетнего. Осторожность стариков рождает вдумчивое планирование и заботу.

Жизнь — путь. Даже если к вечеру идёшь медленнее, ты часто ближе к цели, чем утром. Учебник медицины Уильяма Ослера в восьмом издании был лучше, хоть и менее новаторским, чем в первом. Лампочки Эдисона становились лучше, хоть и меньше поражали, с каждой версией.

Данные: творчество и хорошее старение

Анекдотов мало, нужны доказательства. Чиксентмихайи опросил много людей за 70, которые были очень творческими в молодости. Он показал ясную связь между продолжением творчества и хорошим старением. Как и предсказывает модель Эриксона с расширяющимся социальным радиусом, «их интересы часто расширялись до больших тем: политика, благополучие людей, экология, иногда — будущее вселенной». Педиатр Бенджамин Спок в 30 писал бестселлеры для матерей, в 70 боролся за мир во всём мире, в 90 писал о духовности.

В Гарвардской когорте и у Женщин Термана творческие люди старели успешнее менее творческих:

• Неожиданно: высокая творческая активность в зрелости лучше предсказывала физическую бодрость в старости, чем хорошую психосоциальную приспособленность.
• Самые творческие гарвардцы в 2 раза чаще, а творческие Женщины Термана в 4 раза чаще оказывались среди Счастливых-здоровых.
• В обеих когортах наименее творческие в 2–4 раза чаще оказывались среди Грустных-больных.

Большинство творческих людей соответствовали критериям Генеративности. Но создавать новое и заботиться о следующем поколении — не одно и то же: кто-то силён в одном, но не в другом. Фред Чипп (Fred Chipp) был скорее генеративен, чем творчески одарён. Пикассо — очень творческий, но часто возмутительно эгоцентричный.

Во многом творческие участники не отличались от менее творческих:

• по интеллекту — никаких различий;
• по годам образования матери и отца;
• по числу книг в доме в детстве;
• у Женщин Термана — по поддержке родителями их карьеры.

Почему женщинам творить в старости было легче

После 70 гарвардцы видели свою творческую звезду закатывающейся, а Женщины Термана — восходящей. Чиксентмихайи заметил то же у своих творческих мужчин и женщин.

Подростками большинство Женщин Термана мечтали стать художницами, поэтессами, писательницами. Почти все играли в школьном театре или редактировали школьные издания. После 18 у большинства мечты испарились. Родители в Великую депрессию отправили умных дочерей зарабатывать на семью. Расставания и разводы военных лет сделали их матерями-одиночками без алиментов. В отличие от Фрэнка Райта, ни одна не могла позволить себе бросить основную работу.

После 65 они наконец получили то, чего Вирджиния Вулф желала самым умным женщинам своего поколения, — «пятьсот фунтов в год и свою комнату»:

• дети выросли, освободилась комната, пришли пенсии и Social Security;
• иногда в помощниках оказывались мужья-пенсионеры, занявшиеся домом;
• андрогены у женщин с возрастом растут, а у мужчин падают — Вайян подозревает, что это давало им ощущение новой силы;
• часто до 60 они не создавали ничего столь же хорошего, как после. Это подкрепляло и толкало вперёд.

У многих самых творческих гарвардцев к 65 энергии стало меньше, а повторять прошлые успехи уже не радовало. Манили поле для гольфа и историческое общество.

После 65 целая четверть Женщин Термана продолжали «приносить в мир то, чего в нём не было»:

• Мэри Элдер, раньше скованная как автор, после 75 стала редактором небольшой газеты;
• Марта Мид (Martha Meade, глава 3) в 65 издала свою первую серьёзную книгу;
• у третьей публичные литературные успехи достигли пика в 75;
• две стали более успешными художницами после 60, чем когда-либо раньше;
• две после 60 впервые дали публичные концерты (вспомним Матильду Лайр из главы 1);
• ещё одна получила первую премию за скульптуру после 70.

Это не просто освобождение от прежних общественных запретов. Это конкретное доказательство: творчество возможно в поздней жизни и для тех, кто не так одарён, как Франклин и Моне.

Остальные тридцать Женщин Термана нередко занимались творческой игрой — шили, садовничали, работали на гончарном круге, составляли букеты. Или увлекались выставками собак, марками, наблюдением за птицами, курсами рисования, народными танцами. Пенсия должна быть как минимум такой же весёлой, как четвёртый класс.

Творчество мужчин Городской когорты исследование проглядело

Социальное неблагополучие не мешало исследователям замечать Генеративность, но мешало замечать творчество. Исследование с треском провалилось в том, чтобы увидеть творчество в жизни мужчин Городской когорты. Да, один из них написал государственный гимн для молодого государства — но почти всю жизнь держался за основную работу. Из-за стигмы в юности и предвзятости наблюдателей в старости их реже называли творческими. Поэты на родном языке всегда кажутся нам одарённее иноязычных. Интервьюеры с учёными степенями не всегда могли верно оценить творчество людей с десятью классами образования.

Джон Боутрайт: творчество, открывшееся на пенсии

Как и подсказывает Вулф, социальные преимущества облегчают творчество. Джону Боутрайту (John Boatwright), гарвардцу, понадобились десятилетия, чтобы преодолеть стартовое неблагополучие, хотя в итоге у него была гарвардская докторская степень.

В колледже ему пришлось превратить Гарвард в профтехучилище. Он учился на инженера, его считали необщительным, нетворческим, пресным, без особых интересов. Перед поступлением он прочёл «Приключения Гекльберри Финна» и загорелся английской литературой. Но по всем наукам у него были пятёрки, на третьем курсе его приняли в Phi Beta Kappa, а на единственном литературном курсе — по викторианскому роману — он получил тройку. Отец зарабатывал $1 000 в год, Джон учился на стипендию и не мог позволить себе продолжать любимый музыкальный курс, где тоже получал пятёрки.

Он стал профессором математики в небольшом уважаемом гуманитарном колледже в Мэне. В 47 уже думал о ранней пенсии; планов не строил, но «слышал, что надо планировать» и мечтал стать плотником, чтобы продолжать работать. При этом желание сына построить 12-метровую парусную яхту отверг как непрактичную трату. Яхты, как и курсы музыки, — для богатых. Вайян тогда нетерпимо записал: «Пассивность и полное отсутствие напора, как при шизоидном характере. В нём не хватает энергии, чтобы казаться живым человеком». Позже он признаёт: «Что я понимал? Мою учёбу в Гарварде оплатили, я брал курсы только потому, что они меня увлекали».

В 1975-м, в 64, Боутрайт был на пенсии и жил примерно на $10 000 в год; в 65 пенсия должна была вырасти до $25 000, но он уже чувствовал себя в безопасности. Причины ранней пенсии: у колледжа начались финансовые трудности, и это вытащило худшее из администрации; преподавание радовало меньше — студенты стали слабее, неуважительнее и не хотели учиться.

Но главное — его способы справляться с жизнью и защиты постепенно взрослели. С 20 до 45 лет его чрезмерно интеллектуализированные защиты держали его в нижней четверти исследования. С 50 до 75 зрелость защит подняла его в верхнюю треть. Теперь он использовал не только сублимацию, но и альтруизм (altruism): на пенсии, к собственному удивлению, активно работал в благотворительном фонде Community Chest.

Двадцать лет назад он был одним из самых незапоминающихся гарвардцев. В 64 стал одним из самых запоминающихся. Изменился доступ к собственному творчеству. Стипендиат и «ботаник-инженер» исчезли: перед Вайяном был эстет, похожий на художника с независимым доходом, — водолазка, дорогая парчовая рубашка, борода, причудливый юмор, живость и лёгкость в общении. Но инженер в нём остался: он быстро понял, почему Вайян, гуманитарий по образованию, не может вытащить ключ из замка зажигания арендованной машины.

На пенсии он компенсировал уход от математики музыкой и работой редактором рецензий в литературном журнале своего колледжа: писал около 50 рецензий и читал около 100 книг в год. «Я не рецензирую то, что мне не нравится». С гордостью показал только что написанную рецензию на «Клариссу» Ричардсона. Его оживление показывало: это игра, а не работа. Начинал он с научных книг, потом «расползся» — последние двадцать лет читал в основном романы и рассказы.

«Литературная карьера в Гарварде у меня была плохой». Больнее всего ударил курс художественного письма: преподаватель отмёл его диалог футболистов как нереалистичный. Молодым отцом он писал рассказы, но так и не решился их отправить — вместо этого рассказывал детям. Главный герой, сэр Маггер Маггеридж, был похож на инспектора Клузо из «Розовой пантеры» — «просто недотёпа». Через тридцать лет дети вспоминают эти истории с удовольствием. Творчество — это принести в мир то, чего не было, а сэр Маггер был единственным в своём роде. В интервью в 47 Вайян не догадался спросить про сказки на ночь.

Слова Боутрайту по-прежнему давались нелегко: о браке он отвечал односложно. Настроение за полгода — «как обычно, ровный киль, без подъёмов и спадов». Слово «киль» напомнило Вайяну спросить о яхте, которую он строил с сыном, — уже не «непрактичной». Глаза Боутрайта загорелись. Он повёл гостя через ухоженный участок, мимо снежной крепости, которую построил с внуком, к сараю. Там стояла огромная океанская яхта: около 5 метров в высоту от свинцового киля весом около 1,4 тонны (его они с сыном подняли сами) до палубы, около 10 метров в длину, на стальных опорах на шасси школьного автобуса. Когда закончили корпус, позвали сотню друзей, и те, подкреплённые бочонком пива, вынесли многотонную лодку на солнце. «Будто она плыла по океану», — восхищался Боутрайт. Леонардо да Винчи обзавидовался бы.

Учёба всю жизнь

Чтобы старость была полной, а пенсия — радостной, надо продолжать учиться. Жажда учёбы в поздние годы тесно связана с психическим здоровьем. В Древней Греции слово, от которого происходит «школа», означало досуг: свободное время в Афинах тратили на то, чтобы узнавать новое.

Учились всю жизнь почти все лучшие примеры хорошего старения в книге. Особенно горячо — Фрэнк Райт. Несколько лет он ходил на музыкальные курсы в Джульярдскую школу. Курс по струнным квартетам потребовал научиться бегло читать ноты. В год интервью он изучал современную музыку, где Дебюсси и Барток — только начало. «Это очень многое изменило. Я понял, почему люди хотят раздвигать границы».

Самый запоминающийся пример — Мэри Фазано (Mary Fasano, настоящее имя). В исследовании она не участвовала, но по стартовому неблагополучию, живому уму и гарвардскому диплому подошла бы ко всем трём когортам. В 89 лет она вошла в историю как самый пожилой человек, получивший в Гарварде диплом бакалавра. 12 июня 1997 года университетская газета напечатала её выпускную речь. Суть:

• Однажды дочь в панике искала её по ночному городу: обычно мать возвращалась на автобусе к 23:00. Нашла через профессора астрономии — Мэри смотрела в телескоп на крыше Научного центра и потеряла счёт времени. «Когда дело касается учёбы, я теряю счёт времени».
• Учёбу пришлось бросить в седьмом классе, примерно во время Первой мировой, — чтобы заботиться о семье. Много лет работала на хлопкопрядильной фабрике в Род-Айленде. Вышла замуж, вырастила 5 детей, у неё 20 внуков. Десятилетиями вела успешный семейный бизнес, который существует до сих пор. Но всё время чувствовала себя ниже окружающих, хотя знала, что не глупее выпускника колледжа. Хотела говорить уверенно и чтобы её мнение уважали.
• «Я здесь, чтобы доказать: сила, которую даёт понимание мира, доступна любому — независимо от положения, трудностей и возраста. Эта вера двигала мной последние 75 лет, чтобы получить этот диплом».

Итог главы: играйте, творите, учитесь новому и прежде всего заводите новых друзей. Тогда вставать по утрам будет радостью — даже если вы уже не «важная персона», даже если болят суставы и даже если у вас больше нет бесплатного доступа к офисному ксероксу.

Глава 9. Растёт ли мудрость с возрастом?

Эпиграфы: Вирджиния Вулф, «Миссис Дэллоуэй» — награда старения в том, что страсти так же сильны, но наконец появляется сила взять опыт и медленно поворачивать его на свету. Шекспир, «Король Лир» — «Я очень глупый, вздорный старик».

Урок от 70-летнего рецензента

Семнадцать лет назад, в 50, Вайян подал в Национальный институт старения заявку на грант для исследования, на котором стоит книга. Заявку отклонили. 70-летний председатель комиссии возмутился: как можно изучать старение, если определяешь его через упадок? Для него старение было живым процессом, а не увяданием, которое надо оттягивать.

Вайян поначалу ворчал: педантичный брюзга отверг блестящую заявку человека на пике сил, который всё ещё влезает в костюмы двадцатилетней давности. Но председатель был прав. Боясь собственного будущего, Вайян предлагал изучать старение просто как скорость физического разрушения. До того ему редко приходило в голову, что старики могут быть интересны.

Председателем был Джеймс Биррен — патриарх геронтологии. Благодаря ему Вайян остановился, подумал и переписал заявку: изучать старение как процесс. Грант не только одобрили, но и дали ему премию NIH Merit Award — десять лет непрерывного финансирования. Взгляд 70-летнего оказался мудрее взгляда 50-летнего.

Да, у сливок и яиц короткий срок годности, а двадцатилетний «Шевроле» не вызывает зависти. Но сыр, вино и могучие дубы с возрастом становятся сложнее — благодаря своему «увяданию», а не вопреки. И Гомер сделал Нестора, старейшего из греческих вождей под Троей, ещё и мудрейшим.

Вопрос и его варианты

Одна ласточка весны не делает, анекдоты ничего не доказывают. Возможные объяснения связи мудрости и старости:

• это бабушкины сказки;
• мы приписываем старикам мудрость из доброты, чтобы их подбодрить;
• мудрость — особый дар, который жизнь даёт старикам;
• мудрые были такими всегда, а в старости мы это наконец заметили;
• мудрость просто обычно не убывает с годами, в отличие от моторики, сексуальной силы и памяти.

Кому верить — Вулф или Шекспиру? В «Короле Лире» Шекспир сделал мудрым молодого шута, а 80-летнего короля — глупцом. Шут упрекает: «Не следовало тебе стареть, пока не поумнел». Мудрость — противоположность поглощённости собой. А Лир воплощает нарциссизм глупой старости, когда кричит дочери: «Лучше б ты не родилась, чем так мне не угодить». Молодые Эдгар и Корделия куда мудрее.

Что такое мудрость

Два лучших определения, которые встречал Вайян, дали молодые родственники:

• Племянница Мэриан Вробель: «Мудрость — это много богатого опыта, над которым думали, пока не смогли с сочувствием передать его другим».
• Зять Майкл Бюлер: общее у всех определений мудрости — «способность и готовность отступить от сиюминутного — чувства, суждения или конфликта, — чтобы увидеть перспективу».

В 75 лет гарвардцев спросили: «Мудрость часто связывают с преклонным возрастом. Какие качества вы бы искали в мудром человеке?» Несколько ответили, что в молодости были мудрее. Остальные назвали:

• «Эмпатия, через которую надо соединить заботу и справедливость».
• «Терпимость и способность ценить парадокс и иронию, учась справляться с неопределённостью».
• «Цельное соединение чувств и мышления».
• «Самосознание без поглощённости собой».
• «Способность "слышать", что говорят другие».
• «Перспектива, ощущение большего контекста жизни, понимание, что у всего две стороны и нет чёрного и белого. Терпение. Чувство иронии жизни».
• «Надо оставаться любопытным к тому, что вокруг».
• «Ощущение связанности всего. Или, как сказал мудрый гуру продавцу хот-догов на Кони-Айленде: "Сделай мне со всем"» (игра слов: «сделай меня единым со всем»).

Пауль Балтес из Института Макса Планка в Берлине, возможно, ведущий исследователь мудрости в мире: «Различных решений о структуре мудрости ровно столько, сколько исследовательских групп над ней работают». Слова у всех разные, но мелодия, полагает Вайян, одна. У мудрости много граней. Среди важнейших — зрелость, знания, опыт и интеллект, как познавательный, так и эмоциональный.

Аргументы против: мудрость бывает молодой

Все считают мудрость важной частью хорошего старения. Но доказательств, что старики мудрее других людей старше 30, мало.

• Царь Соломон, если верить Ветхому Завету, в молодости был куда мудрее, чем в старости. Юным он молил: «Я дитя малое, не знаю ни выхода, ни входа», — и получил «сердце мудрое и разумное». Тогда же вынес знаменитое решение, определив настоящую мать младенца. А в старости стал таким же глупцом, как Лир, и всё более плохим царём.
• Мудрецы с хорошо известными биографиями — Джефферсон, Ганди, Мартин Лютер Кинг, Мухаммед, Линкольн, Толстой, Шекспир — достигли вершины мудрости между 30 и 50 годами.
• История из Коди. Её рассказала Вайяну молодая бабушка, которая могла бы, но не стала участницей исследования Термана. Блестящей двадцатилетней она переехала во время Второй мировой из Луизианы в Коди, штат Вайоминг. Рядом был лагерь для американцев японского происхождения, выселенных с Западного побережья. Местные белые сделали их гражданами второго сорта: не пускали во многие магазины, не давали участвовать в делах города. Возмущённая, она указала отцам города, что у интернированных есть право голоса и их больше, чем белых горожан. Как отцам города понравится японец-мэр, японец-директор школ и японец-начальник полиции после следующих выборов? Она думала, что может это устроить. Её услышали: открытая нетерпимость исчезла, к интернированным стали относиться человечнее. Но она понимала контекст, прошлое и будущее. Исключение она сделала для городского аптекаря: его дочь, армейская медсестра, попала в плен на Коррехидоре, прошла Батаанский марш смерти и японский плен. В своей аптеке только он мог позволить себе дискриминацию.

Вайян раскладывает её поступок по граням мудрости:

1. Она была достаточно зрелой, чтобы сочувствовать двум культурным группам, кроме своей.
2. Проявила здравый смысл и верное нравственное суждение.
3. Понимала контекст — поэтому ей доверяли все жители городка.
4. Была умна — ещё подростком публиковалась в The New Yorker — и видела суть дела. В итоге её вмешательство принесло мир, а не насилие.
5. Проявила эмоциональный интеллект: соединила заботу и справедливость и имела наглость, чтобы это сошло ей с рук.

Но, как Соломон в мудрые дни, она была очень молода.

Аргументы за — и что говорят эксперименты

Трудно поверить, что мудрость не растёт со временем. Чем дольше живёшь, тем больше мира видел и тем шире взгляд. Раз научившись ездить на велосипеде, не забываешь. Раз побывав в чужой шкуре или пройдя тяжёлую дорогу самому, не забываешь до конца. Советники президентов Кларк Клиффорд, Бернард Барух, Генри Киссинджер и генерал Джордж Маршалл были полезнее в решении мировых проблем после 55, чем до.

