О чём книга. Почему людям так важно уважение и что они готовы за него сделать. Сторр показывает, что жажда статуса стоит за карьерой, покупками, верой, политикой, травлей в соцсетях, сектами и даже геноцидом.
Кому полезна. Тем, кто работает с людьми: руководителям, маркетологам, психологам, преподавателям. И тем, кто не понимает, почему умные знакомые верят в безумное, а споры в интернете превращаются в войны.
Кому не нужна. Тем, кто ищет пошаговую методику. Двадцать восемь глав объясняют, как устроен мир, и только одна даёт советы. Тем, кому тяжело читать про массовые убийства: таких глав несколько.
Стоит ли покупать. Если нравится научпоп с историями — да. Обязательно прочитать главы 2–6 (механика статуса), 10–11 (почему статуса всегда мало), 17 (как рождаются массовые безумия), 22 (успешные группы) и 29 (семь правил). Исторические главы 14, 19–23 и 28 можно пролистать: они подкрепляют аргумент, но нового добавляют меньше.
Сколько нового. Книга на одну большую идею, но каждая глава добавляет к ней механизм, исследование или сильный пример. Воды мало.
Этот блок читается за 2 минуты. Дальше — сама книга в сжатом виде, 45-60 минут.
Мы переживаем жизнь как историю, где мы герои на пути к счастливому финалу. На деле жизнь — игра без конца. Эволюция вшила в нас две тяги: связь (быть принятыми в группу) и ранг (подняться внутри неё). Статус — не тщеславие, а ресурс: от него зависят здоровье, настроение и продолжительность жизни.
Мы играем сразу в десятки игр и становимся теми играми, в которые играем. Каждая игра рассказывает игрокам «сон»: мы правы, чужие — нет. Способов получить статус три: доминирование, добродетель и успех. Игры добродетели и успеха построили цивилизацию. Игра под угрозой затягивается и скатывается в тиранию.
Жизнь — игра. Каждый играет по скрытым правилам, которые встроены в нас и молча управляют мыслями и поступками. Не играть нельзя.
Причина — эволюция. Мы племенной вид: выживание всегда зависело от того, примет ли нас группа. Но внутри группы мы не хотим сидеть внизу. Миллионы лет чем выше был статус, тем больше шансов выжить и оставить потомство. Поэтому в нас две тяги — связь и ранг: быть принятым и подняться.
Мы играем в политические, религиозные, корпоративные, спортивные, модные игры, в игры хобби и соцсетей. Внутри группы боремся за личный статус, группы соревнуются между собой. Мы становимся теми играми, в которые играем.
Это худшее в нас: жажда ранга искажает мышление и не даёт устойчивого счастья. И лучшее: игра награждает за компетентность — отсюда инновации и цивилизация, и за добродетель — отсюда смелость и альтруизм. Хочешь править миром, спасти его или купить — добивайся статуса.
Главная ловушка: мы играем в жизнь как в игру, а переживаем её как историю. Мозг подсознательно меряет, где мы относительно других. А сознанию подаёт упрощённый рассказ, где мы хорошие, а «они» — нет. Сложная правда становится мультяшной битвой добра со злом. Из этого самообмана — спесь, ненависть, лицемерие и даже убийства.
В 1980 году 14-летний Бен, сбежавший из детдома, убил 11-летнего друга. Перед этим он случайно выдал ему свой секрет и был уверен: если это всплывёт, общество его отвергнет. «Через секунду я бил его, потому что знал, что уничтожил себя». Приговор — бессрочное заключение.
В тюрьме он был никем — детоубийцей. Но мозг, у которого отняли всё уважение, строит типично человеческую жизнь. Бен получил две степени, начал PhD по криминологии, стал генсеком Ассоциации заключённых. Он играл в игру «сопротивление злоупотреблениям власти» и стал мастером: месяцами заваливал охрану апелляциями. «В тюрьме он был кем-то».
К 2010 году он сидел втрое дольше минимального срока и перед каждым шансом на свободу давал повод ему отказать. Однажды сказал: «Я хочу остаться». Когда в 2012-м он всё же вышел, сотрудник тюрьмы предупредил: «Ты потеряешь тот статус, что у тебя здесь есть». Так и вышло: «Две недели я сидел на полу и раскачивался. Я схлопываюсь».