Эксперименты говорят обратное:

• Исследование с методикой «Интервью зрелого рефлексивного суждения» (Mature Reflective Judgment Interview) нашло явный рост мудрости до 35 лет. Дальше надёжных признаков роста нет.
• Менеджеры среднего звена в 28–35 решали сложные задачи о человеческих отношениях так же хорошо, как в 45–55. Разница одна: молодым приходилось собирать больше данных, иногда лишних. А в 65–75 результаты были явно хуже.
• Другие исследователи получили подтверждающие результаты.

Балтес подводит итог исследованиям всей жизни: «Текущие данные не показывают, что большинство пожилых в таких областях, как профессиональная экспертиза и мудрость, справляются лучше молодых».

Почему старики кажутся нам мудрее

В нашем воображении старики всегда мудрее нас: нельзя быть мудрым в том, чего не прожил. В одном исследовании людей разного возраста просили назвать мудрых людей:

Возраст тех, кто называл	Средний возраст названных мудрыми
20–29 лет	50
40–49 лет	55
старше 60	70

Две причины:

1. Опыт действительно растёт с возрастом. До 40 большинство из нас не имеет опыта, чтобы оказаться в роли мудреца. Судьям, бейсбольным менеджерам, дипломатам высокого уровня, руководителям международных организаций нужны десятилетия выдержки. Только старики могут видеть жизнь целиком, во всём контексте.
2. Общество признаёт мудрость с опозданием. Кассандра была очень мудра молодой, но односельчанам понадобилось время. Толстой был куда мудрее, когда в конце четвёртого десятка писал «Войну и мир», чем когда сбежал от жены Софьи и умер на станции — возможно, слабоумным и уж точно неразумным стариком. Но помним мы его стариком. Ганди, Джефферсон и, пожалуй, Эйнштейн были в молодости так же мудры, как в старости, — а в нашем воображении они старики.

Что показало Гарвардское исследование развития взрослых

Лучшим письменным тестом мудрости в исследовании был тест незаконченных предложений Джейн Лёвинджер из Вашингтонского университета в Сент-Луисе (WSCT). Человек дописывает начала фраз. Например, «Когда люди беспомощны…» можно закончить «я отхожу в сторону» (низкий балл зрелости) или «я пытаюсь показать им, как помочь себе самим» (высокий балл). Взрослые набирают больше подростков, а успешные 16-летние — больше 18-летних малолетних правонарушителей. Считается, что тест измеряет чуткость к людям, умение различать эмоциональные состояния, нравственную зрелость и терпимость к неопределённости.

Результаты:

• Тесты гарвардцев оценивала сама группа Лёвинджер — и баллы не коррелировали со зрелостью защит.
• Важнее: ни в Гарвардской, ни в Городской когорте высокие баллы WSCT, которые теоретически отражают несколько граней мудрости, не предсказали хорошего старения.

Этот отрицательный результат подтвердил базовый вывод исследования: будущее предсказывает то, что люди делают, а не то, что они говорят или пишут.

К тому же выводу пришли Равенна Хелсон и Пол Винк в одном из немногих проспективных исследований развития мудрости. Их письменный показатель «мудрости» рос с 27 до 52 лет — но не был связан с успехом в работе и любви.

Мудрость и зрелые защиты

Когда Вайян пытался выделить самых мудрых мужчин Гарвардской когорты, мудрость и использование зрелых защит почти совпадали. Он полагает, что дело в том, что защиты отражают поведение, а не слова.

Гарвардский философ Роберт Нозик считал, что общее у всех представлений о мудрости — это «то, что нужно знать, чтобы хорошо жить и справляться». Один гарвардец сказал то же самое, определив мудрость так: «Гуманизм, чувство истории [предвосхищение], терпение [подавление], терпимость и сострадание [альтруизм] и чувство юмора». Слова в скобках добавил Вайян — это параллели со зрелыми защитами: предвосхищением (anticipation), подавлением (suppression), альтруизмом и юмором.

Вывод: у мудрости и зрелого способа справляться много общего. А данные исследования говорят, что способы справляться с возрастом улучшаются. Со временем зрелый человек учится выдерживать сильные чувства и держать их в сознании. Он учится различать страсти, смягчать их — но никогда не игнорировать. Такими признаками мудрости полны почти все успешные жизни в книге. Но, напоминает Балтес, определений мудрости столько же, сколько людей, которые пытаются её измерить.

Итог: мудрость и растёт, и не растёт

Глава намеренно двойственная. Мудрость включает терпимость к неопределённости и парадоксу. Чтобы быть мудрым в вопросе о мудрости, надо принять: она и растёт, и не растёт с возрастом. Возраст помогает расширить социальный радиус и выработать более уравновешенные способы справляться с бедой. Но пока никто не доказал, что в старости мудрости больше. Возможно, мудрее всего говорить о мудрости просто, короткими словами.

Черчилль, мастер мудрой простоты: «Во многом мы счастливее в старости, чем в молодости. Молодые сеют дикий овёс. Старые выращивают шалфей» (игра слов: «sow wild oats» — «гулять, перебеситься», «sage» — и «шалфей», и «мудрец»).

Глава 10. Духовность, религия и старость

Надежда, любовь — и вера?

Надежда и любовь в развитии на протяжении жизни — вне спора. В главе 3 надежда (у Эриксона — «базовое доверие») связана со здоровым созреванием и хорошим старением. В главе 4 то же доказано для любви — у Эриксона она называется Близостью и Генеративностью. Последние годы без надежды и любви превращаются в «медь звенящую».

А вера? Было бы стройно, если бы жизнь заканчивалась углублением веры. Базовое доверие и надежда держатся на вере в будущее, а Целостность — на вере в прошлое. Но, как и с мудростью, неясно, углубляются ли вера и духовность к старости.

Принято считать, что духовность с возрастом растёт. У Адама Карсона (Adam Carson) из главы 2 так и было. Но в исследовании он исключение. На каждого Карсона приходилось много людей, которые от религии отдалились. Один гарвардец написал: до женитьбы молился каждый вечер, а теперь вся духовная жизнь — раз в месяц сходить на воскресную службу в церковь, где он 30 лет казначей.

Судья Оливер Холмс (Oliver Holmes), один из Счастливых-здоровых, признал: чем больше любви было в его жизни, тем меньше его удовлетворяла религия. В 40 лет участие в церковной жизни «в целом удовлетворяет», в 68 — «не очень», в 80 — «к моей жизни не относится». При этом на утверждение «Мои духовные убеждения лежат в основе всего моего подхода к жизни» он ответил «Определённо про меня». И уточнил как юрист: живу по личным принципам, но назвал бы их «нравственными», а не «духовными».

В 75 лет Холмс произнёс проповедь перед летними жителями любимого острова Блок-Айленд. Старое квакерское выражение велит на собрании «центрироваться»: сидеть тихо и ждать, когда проступит важное. Остров помогает ему центрироваться. Пожить на нём, видеть, как растут дети и внуки, — «значит быть благословлённым много раз». То есть остров для него — сила больше него самого. Это углубившаяся духовность или светское благоговение перед жизнью, свойственное Хранителю смысла? Возможно, спор о словах. Поэт Эдвин Арлингтон Робинсон сравнивал человечество с детсадовцами, которые всё пытаются сложить слово «Бог» не из тех кубиков. Вопрос открыт.

Чем духовность отличается от религии

Утешительную определённость конкретной религии хорошо передаёт наклейка на бампере, которую Вайян видел в Айдахо: «Мой Бог жив и здоров. Сочувствую насчёт вашего». Подросткам такая определённость нужна, чтобы утвердить идентичность. Идентичность — первая задача взрослого развития, и религия часто её часть. Идентичность не может быть одной из многих — только единственной. Эриксон замечает, что подростки «искусственно назначают вполне благонамеренных людей на роль врагов и всегда готовы воздвигнуть идолов и идеалы как стражей окончательной идентичности». Коттон Мэзер и Торквемада бы поняли. Без такой преданности мы бы, возможно, и не выросли.

Но с возрастом взрослые лучше выносят парадокс и неоднозначность. Созревание позволяет национализму («права моя страна или нет») перерасти в наднациональное мышление, а соблюдению обрядов — в духовность.

Сюрприз исследования: ни духовность, ни приверженность религии почти не связаны с хорошим старением. С созреванием защит, с хорошим старением и с Генеративностью яснее всего связаны надежда и любовь, а не вера. Неважно, мерить ли веру силой принадлежности к церкви или глубиной духовности. Ни то ни другое в старости не было заметнее, чем в среднем возрасте.

Вайян описывает разницу нарочито чёрно-белой:

• Религия часто означает исключающую веру — круг, который держит других снаружи. Профессор истории в колледже настаивал: «Если вы не считаете свою религию единственной, у вас нет религии». Духовность — вера включающая: круг, в который втянут весь мир. Если вы не верите, что все мы дети Божьи, вашей духовности есть куда расти.
• Именно уверенность «старой доброй религии» позволила пуританским священникам медленно задавить насмерть воображаемых ведьм и ни в чём не повинных агностиков, а Торквемаде — жечь воображаемых еретиков и невинных евреев.
• Религия — символы веры и катехизисы, она подражательная и приходит извне: «так меня учили». Духовность — чувства и опыт, которые не выразить словами, она идёт изнутри: «из моей силы, надежды и опыта».
• Религия — «левое полушарие»: слова, священные тексты, культура. Духовность — «правое»: выходит за границы тела, языка, разума и культуры. Но как полушария неразделимы, так у большинства людей неразделимы религия и духовность.
• Религиозные убеждения держатся на догме, духовное доверие — на метафоре. Метафора открыта и игрива, догма жёстка и серьёзна. Метафора значит «подобно» и «как будто», догма — «так мне сказали» и «так написано в Библии (или в полном собрании Фрейда)». С каждым пересказом метафора проясняет правду наших снов, а догма может требовать казни еретиков. Метафора даёт понятие, догма канонизирует. Догма тормозит науку, метафора её двигает.

Таблица — карикатура. Она не учитывает, что можно быть глубоко религиозным и очень зрелым, а можно быть «духовным» и полностью поглощённым собой. Её смысл: по мере созревания человек движется из левой колонки в правую. Обе колонки — это вера.

Подростковая религиозная вера	Зрелое духовное доверие
Задача Идентичности по Эриксону	Задача Целостности по Эриксону
Догма	Метафора
«Они провели круг и оставили меня снаружи»	«Я провёл круг и вобрал их внутрь»
Всемогущая и закрытая	Уязвимая и открытая
«Господь — пастырь мой, я ни в чём не буду нуждаться» (родитель — ребёнок)	«Я перевязываю рану, Бог её лечит» (партнёрство)
Стыд, долг, осуждение	Принятие, благодарность, прощение
Желание не попасть в ад	Результат того, что ты там побывал

Как созревает нравственность

Психологи развития давно знают: мышление ребёнка движется от конкретного и буквального к сложному и метафизическому. Жан Пиаже показал, что нравственность детей созревает — и независимо от религиозного воспитания. Он изучал правила, по которым дети играют в шарики:

1. Сначала правила эгоцентричны: «кто сильнее, тот и прав», «Бог на стороне больших батальонов».
2. Потом — чёрно-белый ветхозаветный закон возмездия: «око за око». Разбить случайно десять чашек хуже, чем одну нарочно.
3. У старших детей — более милосердная и относительная мораль золотого правила. Важен мотив: одна чашка, разбитая нарочно, заслуживает большего наказания, чем десять, разбитых случайно.

Джеймс Фаулер (James Fowler), психолог развития и богослов из Университета Эмори, и Джейн Лёвинджер (Jane Loevinger), психолог из Вашингтонского университета, перенесли идеи Пиаже во взрослое развитие. По мере созревания «христианское» настаивание на стыде, долге и осуждении перерастает в «христоподобное» принятие, прощение и благодарность. Подростки наслаждаются интеллектуальной уверенностью и молодостью, судьи Верховного суда терпят старость и сомнение. Религиозных мучеников много, духовных — единицы.

Идентичность, если повезёт, складывается в юности и становится первой ступенью взрослого развития. Религия тоже даёт надёжную опору. Но со временем утешительный личный бог превращается в Высшую силу — неосязаемую, всеобщую, далёкую от простого понимания. В главе 9 эмпатия и чувство контекста — плод созревания мозга и опыта — вели к мудрости. Те же составляющие плюс диалог с другими ведут к духовности. У нас с тобой разные идентичности и, может быть, разные религии. Но если мы поговорим, может оказаться, что мы чтим одну Высшую силу.

Духовное видение — больше, чем гуманные чувства, полезные добродетели и цивилизованные ценности. Духовная зрелость требует диалога науки, этики, психологии, религии и поколений. С точки зрения Бога истина, может быть, едина, с нашей — многогранна. Чтобы стареть хорошо, нужны диалоги, а не монологи.

Пример. 75-летнего гарвардца-священника спросили: табу на непристойность, наготу, добрачный секс, гомосексуальность и порнографию отмирают — это хорошо или плохо? Он ответил: «НИ ТО НИ ДРУГОЕ. Людям нужны и границы поведения, и свобода быть собой. Обществу нужно согласие о границах, уравновешенных свободами. Эти границы, свободы и баланс между ними меняются вместе с культурой». Он научился видеть мир чужими глазами.

Слушать чужие истории о религиозном и духовном опыте помогает духовности расти. Духовность, как и взаимность, — это отождествление, а не сравнение. Нельзя не поверить Линкольну, когда он говорит: «Без злобы к кому-либо, с милосердием ко всем». Чужим религиозным убеждениям мы не доверяем чаще, чем чужой духовности. Вайян оговаривается: черпать утешение в конкретной религии — не незрелость. Просто с годами приходит понимание того, что объединяет все религии, и благоговение перед этим. Чтобы стареть достойно, старым нужно расстаться со всем несущественным — а большая часть религиозных различий как раз из несущественного.

Гипотеза, которую пришлось оставить

Десятилетиями Вайян интервьюировал гарвардцев и женщин Термана в твёрдой уверенности, что их духовность с возрастом углубится. Его собственная углубилась. Срезовые опросы Гэллапа с ним соглашались. Раз в конце жизни Целостность требует веры, он ждал, что Целостность будет связана с усилением духовности. Сначала он держался за редкие случаи вроде Карсона. В итоге признал: он ставил не на ту гипотезу. Ни духовность, ни религиозность не были связаны с хорошим старением. В 75 лет большинство гарвардцев и женщин Термана на вопрос, углубилась ли их духовная жизнь, ответили «нет». Вайян шутит: хотите сохранить любимые теории — не занимайтесь продольными исследованиями.

Почему кажется, что с возрастом люди становятся религиознее:

• Эффект когорты. Стариков в церквях больше, чем молодых. Но это не значит, что люди с возрастом ходят в церковь чаще. Молодые получают в школе больше науки, антропологии и истории и меньше религиозного воспитания, чем их деды. Они и сейчас ходят в храм реже — и в старости, возможно, будут ходить так же.
• Обман памяти. Великих духовных лидеров мы запоминаем стариками, а известность они обычно получают молодыми. Была ли духовность Ганди, Билли Грэма, Толстого или матери Терезы в конце жизни глубже, чем в 40–50 лет? Вайян думает, что нет. Альберт Швейцер начал жить по принципу «благоговения перед жизнью» в 40 лет. Но врач, который не убил бы и комара, видится нам седовласым.

Религия и депрессия

Неожиданная находка и в Терманском, и в Гарвардском исследовании: религиозность связана с депрессией. Вайян сравнил 30 гарвардцев с самой сильной религиозной принадлежностью и участием и 127 гарвардцев, которые последние 20 лет в церковной жизни почти не участвовали. Глубоко верующие стареют не лучше, но депрессия у них случалась в 4 раза чаще. Ещё сто лет назад Уильям Джеймс связывал тяжёлую депрессию с углублением духовности и «вторым рождением». Глубокий интерес к духовности и большая депрессия преследовали несколько поколений семьи Джеймсов. У самых религиозных мужчин исследования в 2,5 раза чаще было несколько родственников с депрессией.

Депрессия в прошлом — и как «есть/нет», и как шкала (число признаков депрессии до 50 лет, число родственников с депрессией, приём психотропных препаратов за жизнь) — значимо и положительно связана с силой религиозной принадлежности. Те же три показателя отрицательно связаны с богатством социальной поддержки и с попаданием в Счастливые-здоровые.

Это не значит, что религия вредна. Врачи и больницы тоже не вредят здоровью. Просто люди, которым больно, чаще обращаются и к врачам, и к религии. Для одинокого религия, как и психиатрия, — всегда источник сочувствующей дружбы.

Хорошая новость: религия работает.

• Дьюкское продольное исследование старения (Duke Longitudinal Study of Aging) наблюдало 252 пожилых мужчин 25 лет или до смерти. Участие в религиозной жизни у мужчин отрицательно связано со смертностью.
• Религия и психиатры одинаково лечат депрессию и нехватку любви. Сильная религиозность, хотя и связана с депрессией в прошлом, не связана ни с визитами к психиатру, ни с нынешними симптомами депрессии. То есть гарвардцы, похоже, использовали религию вместо психиатров — чтобы облегчить депрессию, а не предотвратить её.
• В исследованиях на общей популяции высокая религиозность тоже связана с низким уровнем нынешних симптомов депрессии.
• Религиозность до госпитализации с депрессией — самый сильный из известных до болезни предсказателей быстрой ремиссии.

Парадокс: духовность растёт там, где не хватило любви

По Эриксону, базовое доверие и надежда вырастают из союза любящей матери и восприимчивого младенца. А духовность часто развивается как раз без любящей матери. Гимн «Amazing Grace» написал когда-то нелюбимый каторжник. Духовность сироты Льва Толстого вдохновила и Ганди, и Мартина Лютера Кинга.

Близкий друг Вайяна перестал ходить в церковь, когда у него родился четвёртый ребёнок. Объяснял: слишком много комбинезонов надевать. На деле с четырьмя детьми ему просто не нужна была дополнительная поддержка. Через 30 лет он вернулся в церковь — дети выросли, жена ушла.

Анна Лав (Anna Love) из главы 4 — пример женщины с сильной социальной поддержкой. На вопрос, как углубилась её вера, она ответила: всё было так же, пока не умер муж. «После его смерти мне нужно было больше от Бога, от молитвы, от прихожан. Я попросила — и получила. Думаю, моя вера теперь крепче, потому что она была мне так нужна».

Неслучайно во многих религиях одинокое безбрачие считается сильным средством углубить веру. Только одинокий может преодолеть кажущуюся удалённость Бога. В каждой когорте исследования были примеры, когда религиозность и духовность углублялись у тех, кому в юности не досталось надежды и любви. Дальше — три таких истории.

Марта Джоуб: волна, ставшая океаном

Марте Джоуб (Martha Jobe) из женщин Термана 77 лет. Она почти ослепла от катаракты и всё ещё работает — не по желанию, а по нужде. Себя не жалеет, держится с большим достоинством, но глубоко устала от жизни. В отличие от большинства тяжело подавленных участников, дело не в психической болезни: из мухи слона не делает, у психиатра не была, транквилизаторов не принимала. С ней дурно обошлась жизнь, а не мозг.

• Недавно у неё началось мучительное воспаление артерий (височный артериит). Единственное лекарство, преднизолон, ускорило катаракту. «Я больше не могу писать акварели. Больше не вижу красоты. Ничего не осталось». Преднизолон ослабил иммунитет — пошли повторные приступы опоясывающего лишая, одной из самых болезненных болезней: «Четыре в этом году, четыре в прошлом. А должен быть один раз». От них она начала хромать: «Я почти калека». И тут же успокаивает: в отличие от живописи, «ходьба никогда не была моим хобби».
• Сохранила чувство юмора и чудесную улыбку, от которой сразу чувствуешь себя своим. Даже несчастным подростком любила сборники анекдотов. После интервью с ней остаётся не подавленность, как после людей в клинической депрессии, а восхищение её стойкостью и юмором.
• Как у многих глубоко духовных людей, у неё была ужасная мать. Умную девочку пороли за то, что спорила. В 30 лет Марта писала в исследование: «Мать постоянно устраивает неприятности». В 77 призналась: «Я её никогда не любила». Ровно когда Марта блестяще окончила колледж, у матери случился инсульт, и Марта стала «сиделкой при больной матери». Винит себя: «Я была трусихой. Не дала отпор матери… Она была эгоистка».
• Едва мать умерла, Марте достался зависимый муж-шовинист. Она думала, что выходит за художника и будет работать среди художников. Он открыл гончарное дело: «Это была его независимость, а для меня — тяжёлая работа». Она вела бухгалтерию и делала глазури, он «творил» и уходил пить кофе с друзьями-греками. Через десять лет и двоих детей она ушла. О матери говорит стоически, о муже — с силой и злостью. Потом смягчается: она не знала греческого, «он про меня забыл, без злого умысла». После разрыва перестала с ним разговаривать: «Это было жестоко с моей стороны».
• С 25 до 40 лет она смотрела, как неотвратимо умирает от муковисцидоза её старший сын, и ничего не могла сделать. Однажды в библиотеке, читая книгу о йоге, увидела «великий золотой свет». Слов не было, но сияние наполнило её и всё вокруг. Этот опыт привёл её в церковь «Юнити» (Unity Church). Её бодрые наставления утешали: «Они присылают тебе молитвы. Эти молитвы вытаскивали меня из депрессии, когда я была на дне отчаяния из-за сына».
• После смерти сына, несмотря на диплом художника с высшим отличием, пошла работать санитаркой — «так казалось логичным». В 1960 году платили $1,35 в час. Увидела объявление: физическому факультету Калтеха нужен выпускник школы с художественным чутьём. Старшая медсестра сказала, что её туда не возьмут — она «всего лишь санитарка». Медсестра ошиблась. Калтех стал для Марты «захватывающим и прекрасным опытом»: «счастье работать с по-настоящему великими умами и видеть устройство вселенной так близко». Ещё до компьютеров, регистрирующих атомные вспышки, она изучала плёнки столкновений частиц и делала по ним художественные изображения. До сих пор читает про физику и астрофизику: её завораживает, как сошлись физика мельчайших частиц и физика огромных галактик. Её держит глубокое духовное единение с цельностью вселенной. Она больше не несчастная волна — она океан.
• Как прожила бы жизнь заново? «Выбрала бы искусство… Я была художницей от рождения, всегда ей была». Но винить других не в её характере. Дало ли ей общество честный шанс? «Сама виновата. Все эти разговоры о равенстве женщин… во многом женщины сами виноваты». Женщины, по её словам, «полны гормонов» и не могут преодолеть физиологию. Как Мария, бедная латиноамериканка из главы 5, Марта несёт в себе сковывающую самокритику, которая рождается из социальной стигмы.
• Если она сама чем-то добавила себе боли, то тем, что, как многие художники и физики, не поддерживала круг общения. Она одинока. Молитвы получает от церкви, но не общину. Тепло говорит о внучке, но пенсия от Калтеха — $140 в месяц, а внучка живёт в Северной Дакоте. Остальным внукам пишет письма, бережно ведёт альбом с их фотографиями. Самая давняя подруга — бывшая классная руководительница больного сына: «Зовёт меня на День благодарения». Больше никого. Что делает с другими людьми? «Ничего. Ноги болят». Что заменяет друзей? Отшучивается: «Наживаю врагов» — и становится очень грустной. Главные её собеседники — официанты в закусочной Denny's, куда она ходит завтракать каждое утро. «Кроме их весёлых лиц, никому нет дела». Страшно, говорит она, когда доброе слово можно услышать только в общественном месте, «и даже там оно не бесплатно».
• Что хорошего в старении? «Ничего… давайте честно — ты катишься под гору». Стоит поделиться знанием, «тебе говорят, что ты устарела». Образец старения? «Мужчины все уродливые и лысые, а женщины красят волосы. Стареть красиво невозможно».

Уходя, исследователи попросили показать акварели. В дальней кладовке нашлась прекрасная картина — долина Напа, похожая на Ван Гога, ещё одного глубоко духовного художника, у которого почти не было социальной поддержки.

Тед Мертон: «только любовь делает нас настоящими»

Тед Мертон (Ted Merton) появлялся в главе 1 как «вспыльчивый» друг Вайяна и в главе 3 — как сын «матери, которая не возместила недостатков отца». В 72 года он написал: «Я из неблагополучной семьи — ещё до того, как их так стали называть. Другие перечисляют достижения, а я ценю внутренний путь. Профессиональная жизнь меня не разочаровала, но по-настоящему радует то, каким человеком я постепенно стал: спокойным, радостным, связанным с людьми и дееспособным. Год в постели с туберкулёзом лёгких, десятилетия психотерапии и девять месяцев в больнице с большой депрессией — части этой истории». Он вспоминает детскую книжку «Плюшевый кролик», где игрушка оживает от любви ребёнка: связь с людьми надо позволить себе, и тогда становишься прочным и цельным. «Только любовь делает нас настоящими. В детстве мне её не досталось, и годы ушли на поиск заменителей. Удивительно, как их много и как они исцеляют. Какой запас доброй воли таится в ткани общества… Я и не мечтал, что поздние годы будут такими насыщенными».

Мертон считал, что его, как кролика, исцелила любовь. Но два брака, два психоанализа и даже двое детей полностью его не исцелили — исцелило только возвращение в епископальную церковь Святого Луки.

• Он учился в церковной школе, в колледже подумывал стать священником, но выбрал медицину. В 19 лет с лучшим другом работал в англиканской миссии Гренфелла на Лабрадоре: «Природа всегда была для меня духовным опытом, способом отдохнуть в Боге». Они лежали ночью на причале и смотрели на северное сияние.
• Следующие 15 лет религия почти ничего для него не значила — пока он не заболел туберкулёзом. Однажды вечером в углу комнаты вспыхнул ослепительный свет, «сверхновая в помещении». Он инстинктивно встал на колени, чувствуя присутствие Святого. Голоса не было, но наказ был ясен: «Следуй за Мной». Годами он списывал это на паранормальное, но признаёт: с тех пор жизнь пошла лучше. Задним числом — послание от Иисуса, опыт благодати.
• Но и после этого 20 лет его религией был психоанализ. После первого развода, в 55, он писал: «Учусь впервые быть спокойно близким… В церковь не хожу совсем. Ненавижу организованные религии».
• Через пять лет второй развод совпал с очень тяжёлой депрессией. Он потерял жену, сбережения, работу и даже профессиональные связи. «Будто на разум пролили иссиня-чёрные чернила». Тогда он впервые после колледжа вернулся в епископальную церковь. «В меня вложили что-то, чего раньше не было… Сначала как во сне, но шаг за шагом я втянулся». Так же описывают влюблённость или выздоровление от алкоголизма в АА. Вайян полагает, что у плюшевых кроликов идёт тот же процесс: тебя любят, и ты эту любовь усваиваешь.
• В 70 с лишним Мертон был уверен, что причиной поворота стала депрессия: «Я достиг дна. Был почти на улице — так я себя чувствовал». Госпитализация с депрессией напомнила ему о туберкулёзе двадцатью годами раньше, о «почти ослепительном белом свете». «Я стал немного созерцателем». Но, может быть, духовность меняется меньше, чем кажется: созерцателем он был уже в 19, когда видел в северном сиянии силу больше себя.
• В 77 он назвал последние пять лет самыми счастливыми в жизни. Активен в церкви: хочет сделать её центром жизни общины, устраивает встречи о семье и экологии, помогает в пастырской работе, как мирянин носит Причастие тем, кто не выходит из дома. Он понял основы Целостности: «Я знаю, что есть Бог, который мягко меня подталкивает и любит несравненно. Когда придёт время умирать, я буду готов. Это опыт, через который прошли многие, и я не хочу его пропустить».
• Его социальный радиус расширился: «Я заново понял, что вся жизнь связана — биологически, экологически и духовно. Всякая жизнь обладает силой и заслуживает уважения». Он становится мистичнее, с ним «ясно говорит» Томас Мертон, автор «Семиярусной горы», — чего не было бы десятилетия назад. За общением ему не нужно ходить в Denny's.

Билл Грэм: служение надежды

Жизнь Билла Грэма (Bill Graham) из Городской когорты была не счастливее, чем у Джоуб и Мертона. В 68 лет он сказал: «Приятных воспоминаний о детстве у меня нет» — «побои, голод, нелюбовь и одиночество». Записи, сделанные 50 лет назад, подтверждают: не преувеличивает.

• Мать отдала его в приёмную семью в 3,5 года. В 12 он не помнил её лица. Не знал даже, где жил до шести лет, — тогда его отца поместили в государственную больницу с психозом. С 6 до 11 лет он жил в приёмной семье в Южном Бостоне, где его регулярно били. Приёмных родителей, по его мнению, больше интересовали пособия: «Я всегда знал, что придут с проверкой, — меня кормили и мыли. Я был ещё в том возрасте, когда пачкают штаны, и меня за это спускали с лестницы». Но самое жестокое — «что никому не было дела. Что никто обо мне не заботился, никто за меня не отвечал».
• Как это повлияло на него? «Я научился состраданию… Дерьмо случается, и ты это переживаешь». Дела говорили громче слов. Отец никогда о нём не заботился, но взрослый Грэм забрал его из «бесчеловечных условий государственной больницы» к себе. Мать, отдавшую его чужим людям, он регулярно навещал в её одинокие последние годы.
• В 1976 году, когда Грэму было 47, интервьюер записал: «Худшее детство из всех, что я видел». По шкале исследования только у 16 из 456 мужчин Городской когорты детство было хуже. «И всё же, — продолжает интервьюер, — после таких лишений он построил себе богатую и полную жизнь. Мало кто так увлечён своими делами».
• Светские причины его устойчивости в 47 найти несложно. У него были все факторы риска, которые, по мнению исследователей устойчивости, обрекают ребёнка на плохое будущее, но он удачно женился — на женщине на 10 лет старше, которая его баловала. Через сильный брак он в итоге достиг Генеративности. Уже в 25 было видно, как он гордится женой, а она говорила, что он замечательный — и её родители так считают. Впервые у Грэма был настоящий дом.
• В 25 лет он не был религиозен, в церковь ходил изредка, к 45 перестал совсем. Как и судья Холмс, свою Высшую силу он нашёл в семье. В 45 он описывал жену как «преданную мне и семье», «бескорыстную, добрую, любящую, щедрую».
• Когда Грэму было 53, жена, с которой он прожил 33 года, умерла от рака. Пять лет жизнь была в разрухе. Через два года после её смерти он сказал: «Я потерял жену, понимаете? Легко сказать „потерял жену“. Но это неправда. Я потерял друга, любовницу, мать, сестру, врача, медсестру, учителя, финансиста, бойца. Я потерял многих людей, когда потерял одного человека».
• В 58 его госпитализировали с большой депрессией. В 59 он субъективно считал себя тяжёлым инвалидом, радости в жизни не было. Потом в центре духовного исцеления у него прошли давние проблемы с желудком. Позже католический священник исцелил ему спину — из-за неё он и был инвалидом. Он захотел узнать больше об исцелении и получил степень доктора метафизических наук в Международном метафизическом служении (International Metaphysical Ministry). Диссертация — «Метафизическое исцеление: естественный и божественный процесс». С 60 лет, начав миссию целителя, он прожил «10 самых счастливых лет жизни».
• В 68 он на пенсии, живёт со второй женой на Кейп-Коде. Вырос католиком, но подростком решил, что церковь ему «не служит». Позже расширил взгляд: ходит на службы и учится жить и думать вне конфессий. Центр его духовной жизни — исцеление, которое он называет «служением надежды». В нём он наконец нашёл смысл. С учётом прежних тревоги и депрессии он считает внутренний покой одним из главных достижений жизни. Понимает, что лечит души не меньше, чем тела: учит людей покою, помогает почувствовать себя в безопасности. Возложение рук, по его словам, будит естественное исцеление; что оно работает, он уверен, а как — не понимает. Верит, что каждый здесь не просто так, и найти своё предназначение — значит почувствовать богатство и благодарность.
• Денег за исцеление и лекции не берёт и заслуг себе не приписывает: «Не благодарите меня… идите славьте Бога». Он пришёл к выводу, что основа исцеления — любовь и духовность, а не религия.
• С 54 до 68 лет его жизнь изменилась необычайно: духовность углубилась, психиатрические симптомы исчезли. К 69 он объективно инвалид — рак мочевого пузыря, почечная недостаточность, тройное шунтирование сердца, — но субъективно считает себя почти здоровым. По удовлетворённости жизнью он теперь в Счастливых-здоровых. Духовность и вторая жена его «очень удовлетворяют». Первая жена, Рейчел, по-прежнему живёт в нём: она «поддерживала меня во всём, включая музыку».
• Он показал интервьюеру сборник своих песен и вдохновенно рассказывал, как их пишет, пел отрывки мягким красивым голосом — «Сила молитвы», песню о матери, которая успокаивает ребёнка, испуганного грозой. Он считает, что многие песни — голоса умерших, которые говорят через него: песни приходят сами, и он пишет о том, чего не знает. Интервьюер провёл с ним четыре часа, ему было с Грэмом прекрасно. Внутренний покой Грэма показался глубоким и искренним.
• Из-за почечной недостаточности ему нужен постоянный диализ. Держался он так мужественно, что медсестра попросила его поговорить с особенно раздражительным пациентом, которому процедура давалась тяжело. Его покой и умение дарить надежду замечали не только интервьюеры и клиенты, но и те, кто ухаживал за ним самим.
• «Я просто обожаю пенсию», — написал он через год. Утром его поднимает с постели «желание открыть подарок нового дня». На пенсии радуют театр, помощь другим, сад, путешествия, чтение ради удовольствия, время с женой и просто «быть». Он бросил школу после десятого класса, но про телевизор не упомянул ни разу — а некоторые гарвардцы с гораздо лучшим здоровьем смотрели его по 20 часов в неделю.
• Хорошее старение, по Грэму, — «научиться жить в благодарности: оглядываться на то, что у тебя было, и на то, чего тогда не было, а теперь есть». Неплохое определение Целостности.

Почти чудесное послесловие. Функция почек с возрастом неуклонно падает. Но уже после того, как книга была написана, Грэм сообщил исследованию, что больше года обходится без диализа.

Углубляется ли духовность с возрастом?

В теории — да, у всех. Старение не обязательно ведёт к духовному росту, но меняет условия жизни в его пользу:

• замедляет и даёт время и покой, чтобы нюхать цветы;
• упрощает распорядок и помогает принять то, что нельзя изменить;
• притушает инстинктивный огонь и даёт способность к внутренней тишине;
• заставляет думать о смерти и привыкать к мысли, что ты перестанешь быть особенной, «смертельно уникальной» волной;
• позволяет почувствовать себя частью океана.

Индуистское учение о стадиях жизни предлагает, став дедом или бабушкой, отвернуться от мира к духовному. Набожные брахманы, становясь дедами, отдают имущество сыновьям.

Одно из лучших срезовых исследований позднего духовного развития провёл Ларс Торнстам (Lars Tornstam). Большинство из 912 датчан старше 75 лет в репрезентативной выборке отметили рост духовности по сравнению с 50 годами: «Мне больше радости в моём внутреннем мире», «Граница между жизнью и смертью менее резкая», «Как неважна отдельная жизнь в сравнении с продолжением жизни как таковой». Но исследование срезовое, и результат можно объяснить эффектом когорты.

В Гарвардском исследовании развития взрослых сила религиозной принадлежности, открытость новым идеям и щедрые политические взгляды хорошее старение не предсказывали. Три глубоко духовных героя главы — Джоуб, Мертон и Грэм — тоже не набрали особенно высоких баллов хорошего старения. Их связи с людьми остались уже, чем у большинства Счастливых-здоровых. Ключи к хорошему старению чаще лежат в светских отношениях.

Но духовность не существует в светской пустоте. Она часто проявляется там, где двое или трое собрались, признавая силу больше себя, и слушают внутреннюю жизнь — «где живёт музыка». Спор о том, тень ли любви вера в Бога или наша любовь друг к другу — тень Бога, похож на спор физиков, частицы свет или волны. Всё зависит от того, как смотреть на свет — или на любовь.

Глава 11. Меняются ли люди со временем?

На чём стоит вся книга

Всё в книге опирается на веру во взрослое развитие. Старение — не только упадок. С возрастом расширяется социальный радиус, растёт терпимость, созревают непроизвольные способы справляться. Хорошо жить, а не только хорошо стареть, — значит учиться впускать других внутрь и расти от этого. Юнг писал, что слишком многое из того, что стоило прожить, лежит в чулане среди пыльных воспоминаний, но иногда это тлеющие угли под серым пеплом. Смотреть, как такие угли вспыхивают, — самое захватывающее в наблюдении за участниками.

Но эта посылка требует, чтобы характер и поведение не застывали гипсом к 30 годам, а взрослые, как и дети, продолжали развиваться. С этим согласны далеко не все.

Как менялся взгляд науки

1970-е — время веры в изменения. Начиная с книги Эриксона «Детство и общество» (отчасти на данных Института развития человека в Беркли) большие продольные исследования, начатые в 1930-х, особенно берклийские, стали приносить данные о взрослых. Романтические идеи Юнга и Данте о кризисе середины жизни, бестселлер Гейл Шихи «Возрастные кризисы» (Passages) о стадиях жизни, книга йельского социального психолога Дэниела Левинсона «Времена года жизни мужчины», навеянная тем, как он сам изменился с 30 до 60, — всё это укрепило идею изменения личности и кризиса середины жизни.

Были и яркие примеры. Джерри Рубин в 1960-х — левый «йиппи», один из скандальной «Чикагской семёрки». Через десять лет он превратился в бабочку с Уолл-стрит в строгих костюмах и дорогих галстуках. Ричард Алперт, сын консервативного президента железной дороги и честолюбивый гарвардский учёный, в 1970-х стал Баба Рам Дассом — гуру с длинной бородой в белых одеждах, учившимся в Индии.