Что причина — падение статуса, Бен отрицал. Мало кто признается в тяге к статусу: это ломает героическую историю о себе и само грозит потерей ранга. Зато у соперников мы её видим и используем как оскорбление.
Любовь и принятие — это про связь. Статус — когда нам уступают, нас уважают, хвалят, позволяют на них влиять. Его касание чувствуешь много раз за один разговор. Исследование 60 000+ человек в 123 странах: благополучие «стабильно зависело» от уважения других. Обзор литературы: важность статуса не зависит от культуры, пола, возраста и личности.
Урок Бена: когда свобода — изгнание из смысла, который ты строил, свобода — ад.
Кочевыми группами люди жили не меньше 100 000 поколений, оседло — около 500. Мозг настроен на ту жизнь. Анализ 186 досовременных обществ: мужчины с более высоким статусом «неизменно были богаче, имели больше жён и лучше кормили детей».
Минимальное условие игры — связь: сначала тебя должны принять. Отвержение бьёт сильно. Изоляция, по психологу Джону Качоппо, загоняет в «оборонительную стойку»: другие кажутся враждебными, человек становится колючим. В эксперименте людям ложно сказали, что их никто не выбрал в пару, — они съели почти вдвое больше печенья.
Но быть приятным и бесполезным нам мало. Психолог Роберт Хоган: люди стремятся «get along and get ahead» — ладить и продвигаться.
Синдром статуса. Эпидемиолог Майкл Мармот десятилетиями изучал британских госслужащих. Высота ранга предсказывала здоровье и смертность независимо от образа жизни. Работники внизу иерархии в 40–64 года умирали вчетверо чаще администраторов наверху. У обезьян на жирной диете атеросклероз зависел от места в иерархии — и менялся, когда учёные меняли иерархию.
Механизм — социальная геномика. Когда мы проигрываем, тело готовится к нападению: растёт воспаление, слабеет противовирусная защита. Стив Коул: «Проигрыш в крысиных бегах меняет то, как клетки готовятся к завтра».
Низкий ранг стабильно связан с депрессией: часть психологов считает, что в ней мы выходим из соревнования и убеждаем себя, что наше место внизу. Резкое падение статуса — известный фактор самоубийств. Социолог Джейсон Мэннинг: «Подталкивает не только падение, но и отставание».
Статус — не приятность. Для мозга он реален, как кислород. Теряя его, мы ломаемся.
Мы чувствуем себя героями историй. Это иллюзия. Мозг собирает картинку мира из электрических импульсов — по сути, галлюцинирует, привязываясь к внешним сигналам. Потом «модуль-интерпретатор» (термин нейробиолога Майкла Газзаниги) связывает всё в цельную историю, которая «может быть совершенно неверной», и делает хозяина героем.
Самое сильное искажение — моральное. Людей спросили, как часто они ведут себя добродетельно. Через шесть недель им показали «средние оценки других» — и они сочли себя гораздо нравственнее. Это были их же ответы. Моральное превосходство — «уникально сильная и распространённая позитивная иллюзия». Мы все живём во сне разума.
Символы. Табло с очками в жизни нет, поэтому ранг мозг угадывает по символам статуса. Система распознавания статуса делает символом что угодно. Вице-президентам одной корпорации выдали настольные наборы с одной ручкой. Один перешёл на набор с двумя — за четыре дня все дошли до трёх. В люксе чем больше логотип, тем ниже цена: у сумки Bottega Veneta за $2500 логотип внутри. Людей в «богатой» одежде на фото считали компетентнее, даже когда предупреждали об искажении и платили за точность. Хватало 129 миллисекунд.
Относительность. Пятилетки часто отказываются от «по два жетона всем» ради одного жетона себе, если другим ничего. Около 70% из 1500 британских офисных работников выбрали статусную должность вместо прибавки. Данные 12 000 британцев: удовлетворённость жизнью предсказывает место дохода в ранжировании, а не сам доход. Рост заработка соседей бьёт по счастью так же, как падение своего. У восприятия «нет нулевой точки». В 1965–1990 годах экономика Японии росла на 4,1% в год, а счастье почти не сдвинулось.