Вайян тоже был на этой волне. До книги «Adaptation to Life» он публиковал в академических журналах статьи о том, что защиты и личность «созревают»: проекция (projection) может перерасти в альтруизм (altruism) и эмпатию, перверсии — в сублимацию (sublimation), пассивно-агрессивные зануды — в зрелых гуманистов. Характер не застывает гипсом!

1980-е — откат. В генетическую предопределённость поверили даже либералы. Психологи давали одним и тем же людям тесты личности через 6, 10 и даже 30 лет — и находили поразительную стабильность. Экстраверты оставались экстравертами, интроверты — интровертами. Высокий уровень невротичности в молодости не исчезал к среднему возрасту, низкий оставался низким. Вайян уже признавал в главе 5: маленькие гусеницы-либералы обычно не превращаются в консерваторов с Уолл-стрит, а успешные консерваторы редко меняют кафедру в Лиге плюща на жизнь гуру. Алперты и Рубины — исключения. Тщательные исследования вскоре показали, что кризис середины жизни по Левинсону — скорее редкость, чем правило. Профессор из Беркли Джек Блок, у которого было лучшее в мире проспективное исследование подростков, ставших родителями подростков, пришёл к тому же: «Среди перемен и преобразований в развитии личности есть глубинная связность».

Проверка на своих данных: прошлое предсказывает

Вайян продолжал верить, что характер не застывает. В 2000 году он был уверен, что многие Счастливые-здоровые окажутся среди тех, кого сотрудники исследования в 1945 году списали в «C», а многие Грустные-больные — среди тех, кого в колледже записали в «A».

К его смятению, оценка A или C в колледже оказалась одним из лучших предсказателей того, как гарвардцы приспособились к старости. Городская когорта показала то же самое по приспособленности в средней школе.

Группа	Всего	Счастливые-здоровые	Грустные-больные
Гарвард: «A» — лучше всех приспособленные в колледже	85	28	9
Гарвард: «C» — хуже всех приспособленные в колледже	40	3 (в 80 лет)	—
Городская когорта: лучшие оценки приспособления в средней школе	150	56	13
Городская когорта: худшие оценки приспособления в подростковом возрасте	19	1	11 (три пятых) — Грустные-больные или Умершие раньше времени

Большинство «A», которые состарились плохо, заболели болезнями, искажающими личность, — алкоголизмом или большой депрессией. Выводы главы 3 подтверждаются: прошлое влияет на будущее. Успешная юность предсказывает успешную старость.

Темперамент не меняется, характер меняется

Но жизнь не чёрно-белая. Верны и изменение, и постоянство. Личность — сумма темперамента и характера.

Темперамент даёт личности постоянство и во многом застывает гипсом. Он в основном наследуется: экстраверсия или интроверсия, IQ по тестам, генетическая часть социального интеллекта. Однояйцевые близнецы, разлучённые при рождении, с годами становятся не менее, а более похожими. Если мерить личность чертами по тестам с карандашом и бумагой — интеллектом, экстраверсией, даже самооценкой, — со временем мало что меняется.

Характер меняется. Если мерить личность адаптивным стилем, то со временем она меняется глубоко. Пример: в 40 лет дочь, пережившая насилие, выходит замуж за четвёртого мужа-абьюзера — или руководит приютом для женщин, переживших насилие? В отличие от темперамента, на характер сильно влияют среда и созревание. К тому же, хотя гены неизменны, многие из них запрограммированы на пластичность. Люди взрослеют, перерастают тесную среду и восстанавливаются после неё. Если нет болезни, психическое здоровье улучшается вплоть до седьмого десятка лет.

С возрастом мы опытнее, меньше боимся людей и свободнее высказываем мнение. В юности было наоборот. Уверенность в себе, склонность критиковать детей, довольство своей долей сильно расходятся между 30 и 70 годами. К 60 многие перестают восхищаться шумной музыкой юности и уверены, что всегда любили Моцарта. Подпись, казалось бы, неизменна, но подростковая подпись часто мало похожа на подпись в старости. Даже если темперамент тот же, характер развивается.

Устойчивость: гнётся, но не ломается

К изменениям ведёт и устойчивость (resilience) — как у Энтони Пирелли (Anthony Pirelli) из главы 1. Устойчивый человек похож на свежую зелёную ветку: если её согнуть, она не ломается, а распрямляется и растёт дальше.

В устойчивости важны и гены, и среда:

• Чтобы чувствовать себя в достаточной безопасности для адаптивных защит вроде юмора (humor) и альтруизма, помогают любящие друзья.
• Чтобы быть привлекательным для других и получать их любовь, нужна генетическая способность, которая делает одних младенцев «лёгкими» и симпатичными. Психолог Эмми Вернер (Emmy Werner), прослеживая, как бедные уязвимые дети с гавайского острова Кауаи становились успешными взрослыми, подчёркивала: важно быть «ласковым» ребёнком, вызывать у окружающих в основном положительные реакции и уметь находить себе замещающих родителей.
• Но привлекательность взрослого во многом зависит от социального интеллекта и зрелых защит. То есть факторы устойчивости отчасти сами порождаются устойчивостью. Простых цепочек «причина — следствие» здесь почти не бывает.

Любви всегда мало. Поддержка должна не просто быть — её надо заметить, принять и «переварить». Часть мастерства раннинбека в американском футболе — находить блокирующих игроков. Так и часть устойчивости — умение находить любящих и здоровых людей вокруг себя, где бы они ни были. Поэтому большая семья — огромное благо для психического здоровья: она даёт больше шансов на здоровое отождествление и в большем разнообразии «вкусов».

Цифры Городской когорты:

• 41 мужчина из катастрофически неблагополучных семей — 10 баллов и больше по очень строгой шкале проблем. В ней то, что семью знают пять социальных служб, стоит всего полбалла. Умственно отсталая мать, отец-алкоголик или разлука с обоими родителями больше чем на полгода в детстве — по одному баллу. Чтобы набрать 10, в детстве должно было пойти не так очень многое. Тем не менее в 47 лет эти 41 человек не чаще других были хронически безработными или бедными. В 70 лет 9 из них были Грустными-больными и 13 — Счастливыми-здоровыми. Пропорция та же, что у выходцев из более счастливых семей.
• 99 мужчин, чьи отцы были из социального класса V — неквалифицированные рабочие или на пособии, меньше десяти классов образования, жизнь в обветшалых доходных домах. Из 99 сыновей только 13 остались в классе V, только 16 стали Грустными-больными. В 47 лет только 16 жили за чертой бедности и только 13 были безработными 10 лет.

Оговорки автора: эти люди были белыми, пользовались льготами по «Солдатскому биллю» (GI Bill) и взрослели в эпоху бума 1950-х. Нищета их отцов отчасти была следствием Великой депрессии, отчасти — принадлежности к ирландскому и итальянскому меньшинствам, которых презирали в поколении отцов, но уже не в поколении сыновей. С поколениями могут меняться не только люди, но и стигма.

Устойчивые жизни: Дэвид Гудхарт

Жизнь полна разрывов. То, что в один момент выглядит психическим расстройством, в другой выглядит вполне адаптивным.

• Детство. В 67 лет гарвардец Дэвид Гудхарт (David Goodheart) вспоминал Великую депрессию как «раннюю школу выживания». Отец, продавец на комиссионных, не мог прокормить семью в Бирмингеме (Алабама). Летом 1931 года мать с двумя сыновьями уехала «погостить» к её холостому дяде на ферму в сельской Миссисипи. «Визит» растянулся на два с половиной года. Ни электричества, ни отопления, ни водопровода. Каждый день пять миль пешком до остановки школьного автобуса; когда школа сгорела, учились на чердаках без отопления. Городского мальчика травили и колотили, а его успехи в учёбе оскорбляли фермерских ребят, для которых умственная работа — немужское дело. Решение он нашёл сам: стал главным хулиганом класса. Грубые шутки вполголоса, дуэли жёваной бумагой. Наказание за серьёзный проступок — порка перед классом прутом, который провинившийся срезал сам. Для Гудхарта это стало почти ежедневным, а когда он надрезал прут, чтобы тот развалился в руке учителя, пороли вдвойне. «Больно, но духовно освобождало». Скоро деревенские признали его своим. Мать так и не поняла, почему в табеле с одними пятёрками всегда стоит единица за поведение. «Школьный психолог, будь он там, наверняка признал бы меня „дезадаптированным“. Задумаешься об определениях».
• Семья и колледж. Подростком он был зажат между враждующими родителями — строгими баптистами-южанами с расовыми предрассудками — и годами жил в страхе перед пьяными вспышками насилия отца. В колледже ему было трудно рассказать о прежних страхах. Психиатр описал его так: «застенчив, мрачен, пессимистичен, избегает людей, бесцветен, частая разлитая тревога, неэффективен, непривлекателен, как мокрая тряпка, принижает себя». Другой сотрудник видел бледного пассивного юношу с прекрасными манерами, но «нервного, с холодными влажными руками». Были и слова «добросердечный, симпатичный, отзывчивый», но в итоге — низкие оценки за «социальное поведение» и ярлык «невротик».
• Маска юмора. В 19 лет Гудхарт уже понимал, что «носит маску», за которой прячет чувства: «Если ты остроумен, можно отвести многие стрелы». Юмор позволяет и самому пускать в других притуплённые стрелы. Он уже писал для студенческого юмористического журнала — приемлемый выход для злости.
• Война. Во Вторую мировую армия США была сегрегированной. Белый офицер в почти полностью чёрной дивизии, Гудхарт вёл «очень щекотливое дело» — угождать и начальству, и солдатам. Справился, начальство высоко его оценило. Никто больше не видел в нём «мокрую тряпку».
• Дело жизни. В 25 он писал: «Раньше я думал, что я не сторож брату своему, но теперь у меня появилась социальная совесть». Следующее десятилетие провёл в бедных кварталах Детройта и Чикаго — посредничал между городскими властями, руководителями фондов и мигрантами с Юга, белыми и чёрными. Это был повтор его семьи и школы: он защищал белых вроде своего фанатичного отца от нападок и одновременно открыто боролся с предрассудками отца и защищал бесправных. Как и в школе, он заставлял людей смеяться вместе с ним. Но в детстве его «юмор» был пассивно-агрессивным (passive aggression) и считался плохим поведением, а в 40, когда он мирил враждующие группировки, сделал его героем. Журнал Life включил его в список 100 молодых лидеров, которые определят будущее страны, — вместе с Мюрреем Гелл-Манном, Бёрком Маршаллом, будущим сенатором Дэниелом Иноуэ и мэром Нью-Йорка Джоном Линдси. Его «пассивная агрессия» (как у Ганди) теперь получала пятёрку за альтруизм.
• Взгляд Вайяна в 47. «Лёгкий, открытый, расслабленный, тёплый. Образцовый гарвардский профессор… Мне было с ним совершенно легко. Юмор у него был, но сдержанно-ироничный. В нём были доброта и мягкость, которые располагали». Сам Гудхарт подытожил жизнь: «Всё, что я делаю, зависит от личных отношений». Остаток жизни он добывал для других то, чего не получил сам. В 67 написал: невозможно сказать, как повлияла на него Депрессия, «но сомневаюсь, что иначе я бы так сочувствовал изгоям общества и жертвам ненужной жестокости». Прошлое значило — и не значило.
• Что осталось. В отличие от профессора Марка Стоуна (Mark Stone), Гудхарт, несмотря на клятвенные обещания, никак не мог вовремя вернуть анкеты исследования. Часть пассивной агрессии сохранилась. Он слишком много ел, пил и курил — и умер молодым, в 70. Вайяну снова хотелось поставить ему единицу за поведение. Люди не меняются.
• Наследие. Но, как и у доктора Эрика Кэри (Eric Carey), его наследие живёт — городская правозащитная организация. New York Times в некрологе написала, что он «пришёл в движение за гражданские права задолго до того, как это стало модно, и продолжал работать, когда другие давно остыли». На похоронах его назвали «Волшебником остроумия», «безымянным святым, потускневшим ангелом, раздающим остроты, нежность и надежду». Реальный мир снова поставил ему пятёрку за социальное поведение. Люди меняются.

Джим Харт: брак как поворотная точка

Эмми Вернер почти полвека наблюдала неблагополучную гавайскую молодёжь и пришла к выводу: самыми важными поворотными точками для большинства были встреча с заботливым другом и брак с принимающим супругом.

Худшее детство. Если у Фреда Чиппа (Fred Chipp) было одно из лучших детств в Гарвардском исследовании, то у Джима Харта (Jim Hart) — одно из худших. Всё его детство мать была тяжело психически больна. «К десяти годам я эмоционально списал родителей… Не уважал отца за то, что он терпел, и не любил мать за то, что она это вытворяла». В 49 на вопрос, когда он дружил с родителями, ответил: «Не помню такого. Точно не после восьми-девяти лет». Он компенсировал это дружбой с мальчишками из своего района в Бруклине и с дедом по матери — единственным нормальным человеком в семье, своим вдохновением и лучшим другом. Потом нашёл другого лучшего друга — жену Джулию. Она тоже считала деда Харта лучшим человеком из всех, кого знала. Брак с Джулией изменил его жизнь навсегда.

Брак — краеугольный камень устойчивости взрослого.

• Молодым он писал: «Она мой тип человека. У нас одни ценности, интересы, происхождение. Я ждал прекрасного брака — и он такой и есть».
• В 47: «Жена — лучшее, что со мной случилось».
• В 56 на вопрос о переменах в браке: «Никаких, только лучше».
• В 58 отметил брак на 9 из 9 — «совершенно счастлив».
• Джулия, всегда сдержаннее мужа, в 56 оценила брак на 8 из 9. Почему он так долог: «1. Муж — мой лучший друг. 2. С каждым годом мы ближе и нежнее. 3. Нам так весело вместе».
• Оба их ребёнка считали брак родителей лучше, чем у родителей друзей.

Неогранённый алмаз. До брака сотрудники исследования его не оценили: «гипоманиакальный», «агрессивный», «жёсткий», «бесчувственный», «эмоционально холодный». Один из менее толковых психиатров возмутился: «Его философия жизни не совпадает с нашей». Жёсткий панцирь и бруклинские манеры, нужные для выживания в юности так же, как Гудхарту — пассивная агрессия, нарушали кембриджские обычаи сотрудников. Жаловались и на то, что он «лучше приспособлен к отношениям с людьми, чем к интеллектуальным занятиям». Упаси бог гарвардцу ставить дружбу выше учёбы. Долгое наблюдение показало, кто прав. Баллы Харта по тестам интеллекта были ниже среднего по исследованию, но Гарвардскую школу бизнеса он окончил в лучших 2% курса. В 75 его эмоциональная жизнь была гораздо богаче, чем у большинства критиков. Даже сотрудники признавали в его 25: «проницательный, эгоистичный, наивный», но и «очень энергичный, неуязвимый, без невротических черт. Можно предсказать успех — и материальный, и в личном и семейном счастье».

Деньги — средство, семья — цель. Харт любил говорить, что хочет заработать кучу денег. В 50 признался: его тянет к престижу председателя совета директоров, он завидует однокурсникам — президентам крупных компаний. «Но я пришёл к выводу, что всё суета и томление духа. В глубине души я хотел только хороших отношений в семье и дать детям инструменты для жизни. Беда в том, что у многих активистов паршивая семейная жизнь, а у тех, у кого хорошая семья, паршивая общественная жизнь. Я люблю быть дома». И старость у него вышла счастливее, чем у некоторых клиницистов, которые в колледже критиковали его за недостаток гражданской активности.

Вайян в 1970 году тоже не думал, что Харт станет образцом. Записал: «Боец до мозга костей, настоящий „A“, даже если не убедил сотрудников в своей изящности… Насколько мать была нечестной, настолько он честен; насколько отец был пассивен, настолько он жёсток». Вайян видел грубую оболочку и недооценивал алмаз внутри. Социологи, признаёт он, иногда не видят, сколько творчества и зрелости нужно, чтобы построить четыре успешные компании и одну успешную семью.

Интервью в 1998 году. Дом Хартов в Лейк-Форесте (Иллинойс) излучал заботу: Харт предложил выпить, Джулия принесла фруктов. Много искусства из путешествий, горит камин, удобные кресла, в гостевой ванной три ряда полотенец с монограммами. Харт — с седыми жёсткими волосами и изрезанным морщинами лицом, добрый, но очень жёсткий, говорит прямо и без лишних слов. Под колючим фасадом — располагающая простота.

• Что их свело? «Джули хорошо выглядела. С чувством юмора. Задиристая, знала себе цену. Умная, и фигура отличная».
• Как они зависят друг от друга? «Очень. Она лучшее, что я сделал. Я бы без неё пропал… Конечно, если её не станет, женюсь на двадцатидвухлетней». Шуткой он смягчал саму возможность потери: в июне им исполнялось 50 лет брака, а у Джулии недавно нашли опасный рак.
• Настроение за полгода? «Я не особо подвержен настроениям. Но диагноз Джулии меня сильно выбил». Сначала он почувствовал: «Это конец всему». Джулия добавила: «Он даже пообещал мне новую кухню». Харт поспешил уточнить, что после удачной операции «сделка отменяется», но закончил серьёзно: «Лето вышло тяжёлым».
• Джулия: «Джим — мой лучший друг. Мы смеёмся вместе, обсуждаем, делимся». Он шутил, она философствовала: «Как в „Пророке“: мы два отдельных столпа, и между нами есть пространство». Он воскликнул: «Это был по-настоящему чудесный брак!» Она сдержаннее: «Но держать надо легко».
• Интервью было танцем, хотя танцевать любила только Джулия, танцевальный терапевт. Они идеально чувствовали друг друга. Харт прятал сентиментальность за подначками, она принимала скрытую нежность мудро и изящно. Не соревновались, не спорили, подходили к каждому вопросу вместе, с разных сторон, и их различия давали свет, а не жар. Харт доминировал, Джулия сотрудничала. Но, по её словам, она по натуре манипулятор: «Я часто замечаю, что Джим приходит к моим идеям».
• Как ссорятся? Харт: «Никак». Джулия: «У меня вспыльчивый характер, но я тут же отхожу». Он: «А я не вспыльчивый. Оно того не стоит». Если спорили, звать ли друга, который ему не нравился, она говорила: «Ну и не буду». И он ловил себя на том, что умоляет её сделать именно то, о чём просил не делать. Это была не пассивно-агрессивная борьба, а отработанный шаг танца, смягчающий напор Харта. Джулия, возможно, единственный человек в его жизни, с которым он искал примирения, а не противостояния.

Друзья. Этот жёсткий, самоуверенный человек хорошо разбирался в людях — «старший сержант, знающий, что у людей внутри». Он ценил «близкую, прочную дружбу». В 47 на просьбу описать самого давнего друга поправил: «Не давнего, а лучшего» — и рассказал о двух друзьях, по 30 и 25 лет дружбы. В 74 самый давний друг, со школы, только что умер. Харт назвал ещё четверых: Марк — с первого курса, богатый эстет, «очень его люблю»; Беннетт — из колледжа, снова сблизились; Моррис — 30 лет дружбы, катаются на лыжах; Рег — «обедаю с ним каждый вторник». Ни один гарвардец не признавал близкую дружбу охотнее.

Работа и пенсия.

• На 25-летии выпуска на вопрос о первой неделе на пенсии: «Господи! Понятия не имею… Наверное, навещу внуков». Может, путешествия, лыжи, парный теннис, чтение. Видел себя репетитором для детей из меньшинств — давно мечтал бросить бизнес и учить в школе.
• На 30-летии выпуска мечту об учительстве оставил, говорил о наставничестве молодых бизнесменов. Жена вставила: «Ты декан в своей отрасли». Он побывал на семинаре Эрика Эриксона и задумался, достаточно ли он генеративен: «Всем нужен смысл, а у меня как раз такое десятилетие». Он по-прежнему соревновался — но уже не кулаками на улицах Бруклина и не за деньги среди токийских небоскрёбов, а в задачах жизни по Эриксону.
• В 55: «В июле основал новую компанию. Ответственности стало больше». Когда на пенсию? «Наверное, никогда. Слишком весело работать».
• В 56: «Частично на пенсии» — продлилось меньше года.
• В 62 о пенсии «не задумывался», работал 60 часов в неделю.
• В 66 перешёл с поста генерального директора на пост председателя совета, работал 50 часов в неделю: «Мне нравится работа».
• В 70: «Мой будущий преемник умер несколько месяцев назад, так что я неохотно всё ещё в упряжке». Как и Чипп, Харт слишком любил Генеративность, чтобы позволить себе эмоциональную дистанцию Хранителя смысла.
• В 74, когда Вайян в третий раз интервьюировал его в Лейк-Форесте, он был на пенсии около двух лет. Джулия: «Джим наслаждается каждым днём. И мы теперь больше вместе: гольф, сгребаем листья, ходим по магазинам, на ранние сеансы в кино… Больше времени на старых друзей».

Здоровье. С 1970 года Харт ни дня не провёл в больнице. У него всего две пломбы, и объективно он самый здоровый мужчина Гарвардского исследования. Больше всего в старении раздражает артрит — кисти, колено, плечо. Но он всё ещё играет в сквош с людьми на 25 лет младше. В 76 из лекарств только витамины и рецепт от артрита. От чего пришлось отказаться из-за возраста? «Ни от чего. Ни от одной чёртовой вещи!»

Лучшее в пенсии? «Всё хорошо. Я наслаждаюсь жизнью, но я всегда наслаждался. Чувствую себя благословлённым». Это говорит человек, который никогда не дружил ни с одним из родителей. Его мудрость для других: «Каждый момент надо ценить и проживать полностью. Жить прошлым или будущим за счёт „сейчас“ — значит обкрадывать себя».

После совершенно несчастного детства у Харта одна из лучших пенсий в исследовании. Из мишени для критики сотрудников он стал предметом восхищения. Жёсткий парень стал мягким дедушкой. Но не за одну ночь. И, как у самых устойчивых мужчин Городской когорты, ключевым фактором устойчивости был чудесный брак.

Что меняет людей к худшему

Факторы негативного изменения личности в среднем возрасте — те же, что дают плохое старение к 70: вредные привычки, плохой брак, дезадаптивные защиты и болезнь.

• 90% мужчин Городской когорты, которые в среднем возрасте были хронически безработными или жили за чертой бедности, были психически больны, алкоголиками или умственно отсталыми (IQ ниже 80).
• Из 48 мужчин Городской когорты, которые через 20 лет, в старости, оказались Грустными-больными, все, кроме 8, были психически больны или пили до 50 лет.

Вайян подчёркивает: к неудачному старению чаще всего ведёт болезнь — или затяжная социальная дискриминация, болезнь общества, — а не бедность как таковая.

Люди, пережившие психотическую депрессию, похожи на пострадавших от сильного пожара. Ожоги зажили, лечение не нужно, но остались рубцы, и они мешают вернуться к полностью нормальной жизни. Когда Шалтай-Болтай падает со стены, благополучное прошлое может уже не иметь значения. Ни один из 21 гарвардца с несомненным депрессивным расстройством до 50 лет (по клиническим критериям большой депрессии) не попал в верхнюю четверть по психосоциальной приспособленности в 65. В 80 ни один не оказался среди Счастливых-здоровых. А при поступлении в исследование мало кто из них казался в зоне риска.

Зельда Маус: не впустить любовь

Хорошее начало. Зельда Маус (Zelda Maus) тоже не казалась в зоне риска. Детство — средней счастливости для выборки Термана. Сплочённость и тепло семьи — в верхней половине, с матерью, в отличие от Харта, была близка. Нервных симптомов не было. Капитан школьной баскетбольной команды и редактор выпускного альбома — как Билл Ломан (Bill Loman), юрист-алкоголик из главы 2, был капитаном футбольной команды. В отличие от многих девушек её времени, ждала сексуальной жизни. Будь она в Гарвардской когорте, её записали бы в «A».

Болезнь. Она вышла замуж в 21 год, а дальше жизнь кончилась. К 25 — развод. К 78 годам, когда Вайян её интервьюировал, — пять эпизодов депрессии, каждый настолько тяжёлый, что потребовалась электросудорожная терапия. Последний курс был 15 лет назад, но за несколько месяцев до интервью врач снова назначил антидепрессанты.

Дом. Маус жила на самой окраине Сакраменто — будто из калифорнийского пригорода попадаешь в глухую Аппалачию: однополосный мост, дворы со хламом, таблички «Осторожно, злая собака». Дом без номера — одна большая комната. Окна грязные: человек, который их мыл, умер. По телефону она рявкнула: «Что продаёте?» Согласилась на встречу, но почти сразу проворчала: «Зря я вас пустила». Внешне — как панда: короткая стрижка, плоское грустное лицо, огромные глаза за большими очками. Всё в доме коричневое, и, несмотря на дождь и грязные окна, свет она не включила. Всё интервью — об одиночестве и о том, что все умерли или уехали. Спасал только её редкий, но обаятельный юмор.

Предметы. Книг нет — только коллекция пластинок на 78 оборотов 1930-х годов, когда-то все её сбережения. Ничего новее их не появилось. На стене — большое фото кошки, маленькое фото единственного сына и крошечное — единственного внука. Сложный орган, на котором она два года не играла. Видеомагнитофон, подаренный сыном, чтобы записывать ночные передачи. Но при IQ почти 150 Маус так и не научилась им пользоваться. А Генри Эмерсон (Henry Emerson) с IQ куда ниже 150 вышел в интернет, чтобы общаться с другими больными лейкемией. Позитивное старение — это учиться правилам нового мира и ценить то, что он даёт.

Кот. Посреди разговора она впустила мокрого необщительного кота Томаса, повернулась к гостю спиной и сказала коту: «Если он не любит кошек, выгоним его». Похвасталась: «Он боится всех, кроме меня». Единственная причина жить — заботиться о Томасе.

Ничего не делать. Что приносит больше всего радости? «Сейчас — отдых». Последние десять лет она катится под гору, «пора ничего не делать». Говорила, что много читает, но на вопрос о примерах призналась: ежедневную газету бросила, читает только воскресную, подписку на журнал Audubon отменит, книг не читала пять лет. «Я ничего не делаю. В семьдесят семь можно ничего не делать. Если я счастлива, какая разница?» Будь она хоть немного счастлива, упрёк был бы справедлив. Самое важное занятие? Молчание. Потом — что умерло так много друзей. Но это скорее говорило о внутренней тоске, чем о числе реальных потерь.

Браки. Все три брака были несчастными. В отличие от Харта, Анны Лав и Сьюзен Уэллком (Susan Wellcome), Маус не нашла в супруге союзника. С третьим мужем прожила почти 10 лет; четыре госпитализации с депрессией пришлись на это время, его хронический алкоголизм не помогал. После его смерти 15 лет назад госпитализаций не было. Но ей досталась ненавистная свекровь в доме престарелых. Маус не навещала её три месяца — со дня её столетия. Если бы муж жил, а умерла свекровь, всё было бы хорошо. Тут она заплакала. Когда Вайян заметил, что муж оставил ей только свою мать, она рассмеялась: «Не понимаю её. Все умерли, а она нет».

Провалы памяти. Как она пережила смерть мужа? «Ну, жизнь несправедлива». Хорошие воспоминания о нём? Только то, что оба не любили принимать гостей: «Нам нравилось тихо быть вместе… Мало что помню». На эмоционально заряженных темах память отказывала, а неодушевлённые детали она помнила без труда. При здоровом старении наоборот: неодушевлённое забывается, эмоционально значимое помнится. Вдруг пожалела, что не встречала доктора Термана: он умер, и сын его, кажется, тоже. Как мойщик окон, все люди в её жизни умерли, а новые не появились.

Ни капли благодарности. Благодарна она не была ничему. Все психиатры, по её мнению, хотели только денег, ни одному она не доверяла. Высокий IQ — благо или бремя? Без колебаний: «Бремя. Будь я наполовину глупее, у меня было бы куда больше друзей». «Церковь мне не помогает. Мне не нужна религия, чтобы знать, как обращаться с людьми». Никакого утешения — даже Бога, только мокрый облезлый кот. Живёт на пенсию мужа от IBM и пособие соцстраха: «Я его не просила». И брюзжит, что не понимает, как государство выдержит, рассылая чеки всем, кому за 65. Даже щедрости государства она не могла быть благодарна.

Мало впущенной любви. Настоящая трагедия Маус — не в том, что любимые умирали, а в том, что так мало любви вошло в её жизнь. Фотографии на стене всё рассказывают: кошка больше, чем живые сын и внук вместе. Живого брата, умершую сестру и умершего, якобы оплакиваемого третьего мужа на стене нет вовсе.

• С сыном она говорит раз в неделю. До Дня благодарения пять дней, но о том, чтобы провести его вместе, речи не было. Чему научил её сын? «Хорошо, что он у меня один, — я не из материнского типа».
• Внук ей интересен, но она не видела его полгода. Иногда сын Джин привозит его, и они ужинают в ресторане. С тремя племянниками не общается, хотя один живёт рядом.
• О брате она говорила куда теплее, чем о сыне: он умеет смешить так, что «меня просто разрывает», — юмором он напоминал ей бабушку. Не навестить ли его на День благодарения? «Меня никогда не звали». А если напроситься самой? Расхохоталась: «Зачем? Брат решит, что я лишилась второй половины рассудка… К тому же День благодарения — просто ещё один день».

Единственный солнечный период. Маус не умела удерживать хорошее в людях. Может, за одним исключением. Вайян спросил о самом солнечном периоде семейной жизни. Она ослышалась: «Самом грустном?» — и стала очень печальной. Когда поняла вопрос, чуть расслабилась. Это когда она была влюблена в женатого мужчину: ей 37, ему 35, она жила в Финиксе. Он не стал разводиться, да она и не доверилась бы мужу, который бросил жену. Позже, когда она жила в трейлере со вторым мужем, он позвонил — «и всё началось заново». Он единственный тронул её сердце, она любит его все эти годы, он даже помог ей пережить одну из депрессий. «Он любил меня так, как никто». Он до сих пор присылает ей открытку на каждый день рождения. «Бывает, что не можешь получить какого-то загадочного человека, и думаешь, что было бы чудесно». Больше никто особенно не значил. После 40 лет психиатрической практики Вайян настораживается, когда человек говорит о потерянной недоступной «единственной» любви: обычно что-то не так с его способностью впускать людей.

Страх конца. Как она не включала свет в доме, так её разум не впускал солнечных мыслей. Мёртвые казались ей реальнее живых. Самое неприятное в старении? «Катиться под гору, терять прежнюю силу… Понимаешь, что подходишь к концу пути, — это хуже всего». Она боялась дожить до 90 и при этом боялась смерти так, как большинство участников не боялись.

Депрессия — не возраст. Большая депрессия — страшная болезнь, но к старости она отношения не имеет. Эпидемиологические исследования показывают: несмотря на потери и плохое здоровье, старики подавлены реже, чем остальные. Сварливость Маус шла от болезни, а не от возраста.

Уходя, Вайян почувствовал, как Маус молча сжала ему руку: ей была приятна его забота. Большинство женщин Термана были почтенными дамами, которых и в голову не пришло бы обнять. А Маус была как бездомная панда — с той долей обаяния и беспомощности, что хотелось её спасти. Он не мог, и просто пожал ей руку в ответ. Ушёл с желанием, чтобы у взрослого развития были только счастливые концы.

Так меняются люди или нет?

Гены важны, и с рождения они не меняются. Но именно гены запрограммированы позволять нам расти и меняться. Если дорога камениста, а обуви нет, гены наращивают мозоли на ступнях. Если детство было жестоким, гены — как у Энтони Пирелли — помогают переписать воспоминания и найти замещающих родителей. А когда врождённый темперамент не помогает, может измениться среда — и часто меняется. Сэр Майкл Раттер почти наверняка прав: «Представление, что неблагоприятный опыт наносит необратимый ущерб „структуре“ личности, почти не имеет эмпирической опоры». Исключения — крайние травмы вроде сексуального насилия в детстве и военных зверств: они могут дать пожизненное посттравматическое расстройство.

Восстановление после ударов судьбы может создать иллюзию изменения личности — так же, как мы приятнее после утренней чашки кофе или когда прошёл грипп. А под этим мы тот же человек.

Задним числом легко доказать почти любую теорию. Успех Пирелли, магната из Городской когорты, откуда-то взялся. Психоаналитик скажет: он сумел усвоить любовь сестры Анны, брата Винса и жены, и это изменило жизнь. Генетик укажет на первоклассный темперамент: брат Винс, который помог Пирелли окончить бухгалтерскую школу, стал президентом банка, а прадед по матери в Италии тоже был президентом банка. Всё это правда. И только слепая удача дала Пирелли семейные гены финансового чутья, а не гены маниакально-депрессивного психоза матери и не гены отца, которые способствовали алкогольной зависимости. Главное: заранее никто не мог предсказать, что Пирелли станет напористым и образцом позитивного старения, а его сын защитит диссертацию по математике. Заранее никто не предсказал бы и того, что Билл Ломан и Зельда Маус будут несчастны в старости.

Как же предсказывать будущее

Вайян предлагает не подсчитывать факторы риска — те, что, по мнению исследователей устойчивости, обрекают неблагополучных детей на плохое будущее, — а подсчитывать положительные и защитные факторы. У Пирелли были все семь защитных факторов из главы 7: не курил, не злоупотреблял алкоголем, любил жену, пользовался зрелыми защитами, получил 14 лет образования, следил за талией и, как гарвардцы, регулярно занимался спортом.

Но и эти факторы могли бы не сработать без четырёх личных качеств, которые труднее измерить. Они видны в жизнях Джима Харта, Сьюзен Уэллком и Энтони Пирелли и одинаково работали во всех когортах исследования:

1. Ориентация на будущее — способность предвидеть, планировать и надеяться.
2. Способность к благодарности и прощению — видеть стакан жизни наполовину полным, а не наполовину пустым. День благодарения — не «просто ещё один день». Подозрительность и коллекционирование обид могут разрушить старость.
3. Способность представить мир глазами другого — любить и держать другого с эмпатией, но легко.
4. Желание делать что-то вместе с людьми, а не что-то с людьми — и не пережёвывать мысли о том, что делают с тобой.

С возрастом всем нужно помнить пример Сьюзен Уэллком и не запирать сетчатую дверь на щеколду.

Глава 12. Позитивное старение: повтор

Эпиграф — психолог Эдмунд Сэнфорд: каждый возраст хорош сам по себе, и его можно прожить не только хорошо, но и счастливо.

Старость как сад

Вайян сравнивает старость с садоводством. И там и там нужно мужество менять то, что можно изменить; спокойствие — принимать то, что изменить нельзя; мудрость — отличать одно от другого. Отсюда пять правил:

• Отпусти и доверься Богу. Сад растит Бог, а не ты. Сезоны меняются — их принимаешь. Сад не поторопишь: помидоры созреют, когда созреют. Принять это — значит обрести спокойствие.
• Главное — первым. Полить молодые растения, особенно недавно пересаженные, — как внуков — важнее всего. Зато в старости больше не надо тянуться за соседями.
• Будь проще. Задача хорошего старения — совет из вольтеровского «Кандида»: возделывать свой сад. Гонка окончена, пейджеры сданы, никто не будит в 4 утра с больным ухом. Полоть — это пот и колени, но сад от этого лучше. Цицерон в трактате «О старости» напоминает: пожилых римлян занимали не литература и философия, а виноградники, сады, пчёлы и бесплодная земля, которую можно улучшить.
• Лови день — но по одному. Прошлое и будущее можно на время забыть. В саду живёшь сегодняшним днём, а то, что не сделано сегодня, в старости можно отложить на завтра. И не спеши: спина в старости дорога.
• Звони. Не копи обиды и жалость к себе — проси помощи. Генри Эмерсон и Ричард Лаки жаловались, и люди с удовольствием им помогали. Альфред Пейн не жаловался никогда, тянул себя сам — и ничего не менялось. Хорошее старение, как трезвость и веселье, лучше всего получается в отношениях.

Почему именно сад:

• Деревья, азалии и многолетники остаются там, где их посадили, — в отличие от кошек и ключей от машины. Старику нужно уметь уйти и оставить всё как есть: внезапно уехать на день рождения внука, легко сходить в кино, неожиданно лечь в больницу. Сад за собой присмотрит. Собака, цветы в горшках и дети — даже удивительно взрослые — нет.
• Сад требует работы, но медленной, не спринта. Дети тоже дарят чудо и радость, но за ребёнком надо бегать, и на зиму на юг с ним не уедешь. Сад не нужно догонять, и он спокойно зимует под снегом.
• Гольф похож на сад: бегать не надо, и он едет с тобой на юг. Но сад даёт больше чуда и радости и меньше самобичевания. В саду удар можно переиграть, и сад утешает, даже когда умер партнёр.
• Сад понимает воскресение и то, что семена любви надо сеять снова и снова. После нас сад живёт — своего рода бессмертие, хотя бы до следующей весны.
• В доме престарелых радуют цветы из своего сада и даже фото сада десятилетней давности. Старая клюшка в углу не значит почти ничего. Лучшее в гольфе, признаёт автор, — что в него играют в саду на восемнадцать лунок.

Сад напоминает: счастье в старости даётся труднее, но радость остаётся. Старик встаёт утром — ноет колено, висит живот, дрожит рука. А за окном его сад, работа Бога не меньше, чем его собственная, — и он чувствует радость.

Питер Рейвен, директор Ботанического сада Миссури, сказал журналисту Time: жизнь коротка, но, сохраняя мир в достойном нас виде, мы обретаем своего рода бессмертие — становимся хранителями мира. «Садовниками?» — «Садовниками».