Власть, в отличие от статуса, утоляется: получив умеренную власть, большинство теряет интерес к большей. «Со статусом не так».
Ямс на Понпеи. В Микронезии быстрый путь наверх — принести на пир вождя огромный ямс. Его растили тайно до 10 лет, он достигал 4 метров, больше 90 кг и требовал 12 носильщиков.
Мы играем даже в игры на 48 секунд в лифте. Люди, которые делят символы, видят друг в друге «родню». Так мы становимся племенем, народом: видим один сон и играем в одну игру.
Группа договаривается, какие символы значат статус, — и за них дерутся и умирают. Но просто хватать призы нельзя: нужны правила. Мы их почти не замечаем и раздаём статус по тому, как их соблюдают. Правила приходят по двум каналам.
Первый — ДНК. Мы запрограммированы на игры охотников-собирателей, где статус давали за просоциальность. Исследование 60 досовременных обществ нашло семь универсальных правил: помогай семье, помогай группе, возвращай услуги, будь храбрым, уступай старшим по положению, дели честно, уважай чужую собственность.
Второй — культура. Её правила замечаешь, только когда их нарушают. В английском пабе у стойки невидимая очередь, бармена подзывают без слов, «cheers» говорят дважды, а держаться одной темы больше пары минут уже подозрительно.
На Западе статус — личное дело: 96% американцев назвали себя «особенными». В Японии и Китае его получают за скромность и конформизм. Похвали сотрудника в Азии отдельно — команда потеряет лицо, а он может нарочно работать хуже, чтобы вернуть гармонию.
В два года у нас около 100 триллионов связей между нейронами — вдвое больше, чем у взрослого. Потом мозг отсекает лишнее и подстраивается под среду. Учителя и родители вдавливают правила — появляется совесть, «социальное зеркало».
Выйти нельзя. Исследование около 3700 человек, медитировавших ради ослабления эго, нашло у них высокое «духовное превосходство»: «мир стал бы лучше, если бы у других были мои прозрения». Выйти можно, только закрывшись в комнате, как полмиллиона японских хикикомори. Выбор у каждого такой: хикикомори или игра.
Статус дают возраст и красота, но основная часть жизни — три игры:
Чистых игр почти нет. Apple играет в успех, когда изобретает, в добродетель — когда рекламирует ценности, в доминирование — когда судится за патенты. В каждом человеке есть все три.
Миллионы лет предки играли кулаками. Потом группы стали больше, появились союзы, семьи, стоянки. Грубая сила альфа-самцов мешала: сверхжестоких изгоняли или казнили, статус получали мирные и социально умные. Главным стало не насколько ты жесток, а что о тебе думают. Так возник престиж — статус, который дают добровольно за полезность. Два пути к нему — успех (лучших охотников на черепах у мериам уважают старейшины) и добродетель (охотники хадза, которые щедро делятся мясом, получают почтение и успех у женщин).
Игры престижа символические: играют репутацией — версией тебя в чужих головах. Главная теория — речь развилась ради сплетен. Физическая агрессия у людей случается менее чем в 1% от частоты у шимпанзе. Престиж — взятка за полезность племени, секрет нашей кооперации.
Цена репутации огромна. 53% американцев предпочли бы мгновенную смерть репутации растлителя детей, 70% — ампутацию руки татуировке свастики на лице. При этом в каждой голове наша репутация своя. Мы играем искажённым аватаром. Никто нас по-настоящему не знает.
Когда человек показывает ценность для игры, другие хотят учиться у него и быть рядом. В оплату дают символический статус: уступают, улыбаются, открывают двери, называют по титулу. Программа проста: копировать, льстить, подчиняться.
Копируем мы слепо. Шимпанзе повторяют за престижным только нужные шаги, дети — все, включая бессмысленные. На этом держится вера — от религий до корпораций.
У кого учиться, мозг решает по четырём сигналам: сходство (отсюда кланы и предубеждения), навык, успех (символы вроде PhD и туфель Manolo Blahnik — отсюда рынок люкса около $1,2 трлн в год) и престиж (кому уступают другие). Последний сигнал рассчитан на малые группы. В интернете миллионы следят за человеком, потому что за ним следят миллионы, — «эффект Пэрис Хилтон».
Самый яркий пример — капитан Кук. Цинга убила около двух миллионов моряков. В 1769 году Кук взял в плавание квашеную капусту и велел подавать её только офицерам. Матросы стали её выпрашивать. От цинги не умер никто.
Так движется культура. Британия славилась ужасной едой, пока в 1987 году Марко Пьер Уайт, повар из рабочей семьи, не стал рок-звездой кухни и самым молодым шефом с тремя звёздами Мишлен. Хорошая еда стала символом статуса. У Уайта учился Гордон Рамзи, у Рамзи — элита следующего поколения.
Если нас копируют те, кого мы считаем ниже, мы бросаем символ. Burberry отозвал лицензии, когда клетку подхватили футбольные фанаты. Дуэли, по одной из версий, вышли из моды, когда их переняли помощники торговцев тканями. Суп из акульих плавников упал в Китае на 80% за 2011–2018 годы после кампании со звёздами и решения президента убрать его с официальных банкетов.
Самый надёжный символ статуса — влияние, а не деньги. В досовременных обществах высшие по рангу говорили в 15 раз чаще низших. Поэтому отказ от наших идей мы принимаем лично. Когда попытка влиять проваливается публично, мы злимся и хотим мести — и часто скатываемся к примитивной игре: статус не зарабатывают, а хватают доминированием.
2018 год, Нью-Джерси. Полиция забирает машину, приезжает мать пассажирки Карен Тёрнер. Она представляется «другом мэра», показывает значок комиссара Портового управления, требует звать её «комиссар», переходит на мат. Видео попало в сеть, Тёрнер ушла с поста — где заодно возглавляла комиссию по этике. Внешне это спор о вопросе. По сути — битва за ранг.
Престиж сделал нас мягче, но зверя не стёр. Доминирование — наше второе «я», у него своя нейрохимия и даже поза. Мы переключаемся между режимами по нескольку раз в день.
И оно работает. Метаанализ более 30 исследований: доминантность предсказывает, кто станет лидером, надёжнее интеллекта. Хотя такие лидеры хуже: присваивают успехи, унижают подчинённых. Выбираем мы их, когда игра под угрозой. Главное отличие: престиж дают добровольно, доминантный статус забирает.
Около 90% убийств совершают мужчины. Главные мотивы — «ссоры из-за пустяков». Психиатр Джеймс Гиллиган 30 лет изучал насилие в тюрьмах и слышал одно: «он проявил неуважение ко мне». Женская агрессия чаще косвенная: бьёт по аватару — сплетнями, изгнанием.
Вспыхивает доминирование, когда неясно, кто выше. Чем неопределённее ранг, тем вероятнее насилие. Мы возвращаем верх агрессией, а потом виним чужой тон. Мы все Карен Тёрнер.
Эллиота в 11 лет при всех обругала и толкнула популярная девочка. Теда в Гарварде три года унижали в психологическом эксперименте. Эда мать-алкоголичка унижала на людях и запирала в подвале. Эд Кемпер убил десять женщин, включая мать. Эллиот Роджер в 2014-м убил шестерых и себя. Тед — это Тед Качинский, Унабомбер.
Унижение — «ядерная бомба эмоций», противоположность статуса. Четыре условия: мы считаем, что заслуживаем статуса; эпизод публичный; у унижающего есть статус; и главное — нам отказывают в праве претендовать на статус, то есть изгоняют из игры. Удар по связи и рангу сразу. Африканская пословица: «Ребёнок, которого не обнимет деревня, сожжёт её, чтобы почувствовать тепло». Вывод Гиллигана: главная причина большинства насилия — желание заменить стыд гордостью.
Все трое — мужчины, умные и грандиозные, и все атаковали отвергшие их игры. Кемпер убивал студенток из университета матери. Роджер писал: «Если человечество не даст мне достойного места, я уничтожу их всех. Я бог». Чем выше самооценка, тем больнее падение. Отвержение сыграло важную роль в 87% школьных стрельб 1995–2003 годов. 59% мужчин и 45% женщин признаются в фантазиях об убийстве из мести за унижение.