Садоводство — и модель, и метафора угасающей жизни. Хороший садовник по определению генеративен. С годами он, как Хранитель смысла, копит садовое знание. А в ноябре понимает Целостность: не оплакивает отцветшие розы и помидоры, а с удовольствием укрывает спящие многолетники листьями, уверенный, что весной они поднимутся. Э. Б. Уайт описал жену Кэтрин в последние годы: маленькая сгорбленная фигура с подробной схемой сада в умирающем октябре спокойно планирует воскресение — ещё одну весну.

Хорошее старение ближе всего к хорошему осеннему садоводству: собрать урожай и бережно уложить сад на зиму. Последние 1–2% жизни могут быть не в радость. Но смерть — часть пути. И столетние в среднем неплохо живут до 97 лет.

Третий заход: стареть с изяществом

В главе 1 образцом был Энтони Пирелли, а хорошее старение связывалось с прощением, благодарностью и радостью. В главе 7 речь шла о здоровом старении — прожить долго без инвалидности. Здесь Вайян сводит одиннадцать глав в третью модель: как стареть с изяществом. Он выделяет шесть черт участников 75–80 лет:

1. Заботится о других, открыт новым идеям и, насколько позволяет здоровье, остаётся полезным обществу и помогает людям. В отличие от короля Лира, который требовал заботы от дочерей, помнит: биология течёт вниз по склону — забота идёт от старших к младшим.
2. С весёлой терпимостью переносит унижения старости. Признаёт и достойно принимает свою зависимость от других. Болея, остаётся пациентом, которого врачу приятно лечить, и не забывает благодарить. Где может, делает из лимонов лимонад.
3. Сохраняет надежду, настаивает на разумной самостоятельности — делать сам то, что может, — и ценит инициативу. Помнит: жизнь — путь, а развитие идёт всю жизнь.
4. Сохраняет чувство юмора и способность играть. Охотно жертвует поверхностным счастьем ради глубинной радости. Как советовал Вольтер, возделывает свой сад.
5. Умеет бывать в прошлом и черпать силы в прошлых достижениях. Но остаётся любопытным и продолжает учиться у следующего поколения.
6. Поддерживает связь и близость со старыми друзьями и помнит слова Энн Морроу Линдберг: «семена любви надо сеять снова и снова».

Из этих шести пунктов Вайян сделал 15-балльную шкалу хорошего старения (Приложение K).

Брэдфорд Бэббит: 3 балла из 15

Брэдфорд Бэббит (Bradford Babbit) — пример человека, который этих черт не достиг. У него диплом Гарварда, учёная степень и пенсионный доход $125 000 в год. В 1998 году, когда автор его интервьюировал, у него не было ни ипотеки, ни медицинских счетов, ни внуков, которым надо платить за учёбу. Дом — на просторном зелёном участке в дорогом пригороде Филадельфии. Но внутри дом, где он прожил двадцать лет, походил на пустой дешёвый мотель. Ни цвета, ни памятных вещей, ни хобби. Будто социальный радиус Бэббита так и не вышел за пределы его самого.

• В кабинете — четыре фотографии: увеличенные снимки недавней поездки в Мексику. Ни одного человека на них. Ни вещей, ни книг, ни прошлого. Он два года служил в Японии и единственный из встреченных автором военных ничего оттуда не привёз.
• Бэббит страдал ожирением и выглядел старым больным человеком, но получил балл за то, что не жаловался. Здоровье, по его словам, «хорошее»; иногда болят колени. Самое досадное в старости — «не могу нагнуться». Без всякой радости рассказал о траве, которую придётся посеять. Садовником Бэббит не был.
• Жена ещё работала кассиром в банке. Сам он по вечерам 30 часов в неделю волонтёрил на выдаче книг в местной библиотеке — нравилось болтать с читателями. Вместе супруги не обедали и обычно не ужинали: он ел один за библиотечной стойкой. «Жена смотрит свой телевизор в соседней комнате. Днём каждый сам по себе… Мы очень совместимы».
• Незамужняя дочь — его глубокое разочарование, внуков нет. На вопрос, чему он у дочери научился, горько рассмеялся: «Джен нас сильно разочаровала… после всего, что мы для неё сделали». Как Лир, винил в своих бедах других. Но добавил: «Не о таком мы мечтали, но я должен её поддерживать». Любви не было, верность была.
• Читать научился в 4 года, но книг в доме не видно. Зато 20 часов в неделю — телевизор. Само по себе это не плохо, если приносит удовольствие. Но нынешнее время Бэббит считал самым несчастным в жизни: «уходить на пенсию тяжело». Он был дипломированным бухгалтером, следил за соблюдением процедур и проверял чужую работу, любил структуру, правила и инструкции. Расширять социальный радиус — или сажать сад — он не хотел никогда.
• На вопрос о самом старом друге отрезал: «Нет, это давайте пропустим». А в давней анкете признавался: «Я держу людей на расстоянии больше, чем хотел бы на самом деле».

Обычные объяснения такой пустоты — бедность, психическая болезнь, нехватка образования, болезнь мозга — не подходят. Бэббит никогда не ходил к психиатру и не пил транквилизаторов, клинической депрессии у него не было. Наследственность — отличная: среди 74 известных родственников ни одного признанного психического заболевания, что для исследования почти уникально. В колледже сотрудники поставили ему «A» за психологическую устойчивость. Он был в сущности славный человек: часто называл автора «Джордж» и следил, чтобы у того не пустела чашка. Но в записях интервью каждый его смех автор пометил словом, передающим боль. Смеха от удовольствия он не помнит.

По шкале хорошего старения физически здоровый Бэббит набрал 3 балла. Умерший Генри Эмерсон из главы 6 набрал 13 из 15. Столько же — доктор Эрик Кэри, тоже умерший рано. Бэббит набрал баллы только по одному пункту — доверие, самостоятельность и инициатива: несчастливого детства у него не было. Остальных пяти граней почти не было: полезности обществу, опоры на прошлое, способности к радости и юмору, заботы о себе, поддержки отношений.

Но всё не так черно-бело. Эмерсон провёл в больнице сто дней и умер, а Бэббит в больнице не лежал и жив. Однако виноградник Эмерсона живёт после него, а посадил ли Бэббит свою траву, автор не знает. Надеется, что да.

Айрис Джой: 15 из 15

Айрис Джой (Iris Joy), одна из женщин Термана, — полная противоположность. «Садовница» в смысле: возделывала свою жизнь и жизни многих других. Всю жизнь — от начала до конца — её доход был ниже черты бедности. Но из всех 824 жизней исследования она, по мнению автора, — лучший образец позитивного старения: идеальные 15 из 15. Читателя он не просит соглашаться: «как вижу, так и говорю».

Что ей досталось. Детская среда Джой, несмотря на бедность, получила одну из самых высоких оценок в исследовании. Родители провели её через первые четыре стадии Эриксона: базовое доверие, самостоятельность, инициативу и трудолюбие. Наследственность не повышала риск алкоголизма и депрессии и дала способности к учёбе: домашнюю математику она заканчивала «к тому времени, как учитель заканчивал перекличку». Она не курила и не злоупотребляла алкоголем. Часто и глубоко горевала, но клинической депрессии не знала. IQ у неё и у её единственного ребёнка — 158. Эмоциональный интеллект, по мнению автора, — за пределами шкалы.

Дом как сад. В 1936 году Джой с мужем купили в Сан-Франциско бывший каретный сарай — квадратные гвозди, тяжёлые балки, белый штакетник — за $1 500. Окно, которое когда-то грызла лошадь, оставили как есть. Хорошему плотнику заплатили, чтобы выровнял пол. Двери сеновала заменили окнами из снесённого дома, стены из секвойи покрыли шеллаком. Кирпичи для дорожки собрали по округе сами.

Гостиная-столовая — как уютная сувенирная лавка: светло, тепло, в каждом углу что-то есть. Автор с женой пришли в середине декабря: Джой писала рождественские открытки, ёлка наряжена. Полка книг — от классики до вестернов Зейна Грея, бестселлеров 40–50-х и зачитанной энциклопедии. Библиотека умной женщины, которая не училась в колледже, дочери трубопроводчика, жены человека, который до знакомства с ней не прочёл ни одной книги. Ничего дорогого, но и ничего дешёвого. Картины маслом — работы родственников. Автор признаёт: возможно, её тепло исказило его взгляд — в психиатрии это называют позитивным контрпереносом.

По ранним анкетам ответы Джой казались слишком хорошими. Автор подозревал в ней Поллианну или вольтеровского Панглосса. После двух часов разговора — уже нет. Джой и правда замазывала то, что казалось социально нежелательным. Но если 77 лет смотреть на светлую сторону, она, может быть, становится правдой.

Детство. Отец — водопроводчик и почтальон — держал дома сапожную колодку и сам чинил детям обувь, мать шила им платья. Книг в доме было двадцать, зато за домом был большой сад для игр. Денег было мало, но «на угощения всегда находилось немного лишнего». «Я выросла самым удачным образом, каким только могла». Когда четверо взрослых детей однажды обсуждали свои роли в семье, выяснилось: каждый считал любимчиком себя. Родители «никогда не ссорились», все дети окончили школу. Брат, тоже участник исследования Термана, окончил вечернюю юридическую школу и стал преуспевающим юристом.

Какой она была в 77. Невысокая, полноватая, крашеные чёрные волосы, большая родинка, почти без морщин — выглядела на 60. Красная блузка, красные брюки, домашние тапочки. Без театра и обаяния умела согреть слушателей. Улыбалась мало, но когда смеялась — в отличие от Бэббита — смеялись и гости. Говорила с азартом, часто шутила. Автор записал на полях: «В её лице постоянный свет. Глаза светятся».

Грамматика и акцент поначалу не выдавали ума. Потом автор понял: умение простыми словами сказать ровно то, что хочешь, роднит её с Черчиллем и Хемингуэем. Она откровенно говорила о людях и чувствах — и вдруг переключалась на подробный финансовый отчёт: около $300 в месяц социального пособия, около $300 пенсии, небольшой доход от вложений, проценты по которым она оставляла копиться. «Кажется, я всю жизнь прожила ниже черты бедности. Блаженны неведающие». Потом: «Можно я похвастаюсь?» Почти без подготовки она вела расчёт зарплаты в магазине Woolworth's — и вела хорошо. Тут же оговорилась, что работу на самом деле делали подчинённые. «Но всё равно мне было приятно». С прошлым она была в мире.

Простая жизнь. Главное в Джой — умение жить просто. Она вышла за сына городского священника — безработного, почти неграмотного водопроводчика. После Второй мировой муж купил ферму в Альберте, в посёлке на 100 жителей. Летом они жили в крошечном доме, который построили сами, и выцарапывали жизнь из скупой степной земли в суровом климате. В 1950 году Джой писала Терману: «Последние четыре года, работая вместе на ферме, мы счастливее, чем когда жили в городе на разных работах… мы фермеры-партнёры». Жили во многом бартером. Зимы проводили в Сан-Франциско: там у Джой была работа на полставки в Woolworth's — бухгалтерия за живые деньги, а сын ходил в хорошую городскую школу.

После смерти мужа она по-прежнему жила полгода в Канаде: канадское гражданство давало бесплатную медицину. В школе она мечтала стать врачом или писательницей. В шведской деревушке в Альберте стала деревенской мудрой женщиной: «Ко мне идут со всем: первая помощь, все болезни, математика, хорошие манеры… иногда я даже знаю ответ. Помогала соседям в болезни, на обмолоте и в других бедах. Начинаю думать, что настоящее удовлетворение — в том, чтобы быть нужной». Подруги заходили на кофе и оставляли у неё младенцев и бабушек. В 34 года она перешла в католичество и обрела «мир в себе». В 50 помогала старикам после инсульта вернуть подвижность рук и ног, меняла повязки, вскрывала нарывы, вынимала занозы. Учила английскому детей китайского лавочника. Чтобы быть мудрой, колледж не нужен.

Кто-то сказал ей, что старому человеку нужен ежедневный контакт с 20 людьми разного возраста, — и она поощряла людей приходить к ней с проблемами. Две канадские подруги говорили, что каждую весну радуются её возвращению: при ней «всё под контролем». «В моей вере гордиться не положено, но по-человечески гордишься, когда кому-то помог». Самоуважение — огромное подспорье в хорошем старении.

Брак. Брак длился 45 лет, «потому что муж был такой весёлый». Муж знал, что она умнее и образованнее, но людей он понимал лучше. Любил детей, передразнивал акценты, был очень смешным. Она приохотила его к Джеку Лондону и National Geographic. «Ему нравилось то, что я делаю… каждое утро он приносил мне кофе в постель, а я потом весь день его баловала. И сексуальная жизнь у нас была чудесная… Когда он умер, я подумала: немногим выпадает жить с таким человеком». Автор напоминает: детство Джой тоже получило высший балл. Хорошее прошлое важно.

Думала ли она о разводе? «Развод — никогда, убийство — да!» Друг друга они не били. «Но мы ссорились, и я была виновата не меньше». Когда она начинала ворчать, муж отправлял её за две мили по грунтовке к соседке Мэнди с восемью детьми. Через два часа с Мэнди и её буйным выводком Джой возвращалась, благодарная за свою удачу. Когда злился муж, он уезжал в город и возвращался с ананасом или шоколадом — норвежец, он ничего не говорил. «И нет ничего лучше для примирения, чем старая добрая двуспальная кровать».

Потери и болезни. Последние 15 лет были нелёгкими. В 1973 году умерла её единственная сестра — «до сих пор не могу выставить её фото». В мае 1974-го умерла мать, через два дня после похорон у Джой случился инфаркт. В 1980-м умер муж. Но она сразу сказала, что ей повезло: младший брат — «гибралтарская скала», ужинает у неё каждый вечер, кроме среды.

С 1974 года — «долгая полоса с сердцем»: ежегодный осмотр для продления прав, раз в два года больница со стенокардией, последний раз — в прошлом августе. Плюс грыжа пищеводного отверстия, синуситы, артрит. Единственный раз она почувствовала себя «больной» в менопаузу: «Если это и есть старость, мне она не нравится». Однажды при сильной боли в сердце она помолилась — и боль сразу прошла. «Я подумала: так быстро?!» Её способ: «Я считаю, чем мне повезло, и делаю по одному делу за раз… И юмор бесплатный». Когда она волновалась, хватит ли денег её похоронить, богатый брат ответил: «Не волнуйся, Айрис, долго на поверхности тебя не оставят». Ещё она пересказала историю 91-летней женщины, которой дочь объяснила: «Господь не забирает тебя, потому что у него для тебя ещё есть работа». «Тогда скажу прямо: если Господь придёт и велит сделать ещё хоть что-нибудь — не пойду!»

Занятия. Сама Джой занята по горло. Её позвали в женский клуб — не благотворительный, а «для культуры и общения: красиво накрытый стол, встречают гостей, председательницы разливают чай». После смерти мужа она запустила гардероб — клуб заставил снова наряжаться. Бридж-клуб: участницы в основном лет на десять старше, «память у них уже не та, так что я часто выигрываю». Историческое общество: в третий раз извинившись за хвастовство, она принесла устричные раковины из старого индейского кургана — им триста лет. Она не разучилась говорить «Ух ты!».

Пять вопросов интервью

1. Ум — дар или бремя? «Дар! Я читаю Шекспира, Платона и Фрейда ради удовольствия, а не чтобы произвести впечатление». На каждой работе её хотели удержать: «Я была ценной, потому что всё могла сделать без помощи». Но ум — подарок, не заслуга: «Господь был ко мне добр». Как на неё повлияло исследование Термана? «Может, это неправильный ответ, но мне всегда казалось, что оно меня пилит».
2. Какие черты у того, кто хорошо стареет? Открытый ум. В молодости всё было чёрно-белым, теперь она держит в голове обе стороны вопроса: «Я вошла в серый период». Тренирует словарный запас: по вечерам играет с братом в «Скрабл» и проверяет сомнительные слова по толстому словарю. Она написала статью о постепенном выходе на пенсию: с каждым годом работать всё меньше часов — так учишься тратить свободное время и освобождаешь место молодым. Статью не напечатали: «я опередила время». Ещё она со смехом заявила, что изобрела Корпус мира раньше Кеннеди: в статье 1950-х предлагала студентам перед выпуском поработать пару лет в развивающейся стране. Пишет и сейчас, но конструктивный контакт с людьми для неё важнее.
3. Что больше всего радует на пенсии? Без паузы: «Быть с детьми!» Это хобби всей её жизни и хобби мужа. В 14 лет она устроилась в Woolworth's расписывать пасхальные яйца для детей. Дети брата приезжали на ферму в Альберте семь лет подряд, внучка — четырнадцать. Иногда летом жили по пятеро детей сразу: кормили свиней, жили при керосиновых лампах и очень жалели, когда на ферму провели электричество. Какое-то время раз в неделю к ней приходил девичий клуб — около восьми девочек: уроки готовки и ночёвки. Главное наследство, считает она, — «дети… влияешь меньше, чем думаешь, но если оставишь детям счастливые воспоминания…». В 77 она всё ещё «собирает детей», только без ночёвок. Соседская девочка Рэйчел в раннем детстве лежала в гипсе во весь рост, и Джой сидела с ней, пока мать училась. «А теперь Рэйчел приходит и помогает мне», копирует, как Джой ведёт хозяйство. Джой помогает ей с чтением: «В прошлом году одни пятёрки». И с юмором оговаривается: дело больше в способностях девочки, чем в её репетиторстве. Грустная нота: «У меня был только один ребёнок, но это не всегда выбираешь».
4. Чему вы научились у детей? Сразу: «Свежести взгляда. Видишь мир их глазами — и молодеешь… Каждый из нас сложен из всех людей, с кем сталкивался. Мы сделаны из впечатлений от наших детей так же, как дети — из впечатлений от родителей». С сыном у неё тёплые отношения, видятся часто. Он водит её на спектакли в Сан-Франциско. Пик — «Моя прекрасная леди» с Рексом Харрисоном: «Лучше не бывает!» — с восторгом подростка. Стареть не значит становиться занудой.
5. Ваш самый близкий друг? «Их двое, там, в Альберте». Шэрон за сорок, она заведует почтой. Мэри тоже молодая — та, кому с возвращением Джой кажется, что всё будет хорошо. В Сан-Франциско — три близкие подруги по бридж-клубу: видятся раз в две недели и чаще. «Вырастили детей, вырастили внуков, теперь работаем над правнуками». Самая старая подруга — Рози из женского клуба, знакомы с 1919 года. Джой вспомнила, как семьёй ходили к Золотым Воротам, когда моста ещё не было, и смотрели, как в залив входит последний караван парусников.

Вера у неё простая и практичная. Племяннику она объяснила: если заблудишься на 150 акрах лесистой фермы — сядь на бревно и помолись. Потом встань и иди, пока не упрёшься в забор. Иди вдоль забора — обязательно выйдешь к дому и помощи. Бог помогает тем, кто помогает себе сам, но в доброго Бога она верила всегда. Всё интервью наполняло одно чувство — радость. Другое её имя — благодарность.