После бойни Роджера обвинили World of Warcraft. Его автобиография говорит о другом. WoW был его последней игрой в статус. Узнав, что трое «друзей» по игре тайком играют без него, он бросил: «Даже там я был изгоем». Тогда и начались фантазии о власти над женщинами, где он — «настоящая жертва» и герой. Скорее всего, игра не свела его с ума, а была последним, что держало в здравом уме.
Все игры для удовольствия эксплуатируют схемы игры в статус. Они добавляют две поправки: ограничение (финиш, время) и формальный рейтинг. В обычной жизни место не объявляют — его чувствуют по символам.
Здоровой игре нужны три вещи. Награды от своих: в перетягивании каната люди тянут вдвое слабее, когда вклад скрыт, и выкладываются при болельщиках. Малый размер: счастье слабо связано с социально-экономическим статусом, а уважение в местной группе его предсказывает. Умеренная конкуренция: слишком жёсткая лишает людей статуса и портит игру.
Пример — Enron. Коллеги распределяли сотрудников по рейтингу, нижним 15% грозило увольнение: rank and yank. Компания стоила 70 млрд долларов и через четыре месяца после статьи в Time об этой системе обанкротилась. В сердце гнили была беспощадная конкуренция.
Соперничество — конкуренция с историей почти-побед, фокусированнее и яростнее. Джобс вернулся злым со встречи с топ-менеджером Microsoft, который хвастался планшетами со стилусом, и собрал команду под сенсорный планшет. Так появились iPhone и iPad: «Всё началось, потому что Стив ненавидел этого парня». Когда меняются правила, меняемся и мы.
Соцсети — игра в статус для 3,6 млрд человек: успех (селфи), добродетель (активисты), доминирование (травля). Технологи подкрутили правила и сделали её затягивающей. В среднем американец проверяет телефон 96 раз в день.
Главный волшебник — Би Джей Фогг из Стэнфорда. Его модель: человек действует, когда сходятся мотивация, триггер и способность. Ранний LinkedIn показывал размер сети: хочется статуса, иконка будит желание, добавить контакт легко. Пользы не было, но иконка давила на желание «не выглядеть неудачником».
Главная находка Фогга: награда эффективнее всего, когда непредсказуема, как в игровом автомате. Соцсети — слот-машина статуса: каждый пост оценивают, и мы не знаем, поднимемся или упадём. Если аватар набрал больше статуса, чем у тебя офлайн, бросить платформу мучительно. Бывший вице-президент Facebook Чамат Палихапития: цель сайта — «понять, как манипулировать вами как можно быстрее».
Сознание обещает: ещё одна победа — и придёт покой. Иллюзия. Статуса всегда мало — это изъян, который держит нас в игре. Пол Маккартни десятилетиями пытался поставить своё имя перед Ленноном в подписи песен. Точку насыщения статусом в экспериментах не нашли: им нельзя владеть, это уважение других, его всегда могут отнять.
Миллионеры на всех уровнях богатства говорят, что для счастья нужно в два-три раза больше, чем есть. Пришедший статус мы быстро считаем заслуженным и хотим больше. Так пьянеют элиты. Туркменбаши назвал в честь себя и родни месяцы, дни недели и слово «хлеб».
В компаниях изъян работает через лесть. Подчинённые преувеличивают согласие, начальник верит приятным новостям, несогласных клеймит «не командными». 85% сотрудников в одном опросе не могли поднять перед начальством важную проблему. Исследование 451 гендиректора: кому больше льстили, те хуже меняли курс, а их компании чаще работали плохо.
Знаменитости описывают путь на вершину: взлёт, «я заслужил», паранойя, разочарование. «Миллионы любят тебя за то, что ты делаешь. Им всё равно, кто ты». Утешение: изъян уравнивает. Элиты тоже не найдут того, что ищут.
Общий для всех предрассудок — неприязнь к тем, кто над нами важничает. У охотников-собирателей иерархии были плоскими не потому, что статус не важен, а потому что каждый следил, чтобы никто не взял слишком много. Это «воинствующий эгалитаризм»: у !кунг хвастливому охотнику говорят «это что, кролик какой-то?», у инуитов зазнавшемуся поёт «песнь осмеяния» всё племя.
Чтение о падении богатого и умного человека активирует у испытуемых зоны удовольствия. Исключение — «послы» нашей группы: их успех — наш.
С земледелием началось великое растяжение. Богатство впервые копилось в частных руках, верхний клан объявлял себя божественным, сплетни больше не сдерживали шишек. Нижним это стоило здоровья: в Греции 3500 лет назад цари были на 5–8 см выше простолюдинов.
Николас Кристакис проверил в онлайн-мирах, что вредит сотрудничеству. Не уровень неравенства, а его видимость: видимое богатство снижало сотрудничество «примерно вдвое». Отсюда парадокс принца Чарльза: формального статуса максимум, настоящего мало. Когда лидер не уверен в настоящем статусе, он требует всё больше лояльности.
Запрет на важничанье не действует, если хвастаешься от имени группы.
1974 год, Нигер. Потомки обедневшего царского рода. Дайя выучил Коран наизусть и по исламским «критериям престижа» стоял выше правящих бюрократов с французским образованием. Беден, но горд, энергичен. Шида не нашёл своей игры, бросал ученичество и зачах. Чтобы игра давала статус, в неё надо верить. Мозг Дайи соткал сон: ислам — не общее воображение, а правда, а он — добродетельный игрок.
Внутри игры мы следим за честностью. Между играми контроля нет: соигроки награждают нас за то, что мы поднимаем свою игру и принижаем чужую. Студентов из 35 стран спросили, какой вклад их страна внесла в мировую историю. Сумма ответов — 1156%.
Пятилетним дали футболки случайного цвета. Зная это, они всё равно считали детей своего цвета добрее и давали им больше монет. Мы запрограммированы играть нечестно, а мозг прячет от нас эту жадность и рассказывает историю, где мы моральные герои.
Иногда сон убеждает нас участвовать в собственном подчинении. Конечная цель всех игр — контроль: заставить или подкупить людей сотрудничать. Когда сплетни перестали справляться, пришли морализирующие боги. Исследование более 400 обществ: они «стабильно» появлялись после того, как население достигало миллиона.
Индуистская кастовая система — возможно, самая старая и сложная игра в статус: 3000 каст и 25 000 подкаст. Сегодня в Индии более 160 млн неприкасаемых. Система держится на вере (своё место заслужил грехами прошлой жизни), на своих, которые тянут выскочку вниз, и на локальных играх: более 65% людей не хотят высшего ранга в своей группе.
Революцию создаёт не крутизна неравенства, а чувство, что игра перестала платить как положено. Поэтому революции чаще в странах со средним доходом, чем в беднейших. По Джеку Голдстоуну, поднимают их элиты, которые больше не чувствуют себя вознаграждёнными. Тунис за 28 дней изгнал правителя с 24-летним стажем: образованная молодёжь лишилась ожидаемой карьеры, а искрой стал торговец, поджёгший себя после унижения от полиции. Ещё предвестник краха — перепроизводство элит, когда претендентов больше, чем высоких мест.
Завоеватели становятся элитой, покорённые ради статуса перенимают их язык и богов, а потом требуют равенства. Юваль Ной Харари называет это «имперским циклом». Большинство людей сегодня играют по правилам давно ушедших завоевателей. История делается людьми, а люди рождены играть.
Западный миф говорит: очень захочешь — сможешь всё. Но игры не выбирают на базаре. Мы попадаем в них не случайно и часто не по своей воле. Нас толкают три силы: гены, воспитание и сверстники.
Гены. Мозг и гормональная система в основном создаются ещё в утробе, у каждого своё «оборудование». Тревожного тянет к другим играм, чем любителя риска. Генетик Роберт Пломин: вклад генов в то, кем мы становимся, «огромен». Большинство миллиардеров чудовищно азартны. А самоконтроль и добросовестность — «самый надёжный личностный предиктор профессионального успеха». Гены дают колею, но не приговор.
Воспитание. Антрополог Адри Куссероу изучала родителей в трёх районах Нью-Йорка. В нищем и рабочем растили стойких: недопустимо быть «нытиком», уважай иерархию «родитель — ребёнок». В богатом Парксайде ребёнок — хрупкий бутон, которому нужна огромная забота, чтобы «расцвести» в карьеру. Детям внушали, что они равны взрослым. Итог: им не хватало устойчивости, «которую даёт понимание, что ты не на вершине иерархии». Они чувствовали себя хрупкими — и считали, что элитное место положено им автоматически.