Чему учит жизнь Айрис Джой

Вайян считает, что её жизнь показывает большинство уроков хорошего старения:

• она «выбрала» любящих родителей;
• не курила и не злоупотребляла алкоголем;
• умела смаковать радость и делать из лимонов лимонад;
• всю жизнь возделывала свой «сад» — в Калифорнии и в Канаде;
• училась у детей, но помнила, что биология течёт вниз по склону;
• помнила, что жизнь — путь и семена любви надо сеять снова и снова;
• следовала совету, которому больше века, — Эдмунда Сэнфорда: «Настоящий секрет счастливой старости — служение другим до конца жизни. Оно делает старика участником жизни всех вокруг и потому никогда не даёт жизни наскучить, а в ответ окружает его любовью».

Напутствие: три правила Стюарта Литтла

Как читателю прожить последние годы? Автор отвечает цитатой из прощальной речи учителя Тимоти Коггсхолла перед выпускниками школы Noble and Greenough в Дедхэме, Массачусетс (3 июня 1987 года). Речь перекликается с Софоклом, но легче: вместо древнего ослеплённого царя — очень человечный современный мышонок.

Коггсхолл призывает всю жизнь не терять связь с тем, что было свежим и удивительным в детстве: летний ливень и радуга, шум ветра в лесу, морской воздух. Держать в сердце спутников детства — Винни-Пуха с шариками, Алису, мальчика Джоди с оленёнком и словами его отца: «Жизнь хороша, чертовски хороша, но нелегка. Сбила с ног — прими это как свою долю и иди дальше».

Любимый учитель Коггсхолла — мышонок Стюарт Литтл ростом в два дюйма. Он оставил детям три правила:

1. Будь настоящим другом.
2. Поступай правильно.
3. Радуйся великолепию всего вокруг.

Стюарт плывёт на север в каноэ «Летние воспоминания», налегке, напоминая: кто что-то ищет, тот не торопится. И знает: «Если цветок расцвёл однажды, он где-то цветёт всегда. То, что изменилось, не уходит, пока мы сами его не отпустим. Ты будешь помнить — и тебя будут помнить».

Приложения

Приложение A. Три когорты

Гарвардская когорта

Исследование Гранта начали в студенческой медицинской службе Гарварда (тогда — Отделение гигиены). Деньги дал доктору Арли Боку его благодарный пациент Уильям Т. Грант, основатель сети дешёвых магазинов W. T. Grant. Это был самый первый грант ныне известного Фонда Гранта. Сам Грант надеялся узнать, какие качества делают человека хорошим управляющим магазином.

Бок в пресс-релизе 30 сентября 1938 года: на изучение больных и людей с инвалидностью дают огромные деньги, но почти никто не догадался систематически изучить тех, кто здоров и у кого всё хорошо.

• Отбор. Деканы выбирали второкурсников, которые «умеют сами грести на своём каноэ», — «парней, которых мы рады были принять в Гарвард». Из 100 отобранных в год соглашались около 80. Это означало больше двадцати часов разностороннего обследования и молчаливое согласие изучаться всю жизнь.
• Семьи были довольно стабильны: к 19 годам лишь 14% потеряли родителя из-за смерти и 7% — из-за развода. Для американского среднего класса той эпохи это обычные цифры.
• Успеваемость. С отличием окончили 61% участников против 26% однокурсников. Возможно, слишком многие подходили под определение нормы, которое дал один сотрудник: «Здоровый человек — тот, кто никогда не создаст проблем ни себе, ни другим». Один из самых успешных участников говорил, что больше всего в жизни ему нравилось «ни от кого не зависеть и помогать другим».
• Оценки A, B, C. В колледже участников делили по «психологической устойчивости»: A — самые устойчивые, B — устойчивые, C — будущее под вопросом. Директор сомневался: не попадают ли в B и C те, кто действительно что-то делает в жизни, а в A — те, кто готов терпеть и как-нибудь прорвётся? Сотрудники предсказывали, что B и C попадут в заголовки и историю, а A станут «хребтом общества». Вышло не так: здоровье оказалось чем угодно, только не скукой.
• Устаревшие методы. Кровь делили на группы I–IV — система ABO ещё не была общепринятой. Делали одноканальную электроэнцефалограмму — тогда техническое чудо — и гадали по её закорючкам о характере, как на чайных листьях. Физический антрополог определял тип телосложения (эктоморф, мезоморф, эндоморф) и «пропорциональность». Тридцать лет ушло на вывод, что антропометрия к личности отношения не имеет. Но исследование почти уникально тем, что у него есть и данные, и время наблюдения, чтобы такой вывод сделать.
• Чего не спросили. В 1940 году многие вопросы о середине жизни и старости ещё не ставились. Эриксон только начинал работу, которая сделает взрослое развитие понятной идеей. Последователи Салливана и Кляйн только начинали убеждать психоанализ, что отношения важнее фантазий. Поэтому гарвардцев спрашивали о мастурбации и снах, но не о дружбе и возлюбленных. Большая жалость.
• Война. Вторая мировая позволила сравнить их с согражданами не только по учёбе. Из-за психиатрических причин в армию не взяли троих вместо ожидаемых 36. Офицерами в армию пришли лишь 10%, а уволились офицерами 71%. В бою они реже других описывали тошноту, недержание и сердцебиение и получили больше медалей за героизм, чем им полагалось по доле.
• Классы в Америке подвижны. Гарвардский диплом давал любому билет в верхний средний класс, но многие пришли снизу. Один выпускник частной школы с трастовым фондом от рождения, сын главы Нью-Йоркской фондовой биржи и внук банкира, казался автору наследником привилегий. Позже выяснилось: дед заработал первую тысячу долларов, собирая по ночам бизоньи рога на Великих равнинах и отправляя их на продажу в Новую Англию.
• Брайан Фармер. Отец — маляр и обойщик. Работы не стало, и семья переехала в Южную Дакоту, на ферму, которую мать надеялась унаследовать. Родители и шестеро детей пошли батраками на свекловичные поля: $11 за каждый расчищенный акр. Еды едва хватало. Добрый сосед разрешил собрать бобы и картошку с его полей — хватило на зиму, излишки обменяли на сахар, соль и продукты. Соседи были так бедны, что за подработки отцу тоже не платили деньгами. Свежих овощей и фруктов семья не знала. Когда Брайан поступил в Гарвард, отец получал $5 в день.
• Ещё один участник в 75 лет признался: «Друзья считают меня очень счастливым парнем, но таблица удовлетворённости жизнью далась мне тяжело». Мать пила до шестидесяти с небольшим. Во втором, четвёртом и шестом классах его переводили условно — видимо, чтобы избавиться. Семья потеряла магазин и заправку, дохода почти не было. Зимой грелись под горой одеял. Дни он проводил на лавке за пузатой печкой в магазине, слушая разговоры мужчин, — там было теплее, чем дома.

Городская когорта

• Кто они. Родились в 1925–1932 годах, дети Великой депрессии с ранними воспоминаниями о дискриминации и нужде. К 1950-м выиграли от «Солдатского билля» и послевоенного подъёма. Дети когда-то презираемых ирландских и итальянских иммигрантов, они передали статус меньшинства чернокожим горожанам, стали большинством избирателей и политическими хозяевами Бостона. Из их отцов к среднему классу относился один из десяти, из них самих в 47 лет — половина.
• Перекосы выборки. Кроме очевидных перекосов по этничности и успеваемости — их подбирали в пару к малолетним правонарушителям из исправительных школ — в исходной выборке Глюков не было ни чернокожих, ни женщин. Глюки исключили 10% одноклассников, у которых к 14 годам была серьёзная делинквентность. Гарвардская выборка, вероятно, упустила пассивных, недобирающих, но здоровых студентов. Городская — предприимчивых, энергичных подростков с ранними проступками и хорошей дальнейшей судьбой.
• Здоровье. В 68 лет (1999 год) здоровье городских мужчин было подорвано так же, как у гарвардцев и женщин Термана в 78. Будучи на десять лет моложе, они имели ту же инвалидность и смертность.
• Поиск участников. Тридцать лет исследования Гранта и Глюков, оба гарвардские, не контактировали. Когда автор их объединил, городских мужчин, с которыми не связывались 15 лет, пришлось искать заново. Помогли адреса родственников, которые тщательно записывала Элеанор Глюк, и упорство коллег: после 40 лет связались со всеми выжившими. Но чтобы найти 456-го, понадобилось двадцать лет и изобретение интернета. Сейчас известно, жив ли к 60 годам каждый из 456 городских мужчин, кроме двоих, и каждый из 268 гарвардцев к 75. Не раз человека отчаивались найти — и через пять лет находили.
• Билл О'Нил. В 48 лет его ждали из Кембриджского центра детоксикации. Интервьюер пришёл к нему домой. Невысокий небритый мужчина с седыми кудрями, выносивший мусор, сказал, что «Билла» выпишут завтра. Через визит дверь открыл другой человек и позвал Билла — им оказался тот же кудрявый мужчина, только постриженный и побритый. Он признал, что он и есть давно потерянный Уильям О'Нил, но был слаб, просил прийти через пару недель, потом согласился, потом при друзьях передумал и назначил встречу через два дня. В назначенное время сам открыл дверь, в последний момент спросил: «Долго это?» — сварил кофе и два часа охотно отвечал на кухне под звуки мультиков из соседней комнаты. Следующие семнадцать лет его снова было не поймать. В 65 он согласился на короткое интервью и рассказал, что после 50 вступил в «Анонимных алкоголиков» и десять лет трезв — это подтвердили независимые источники. Умер в 66 от рака.
• Интервьюерам было трудно, но городские мужчины заслуживают ещё большей благодарности за встречные усилия. Их верность исследованию за шестьдесят лет необыкновенна.

Женщины Термана

• Мир детства. В 1920-х Калифорния была молодым штатом: в Лос-Анджелесе 500 000 жителей, в Окленде — 20 000. Школы с травяными площадками. Детство этих женщин было ближе к детству восточных штатов XIX века, чем к городским «джунглям». Одна участница помнила, как до постройки моста через Золотые Ворота проходили последние парусники. Они — потомки пионеров: чья-то бабушка спасла себе жизнь, убив томагавком грабителя; чей-то отец, учитель в Ледвилле (Колорадо), перед уроком разоружал учеников; ещё чей-то отец выиграл в покер линию дилижансов до Аризоны.
• Семьи. 20% отцов — рабочие. 30% — «специалисты» (в широком смысле, включая школьных учителей): в десять раз больше, чем у одноклассниц. Лишь один отец был неквалифицированным рабочим — уборщиком в Калифорнийском университете в Беркли, чтобы пятеро его способных детей учились там бесплатно.
• Ранние способности. Пошли на месяц раньше одноклассников, заговорили на три месяца раньше. 20% читали до 5 лет, 60% окончили школу в 16 или раньше. Средний IQ — 151.
• Здоровье. Высокий интеллект им не мешал: психическое здоровье было заметно лучше, чем у одноклассниц. Больше юмора, здравого смысла, упорства, лидерства и даже популярности. Замуж выходили так же часто. Физически здоровее: лучше питание, психическая устойчивость, реже головные боли и отиты. Детская смертность их братьев и сестёр — вдвое ниже. К 80 годам их смертность, как и у гарвардцев, вдвое ниже ожидаемой для белых американок их поколения; больше половины дожили до 80+.
• Интеллект отчасти биологичен. Их дети по тестам IQ были явно одарённее детей более образованных и обеспеченных гарвардцев. Плохая среда может сильно снизить IQ, а хорошая повышает его лишь на 10–15 пунктов.
• Парадоксы карьеры. Их матери получили право голоса, когда дочерям было 10. Учёба в Стэнфорде и Беркли стоила дёшево — $25–50 за семестр, и колледж был реальной перспективой. Депрессия (им было 20) и война (им было 30) толкали их на работу, но работа была ограничена по содержанию, оплате и возможностям. Что открыла война? Выпускница Беркли: «Я наконец научилась печатать». Феномен «Рози-клепальщицы» стал экономическим подарком для бросивших школу и жерновом на шее одарённых женщин Термана.
• Цена предрассудков. Именно эти образованные женщины из среднего класса, чьи предки жили в США поколениями, ярче всего показали, как социальная предвзятость бьёт по взрослому развитию. Не меньше 253 женщин Термана работали полный день большую часть жизни, большинство окончили колледж, многие — магистратуру. Но их средний максимальный годовой доход ($30 000 в долларах 1989 года) равнялся доходу городских мужчин с 10–11 годами учёбы и средним IQ 95. А мужчины из исследования Термана благодаря войне и «Солдатскому биллю», оплатившему магистратуру, создали лаборатории Лос-Аламоса и Ливермора, а затем Кремниевую долину и пополнили индустрию развлечений Лос-Анджелеса. Оба ребёнка самого Термана вошли в его исследование и окончили Стэнфорд. Сын стал проректором Стэнфорда и наставником многих основателей Кремниевой долины. Дочь работала на канцелярской должности в общежитии.
• Как интервьюировали. В 1987 году автор и его жена Кэролайн Вайян встретились с женщинами в среднем в 77–78 лет. Автор заранее изучал всю многолетнюю историю женщины. Жена ничего о прошлом не знала и была чувствительнее к женским судьбам — интервью вела она, а автор записывал. Так прошлое не окрашивало впечатление (эффект ореола). Потом выводы сводили.
• Не опрошенные. 50 женщин, с которыми не встретились, наблюдались полвека, поэтому вошли во многие расчёты: в многолетнем проспективном исследовании даже выбывшие описаны достаточно. Кроме гораздо худшего физического здоровья и, возможно, большего злоупотребления алкоголем и сигаретами, они не отличались от 40 опрошенных.

Приложение B. Иллюстрированный словарь защит

Чтобы показать защиты, автор берёт воображаемую женщину. Она вышла замуж в 30 лет, после выкидыша семь лет безуспешно пыталась родить. Всегда чувствовала себя хуже младшей сестры: у той четверо детей, и в семье хвалили именно её — «умеет с детьми». Муж отчаянно хотел детей. В 38 лет биопсия шейки матки показала ранний рак, и ей удалили матку. В конфликте сходятся инстинктивные желания, ожидания родителей, реальность и нужды любимых людей. Ниже — её возможные реакции на операцию в таких же зарисовках, по каким определяли защиты у участников. Определения взяты из главы 2, где автор описывает эти защиты; для ипохондрии и предвосхищения отдельного определения в книге нет — суть видна из примера.

Незрелые защиты

Проекция (projection). Свои непризнанные чувства приписываются другим. Как «грех» — предрассудки и «коллекционирование несправедливостей».

Пример: после лёгкого нагноения шва она пишет в газеты длинные гневные письма о грязи в больнице. Винит врача, что тот не сделал мазок раньше, и подумывает подать на него в суд.

Диссоциация (dissociation). Тяжёлое чувство подменяется приятным, как на сцене. В жизни таких людей называют «отрицающими». Как «грех» — запой и беспечное «а мне что».

Пример: очнувшись от наркоза, не чувствует сожаления, а переживает что-то вроде религиозного опыта. Рассказывает друзьям, что боль дала ей радостное единение со всеми страдающими. Ощущает, что Бог отметил её: рак нашли так рано, и операция прошла так хорошо.

Шизоидная фантазия (schizoid fantasy). Реальные отношения заменяются воображаемыми. Как «грех» — погружённость в себя.

Пример: просит медсестру не пускать посетителей — от них «грустно». Выбрасывает цветы и погружается в фотографии младенцев. Ходит к палате новорождённых и мечтает, как назвала бы каждого, будь он её. Однажды медсестре пришлось попросить её не насвистывать «Колыбельную» Брамса так громко.

Ипохондрия (hypochondriasis). Суть по примеру: боль и обида превращаются в жалобы на тело и упрёки близким.

Пример: боится, что рак перешёл на лимфоузлы, и изводит посетителей рассказами о крошечных уплотнениях в паху и на шее. Когда приходит сестра, бросает её цветы в корзину и злобно обвиняет: так занята своими детьми, что ей всё равно, умрёт ли сестра от рака.

Пассивная агрессия (passive aggression). Гнев обращается против себя — самым раздражающим и провокационным для окружающих способом. Как «грех» — садизм, мазохизм, «назло себе».

Пример: интерн промахивается мимо вены, ставя капельницу. Она улыбается: «Не переживайте, студенту трудно всё делать правильно». Не может уснуть и смотрит, как капельница пустеет. Только в 4 утра зовёт ночную медсестру, чтобы та разбудила интерна. Ему весело объясняет: не звонила раньше, потому что все в больнице так заняты, а он, конечно, сам вспомнил бы проверить.

Отыгрывание (acting out). Мысли и чувства заслоняются необдуманным поведением — вспышками, импульсивными поступками. Как «грех» — правонарушения, жестокость к детям.

Пример: вскоре после выписки за месяц изменяет мужу с четырьмя мужчинами: дважды знакомится в коктейль-барах, однажды соблазняет 18-летнего курьера. До этого никто, кроме мужа, её не интересовал.

Зрелые защиты

Альтруизм (altruism). Удовольствие от того, что даёшь другим то, что хотел бы получить сам. Добродетель — поступать с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой.

Пример: через месяц после операции она собирает группу женщин, перенёсших операции на груди и матке, чтобы навещать и консультировать пациенток перед гинекологическими операциями. Делятся опытом, советуют, утешают.

Подавление (suppression), или стоицизм. Желание откладывается, но не забывается. Вытеснение (repression) тоже убирает желание из сознания, но назавтра, когда придёт время, помнит только подавление. Фрейд считал умение отложить удовольствие «признаком зрелости». Подавление — как точно подобранный парус: каждое ограничение рассчитано, чтобы использовать ветер страсти, а не спрятать его. Добродетель — выдержка, терпение, умение видеть светлую сторону.

Пример: в больнице читает Марка Аврелия и Екклесиаста. Прячет от мужа заплаканные салфетки и не жалуется, когда больно снимают швы. Зная, что фото младенцев её расстраивают, сознательно отдаёт, не читая, номер любимого журнала со статьёй об уходе за детьми.

Сублимация (sublimation). Психическая алхимия: боль превращается в творчество, конфликт разрешается через искусство — «прясть из соломы золото».

Пример: с огромным удовольствием читает открытки от детей сестры. Соглашается вести воскресную школу для дошкольников. Печатает в местном еженедельнике стихотворение о горько-сладких радостях бездетной тёти.

Юмор (humor). Позволяет смотреть прямо на больное и выражать чувства без неловкости для себя и неприятностей для других. Умение не принимать себя слишком всерьёз.

Пример: хохочет до слёз и боли в рёбрах над определением гистерэктомии из Playboy: «выбросить коляску, но оставить манеж». Удивлённой медсестре объясняет: «Всё это так чертовски иронично».

Предвосхищение (anticipation). Суть по примеру: тревогу и горе проживают заранее, чтобы встретить событие спокойно.

Пример: врач удивлён, как спокойно и практично она переносит послеоперационный период и как прямо говорит о сожалении, что лишилась детей. Удивлён потому, что перед операцией она тревожно расспрашивала об осложнениях и плакала, что никогда не родит.

Промежуточные (невротические) защиты в словаре не проиллюстрированы. Их список — в Приложении C.

Приложение C. Как оценивали зрелость защит

Подробно методика описана в книге Вайяна «Ego Mechanisms of Defense: A Guide for Clinicians and Researchers» (American Psychological Association, 1994). Защиты вроде «творчества» или «упорства» — абстракции, поэтому важно отличать зрелые защиты («хорошее отрицание») от незрелых («плохого»).

Три уровня. Во всех трёх когортах 15 защит встречались достаточно часто, чтобы их считать. Их сгруппировали так:

Уровень	Защиты
Зрелые	сублимация, подавление, предвосхищение, альтруизм, юмор
Промежуточные (невротические)	смещение (displacement), вытеснение (repression), изоляция (isolation), реактивное образование (reaction formation)
Незрелые	проекция, шизоидная фантазия, пассивная агрессия, отыгрывание, ипохондрия, диссоциация

Доли, а не штуки. У разных людей набиралось разное число эпизодов-зарисовок. Поэтому считали доли, а не абсолютные числа. Подавление весило одинаково, если встретилось 3 раза из 10 эпизодов у одного человека и 9 раз из 30 — у другого.

Подсчёт по шагам:

1. Определить долю эпизодов на каждом уровне: зрелые, промежуточные, незрелые.
2. Распределить между тремя уровнями 8 баллов пропорционально этим долям. Каждый уровень получает от 1 до 5 баллов, сумма — ровно 8, минимум 1 на уровень.

• 10 зрелых, 4 невротических, 0 незрелых эпизодов → зрелые 5, невротические 2, незрелые 1.
• 6 зрелых, 8 невротических, 9 незрелых → зрелые 2, промежуточные 3, незрелые 3.

3. Вычесть балл зрелых (1–5) из балла незрелых (1–5). Получается от −4 до +4 — девятибалльная шкала.
4. Прибавить 5. Итог — шкала 1–9: 1 — самый зрелый стиль (незрелые = 1, зрелые = 5), 9 — самый незрелый (незрелые = 5, зрелые = 1).

Распределение баллов получилось нормальным (колоколом). Согласованность оценщиков (корреляция Пирсона) — 0,84 для городских мужчин и 0,87 для женщин Термана.

Приложение D. Шкалы оценки детства

1. Темперамент ребёнка

Эмоциональные проблемы в детстве (0–10 лет):

Балл	Описание
1	очень застенчивый, тики, фобии, ночное недержание после 8 лет, асоциальный, тяжёлые проблемы с едой, другие отмеченные проблемы
3	средний: проблем нет, но и не вполне «лёгкий»
5	добродушный, нормально общительный, «лёгкий ребёнок»

2. Сильные стороны детской среды

Балл шкалы — сумма пяти пунктов, диапазон 5–25. Каждый пункт оценивается 1, 3 или 5. (В главе 3: верхняя четверть по этой шкале — тёплое детство, нижняя — безрадостное.)

Пункт	1	3	5
а. Общее впечатление	интуиция оценщика: негативная, непитающая среда	ни плохого, ни хорошего впечатления	позитивное целостное детство: хорошие отношения с родителями, братьями-сёстрами и другими; среда растит самоуважение; детство, какого оценщик хотел бы себе
б. Отношения с братьями и сёстрами	сильное соперничество, разрушительные отношения, брат или сестра подрывает самоуважение ребёнка — или братьев-сестёр нет	нет надёжных сведений; не упомянуты как хорошие, но и не особенно плохие	близок хотя бы с одним
в. Атмосфера дома	неблагополучный дом: семья не сплочена, родители не вместе, ранняя разлука с матерью, семья известна многим социальным службам, много переездов, денежные трудности сильно бьют по жизни семьи	обычный дом, не выделяется ни в лучшую, ни в худшую сторону; или нет сведений	тёплая сплочённая атмосфера: родители вместе, семья многое делает вместе, делятся друг с другом; есть и мать, и отец; мало переездов; денежная стабильность — или особая гармония вопреки трудностям
г. Отношения с матерью	отстранённая, враждебная; винит других (отца, учителей) в неправильном воспитании; слишком наказывает, гиперопекает, слишком многого ждёт; мать отсутствует; соблазняющая; не поддерживает в ребёнке чувство собственной ценности	в основном нет сведений или чёткого впечатления о матери	заботливая, поощряет самостоятельность, помогает развить самоуважение, тёплая
д. Отношения с отцом	отстранённый, враждебный, слишком наказывает; нереалистичные ожидания или не то, чего хочет сам ребёнок; отец отсутствует; негативные или разрушительные отношения	нет сведений, нет чёткого впечатления об отце	тёплый, поощряет самостоятельность, помогает развить самоуважение, проводит время с ребёнком, обсуждает проблемы, интересуется ребёнком

Приложение E. Базовое доверие в 50 лет, детство и будущее старение

Гарвардским мужчинам примерно в 50 лет давали утверждения «верно/неверно». Восемь из них связали и прошлое, и будущее: «верно» на них отвечали чаще те, у кого было безрадостное детство, и те, кто через 30 лет попадёт в Грустные-больные. Четыре утверждения говорят о слишком сильной защите от чувств, четыре — о том, что свои чувства и нужды кажутся захлёстывающими.

Таблица — доля ответивших «верно».

Утверждение	Счастливые-здоровые в 75 (n = 43)	Грустные-больные в 75 (n = 25)	Тёплое детство, 10–20 лет (n = 29)	Безрадостное детство, 10–20 лет (n = 28)
А. Чувства воспринимаются как отсутствующие
Другим казалось, что я боюсь секса	12%	30%	0%	32%
Брак без секса меня бы устроил	0%	16%**	0%	7%
Мне было трудно наладить сексуальную жизнь	5%	33%**	0%	18%*
Иногда я ничего не чувствую там, где должен бы испытывать сильное чувство	19%	48%	17%	39%
Б. Чувства воспринимаются как захлёстывающие
Иногда я думал, что глубина моих чувств может стать разрушительной	2%	32%***	14%	32%*
Иногда боюсь, что утомлю людей	19%	48%**	10%	42%**
Люди обычно подводят	0%	24%***	3%	11%
Иногда чувствую, что сильно обременяю людей	26%	60%**	24%	39%
Ответили «верно» на два и больше из восьми	25%	81%***	21%	63%***

\ p < 0,05; \\ p < 0,01; \\\ p < 0,001.

Примечание к последней строке: в книге 81% и 63% стоят под Счастливыми-здоровыми и тёплым детством. Это противоречит самой таблице и тексту главы 3: выросшие в безрадостном детстве и будущие Грустные-больные отвечали «верно» на эти восемь утверждений втрое чаще. Здесь значения расставлены по смыслу. Знаки значимости в книге напечатаны как «p >» — это опечатка.

Приложение F. Шкала субъективного физического здоровья (инструментальная повседневная активность)

Максимум — 23 балла, минимум — 10. Для деления на Счастливых-здоровых и Грустных-больных 19 баллов и выше считались «нет инвалидности». В скобках — пример: ответы 79-летнего участника, который набрал 17.

1. Из-за здоровья вы не можете делать что-то, что делали в 60? Никаких ограничений — 2; есть ограничения — 1. (Рублю меньше дров, но с газовым отоплением они и не нужны — 1.)
2. За последний год вы:

• а) занимались тяжёлой физической работой? Да — 3; да, но медленно — 2; нет — 1. (В 77 бросил горные лыжи. Обожал, но не могу заставить родных, а живут они все далеко, ухаживать за мной, если сзади врежется сноубордист. Первые лыжи — в 5 лет. Чёрт — 1.)
• б) поднимались на два этажа без отдыха? Да — 3; да, но медленно — 2; нет — 1. (Нет — 1.)
• в) проходили больше 2 миль или больше 20 городских кварталов без отдыха? Да — 3; да, но медленно — 2; нет — 1. (Да, в прошлом месяце быстро прошёл 25 кварталов в центре Чикаго — 3.)

3. Вы ещё двигаете лёгкую мебель, носите лёгкий чемодан в аэропорту? Да — 2; нет — 1. (За городом нагрузка бесконечная — 2.)
4. Из-за здоровья пришлось сократить важное занятие (например, работу в саду)? Да — 1; нет — 2. (Плохо вижу ночью, но пока не ограничен. Больше никаких дальних поездок — 1.)
5. Из-за здоровья пришлось бросить важное занятие (рыбалку, уход за участком)? Да — 1; нет — 2. (Нет. Обожаю не отставать от нескольких куда более молодых подруг. В апреле возил троих в Париж, в январе — в Санта-Фе, в октябре — Флоренция и Венеция — 2.)
6. Здоровье мешает водить машину или пользоваться каким-то транспортом? Да — 1; нет — 2. (Нет — 2.)
7. Когда выбираетесь в город, нужна помощь (коляска, трость, кто-то несёт покупки)? Да — 1; нет — 2. (Нет — 2.)
8. Из-за здоровья нужна помощь в повседневных делах (мыться, одеваться, покупать необходимое)? Да — 1; нет — 2. (Нет. Некоторые зовут меня ходячим тряпичным мешком — те, кто не видел костюма от Brooks Brothers — 2.)

Приложение G. Шкала объективного психического здоровья (50–65 лет)

Низкий балл — хорошо.

Пункт	1	2	3
1. Работа до 65 лет	работает полный день	заметно сократил нагрузку	ушёл на пенсию до 65
2. Успех в работе	нынешние (или до пенсии) обязанности и успех такие же или больше, чем в 45	понижения или снижение эффективности (до пенсии)	—
3. Удовольствие от работы или пенсии	осмысленная, приятная	неоднозначно	работает только потому, что должен, или считает пенсию унизительной или скучной
4. Отпуск	3+ недели и весело	меньше 3 недель, если работает, или пенсия без игры	—
5. Обращения к психиатру	ни одного	1–10 визитов	психиатрическая госпитализация или 10+ визитов
6. Транквилизаторы (максимум за любой год)	нет	от 1 до 30 дней	больше месяца
7. Больничные (не считая необратимых болезней)	меньше 5 дней в год	5+ дней	—
8. Брак с 50 до 65	явно счастливый	так себе	явно несчастливый или развод
9. Игры с другими	регулярные совместные занятия, спорт	почти или совсем нет	—

Итог — сумма, 9–23:

• 9–14 — совместимо с отнесением к Счастливым-здоровым;
• 15–23 — нижняя четверть; больше 14 баллов исключает человека из Счастливых-здоровых.

Приложение H. Шкала объективной социальной поддержки (50–70 лет, только Гарвардская когорта)

Пункт	Баллы
1. Брак (по нескольким анкетам мужа и жены и по интервью)	0 — брак шаткий или развод; 2 — так себе; 4 — отличный и долгий
2. Игры и занятия с другими	0 — совместных игр нет; 1 — были в один из периодов; 2 — совместные игры и в 47, и в 65 лет
3. Отношения с братьями и сёстрами	0 — их нет или отношения плохие; 1 — так себе; 2 — хорошие хотя бы с одним
4. Участие в религии	0 — нет; 1 — немного; 2 — регулярно ходит в церковь или синагогу, и религия играет в жизни очень важную роль
5. Близость с детьми (по интервью и анкетам детей)	0 — детей нет или далёк от всех; 1 — любит их, но видит нечасто; 2 — близкие отношения хотя бы с одним ребёнком, которого часто видит
6. Доверительные отношения (1967–1991)	0 — доверенного лица нет; 1 — только жена или врач; 2 — хотя бы один активный конфидент, кроме жены
7. Социальная сеть	0 — нет; 1 — так себе; 2 — явно вовлечён в общественную жизнь, клубы, много друзей

Итог — сумма пунктов 1–7, поддержка за последние 20 лет (0–16). Меньше 6 баллов исключает из Счастливых-здоровых.

Приложение I. Шкала субъективной удовлетворённости жизнью

Вопрос: «Покажите, насколько вас удовлетворяла каждая сфера жизни ЗА ПОСЛЕДНИЕ 20 ЛЕТ, отметив подходящую графу». Задавали гарвардцам в 1995 и 1997 годах, городским мужчинам — в 1998 и 2000.

Шкала ответа: очень удовлетворяла — 2; в целом удовлетворяла — 1,5; отчасти — 1; не очень — 0,5; совсем нет — 0.

Сфера жизни	Входит в сумму	Пример ответа
Работа, приносящая доход	всегда	2
Брак	всегда	2
Дети	всегда	2
Дружба	всегда	1,5
Хобби	лучшая из пяти	1,5
Общественная работа	лучшая из пяти	1
Отдых и спорт	лучшая из пяти	2
Религия, другое (указать)	лучшая из пяти	0

Подсчёт: сумма четырёх главных сфер (работа, брак, дети, дружба) плюс одна самая удовлетворяющая из пяти остальных. Максимум — 10. В примере: 2 + 2 + 2 + 1,5 + 2 (спорт) = 9,5. Меньше 7 баллов исключает из Счастливых-здоровых.

Приложение J. Счастливые-здоровые против Грустных-больных и Умерших раньше времени

Отношения шансов (в скобках — 95% доверительный интервал). Каждый фактор — с поправкой на остальные десять (образование не измерялось у гарвардцев, физические нагрузки — у городских мужчин). Из выборки исключены люди со средним старением (оценка хорошего старения = 2): 75 гарвардцев и 114 городских мужчин; ещё один городской исключён из-за пропусков в данных.

Фактор (диапазон)	Гарвардская когорта, n = 162	Городская когорта, n = 217
Защитные факторы, которые можно контролировать
Курение больше 30 пачко-лет (да/нет)	4,81 (0,84–27,7), p = 0,079	4,56 (2,29–9,11)***
Нет злоупотребления алкоголем (да/нет)	не рассчитано¹	1,11 (0,527–2,35)²
Зрелые защиты (да/нет)	2,65 (1,22–6,80)*	2,98 (1,40–6,10)**
Устойчивый брак (да/нет)	1,94 (0,70–5,35)	2,75 (1,24–6,81)*
ИМТ < 21 и > 29 (да/нет)³	3,05 (0,99–9,40), p = 0,051	1,71 (0,85–3,43)
Регулярные физические нагрузки (да/нет)	3,09 (1,30–9,75)*	нет данных
Образование (лет)	нет данных	0,855 (0,77–0,96)*⁴
Защитные факторы вне контроля
Нет диагноза депрессии (да/нет)	10,4 (4,75–23,2)*	3,51 (1,20–9,99)*
Высокий социальный класс родителей (I–V)	1,46 (0,91–2,36)	1,12 (0,63–1,96)
Устойчивый темперамент в детстве (1–5)	0,919 (0,68–1,24)	1,10 (0,85–1,42)
Тёплое детство (5–25)	0,980 (0,89–1,12)	0,985 (0,92–1,11)
Долголетие предков (лет)	1,00 (0,97–1,04)	0,998 (0,97–1,00)

\ p < 0,05; \\ p < 0,01; \\\ p < 0,001 (в книге знак напечатан как «p >» — опечатка).

1. Среди Счастливых-здоровых не было ни одного гарвардца, злоупотреблявшего алкоголем, поэтому отношение шансов посчитать нельзя. Но в модели алкоголь оставили.
2. Злоупотребление алкоголем не дало самостоятельного вклада: оно тесно связано с курением.
3. Так фактор подписан в таблице; в главе 7 он называется «здоровый вес».
4. Каждый лишний год учёбы снижал вероятность оказаться к 65 годам Грустным-больным или Умершим раньше времени — отношение шансов 0,85 на год.

Приложение K. Шкала хорошего старения (Graceful Aging Scale)

Пункт	Баллы
1. Остаётся полезным обществу, открыт новым идеям, заботится о других (в пределах физического здоровья)	0–3
2. Целостность по Эриксону: принимает прошлое и черпает силы в прошлых достижениях	0–2
3. Сохраняет другие эриксоновские навыки: базовое доверие (надежду в жизни), разумную самостоятельность и инициативу. (Трудолюбие, Генеративность и близость в старости не всегда возможны)	0–3
4. Радуется жизни, сохраняет чувство юмора, способность к радости и игре. (Поскольку «старость не для слабаков», счастье может быть недоступно)	0–3
5. С весёлой терпимостью принимает «унижения старости», достойно справляется с зависимостью от других, заботится о себе; болея, становится пациентом, которого врачу хочется лечить	0–2
6. Поддерживает отношения с оставшимися старыми друзьями и успешно заводит новых	0–2
Итого	0–15

Итоговая шкала:

• 13–15 — необычайно энергичная старость. Отвечает почти всем критериям хорошего старения; таких любят и врачи, и внуки.
• 10–12 — старость, которой оценщик был бы доволен в 75 лет.
• 7–9 — настоящие сильные стороны, но и серьёзные ограничения.
• 4–6 — так себе: совпадает со стереотипом молодых о старости. Скорее ригидный и недовольный. Не проходит по многим критериям.
• 0–3 — умеренная депрессия, жалобы, зависимость, ригидность, замкнутость, робость, эгоцентризм, неспособность принять старость. Такого пожилого человека не любят врачи и сторонятся молодые родственники.

Что в книге слабо

• Особые выборки. Все три группы почти целиком белые (99–100%) и отобраны за здоровье, законопослушность или высокий интеллект. Женщин всего 90, и все одарённые. Возражения о том, что выборка нерепрезентативна, автор закрывает аналогией с «чистопородными крысами», а не данными.
• Связи, а не причины. Выводы построены на корреляциях за десятилетия, экспериментов нет. Направление причины автор часто выводит из порядка событий во времени.
• Многие тезисы держатся на историях. Критерии шести задач показаны на двух-трёх участниках, доли тех, кто прошёл каждую задачу, в главе 2 не названы. Генеративность в главе 4 почти без цифр. У Хранителя смысла нет измеримых критериев: граница с Генеративностью, по словам автора, «размыта, как между зелёным и жёлтым». Целостность, религия и созревание защит показаны на отдельных судьбах, отобранных задним числом. Автор сам предупреждает, что так «легко доказать любую теорию».
• Цифры местами не сходятся. Всего названо 824 участника, а по группам выходит 814. В разных местах разные размеры одних и тех же групп: например, Грустных-больных гарвардцев то 40, то 34.
• Субъективные шкалы. Шкала хорошего старения — оценка «на глаз», без данных о том, совпадают ли оценки разных экспертов. Для защит такие данные есть: 0,84 и 0,87.
• Свой любимый фактор. Вайян — специалист по алкоголизму и сам признаёт, что может переоценивать роль алкоголя.
• Мудрость не подтвердилась. Письменные тесты мудрости хорошую старость не предсказали. Итог главы автор называет двойственным.
• Дефекты электронного издания. В таблицах приложений значимость напечатана как «p > .05» вместо «p < .05», в приложении E сдвинута строка. Начало главы 12 в файле оборвано.