Подростки. Во взрослые игры входят подростками. Резко растёт чувствительность к чужим оценкам. Нейробиолог Сара-Джейн Блейкмор: в 11–14 лет появляется «воображаемая аудитория», и это чувство остаётся с нами и во взрослом возрасте. Психолог Митч Принстайн: к тринадцати годам нет ничего важнее популярности. В досовременных обществах этот возраст — «критическое окно для получения статуса», вход отмечали мучительными обрядами. Посвящаемые были в ужасе, но гордились: метка выделяла их «из общей массы человечества». Насилие при посвящении живо и сейчас — в бандах и армиях.
В школе подростки узнают: иерархия есть и между играми. В школе под Чикаго наверху были «модные» и «спортсмены», внизу — «ботаники» и «торчки». В группу поддержки, вершину девичьей иерархии, однажды прошла Джеки из «торчков». Чирлидерш тут же стали дразнить «лузерами». Статус протекает: престижные игры теряют положение от близости к низким, низкие поднимаются от близости к высоким. Джеки перестали считать торчком.
Патрик Шилтц, бывший юрист большой фирмы, потом судья, предупреждал студентов: в большой фирме вы, скорее всего, за год-два начнёте работать неэтично. «Так было и со мной». Туда идёт «неуверенная и азартная группа», а «счёт ведут деньгами». Культура тонко подменяет ваши ценности своими. Человек, радовавшийся первой автомагнитоле, превращается в человека, взбешённого бонусом в 400 000 долларов. Работать больше некуда — и преимущество добывают иначе: сначала приписать полчаса в счёте «в долг», потом не вернуть, потом врать. Через пару лет решения отражают уже не добро и зло, а то, «что выгодно и что сойдёт с рук».
Архитектор на работе, мать дома, активист в сети — «я» цепляется к каждой игре, мораль искажается ей на службу. Мы — сумма игр, в которые играем.
Почему после Просвещения миллиарды остаются суеверными? Потому что мы не герои прогресса, а игроки. Мы ищем союзников с высоким статусом и включаем схему «копируй — льсти — подчиняйся». Копируем и убеждения. Вознаграждается вера, а не истина.
2012 год, Пенсильвания. Беременная восемнадцатилетняя Маранда Дайнда находит идеальную акушерку. Та спрашивает: «Ты не думала не прививать?» Маранда вступает в группу в Facebook «Великие матери, сомневающиеся в прививках». Её облепляют теплом — других матерей рядом у неё нет. Затягивает и статус: «Эти опытные матери настолько умнее меня. Я хотела стать крутой сильной мамой».
Работает слот-машина статуса: лайки, «так держать, мама, ты такая сильная и умная». Маранда проповедует всем и отчитывается в группе: «Была у врача — ну я им показала». «Чем громче и непреклоннее ты была, тем выше поднималась». Дочь она не прививает.
Через два года её смущают другие идеи соигроков: СПИДа нет, всех отправят в лагеря. «Почему одно я считаю правдой, а другое — бредом?» Спасает давняя любовь к науке и мысль: «У меня астма, без медицины я бы умерла». Маранда выходит из групп и прививает дочь. Её историю публикуют. Женщины, поддерживавшие её в родах, пишут: «Надо было тебе умереть в родах». Весь статус отозван.
В каменном веке вера сплачивала, правдива она или нет. Сегодня эта склонность ведёт к расколу.
О длине Миссисипи не спорят: в неё не вложен статус. Где статус на кону, мы поверим почти во что угодно.
84% людей в мире считают себя религиозными. Атеисты тоже чаще всего выросли там, где их взгляды считаются высшими. Мораль — игра добродетели: демонстрацией морали мы производим статус. Из 11 672 донорств органов в США анонимными были только 31. Моральные «факты» кажутся абсолютными, но в ДНК записано лишь размытое: «выгляди добродетельным», «ставь своих выше». Остальное — сон вокруг игры. Он меняется во времени: Мари Стоупс, борец за контрацепцию и «Женщина тысячелетия» по опросу The Guardian, была евгеником. Винить людей прошлого за несовременные взгляды — всё равно что винить викингов за отсутствие Netflix.
Когда мозг находит игру, которая объясняет хаос мира и даёт путь к наградам, он принимает её с экстатическим пылом. Артур Кёстлер о вступлении в компартию: «Вся вселенная складывается в узор, как пазл. Теперь есть ответ на каждый вопрос».
Связь в группе антипрививочниц давали за простую веру. Статус — за одержимую: защищать, проповедовать, воплощать. Статус — топливо, которое не кончается. Поэтому игры вокруг иррациональной веры разрастаются до огромных размеров.
В 1980-х в США поверили, что детскими садами управляют тайные сети сатанистов-педофилов. Сошлись две волны: психотерапевты, которые строили карьеры на только что открытой теме насилия над детьми, и консервативные христиане, видевшие в работающих матерях победы Сатаны. Искрой стал бестселлер «Мишель вспоминает» психиатра Лоуренса Паздера — «правдивая» история ритуального насилия с явлением Сатаны. Аванс — 342 000 долларов. Паздер стал звездой и ввёл термин «ритуальное насилие».
Игра жила на конференциях и семинарах: жуткие истории, обещание статуса борца с «самой серьёзной угрозой детям в нашей жизни», правила (сатанисты — среди воспитателей, врачей, учителей), разборы, где сомневающихся приводили в порядок. Священное правило — «Верьте детям». Чем невероятнее показания, тем «вероятнее» они правдивы. Если ребёнок отказывался от слов — значит, сатанисты контролируют его разум.
Эксперты вели сотни интервью, по 455 долларов за штуку, и давили: «Не хочу больше слышать "нет"», «Ты просто трусишка». Бывший опрашиваемый вспоминал, как его хвалили за ложь про отца: «Я не хотел быть идиотом, который ничего не помнит. А тебе говорят: "Молодец"». Детей якобы бросали к акулам и возили на воздушных шарах — и вечером возвращали родителям без единого следа.
Статус лился рекой. Финансирование программ защиты детей удвоили до 158 млн долларов. Спецвыпуск «Поклонение дьяволу» стал самым рейтинговым документальным фильмом в истории ТВ на тот момент. Дело детского сада Макмартин стоило 15 млн долларов и стало самым долгим процессом в истории США на тот момент. Обвиняемых оправдали, хотя 98% жителей считали главного обвиняемого виновным. Всего обвинения предъявили 190 людям, минимум 83 осудили. Супруги Келлер провели в тюрьме 22 года. Физических доказательств не было ни одного.
Играй охотники в игру успеха — анализ, проверка, данные, — выяснилось бы, что проблемы нет. Они играли в игру добродетели. Такие игры говорят, что решают важную проблему. Выдаёт их способ игры: главное — продвижение самой игры и правильные убеждения. «Верить детям» — только когда дети подтверждали веру.
Охотники не герои и не злодеи. Их мозг увидел игру с фантастическими наградами — связь, деньги, слава, роль ангела-мстителя. И они искренне поверили в сон.
Автор считает: такие «моральные паники» питает не паника, а жажда признания. Механика:
Насторожитесь, если статус в игре зарабатывается активной верой. Тогда убеждение становится символом статуса, и спорить с человеком невозможно. Убеждение стало священным.
Священно то, что символизирует саму игру: флаги, униформа, лидеры, Бог, убеждения. Психолог Джонатан Хайдт: когда группа делает что-то священным, она «теряет способность ясно об этом думать». Нападение на священное — нападение на игру и на наш сон. Поэтому убеждения ведут на войну.
1985 год. Запускается The Well — прообраз всех соцсетей. Её игроки — умные левые бэби-бумеры. Через год появляется Марк Итан Смит, бывший бездомный, ненавидящий «клан белых мужчин» The Well. Смит устраивает «флеймвары», грозит судами и становится первым в мире интернет-троллем. Биологически женщина, Смит считает себя человеком вне пола и требует называть себя «он». Большинство издевается. «Чем сильнее The Well осознавала себя сообществом, тем враждебнее становилась к чужим». В 1986 году Смита банят навсегда.
Человек, играющий по чужим правилам, самим существованием говорит: ваши критерии статуса недействительны, ваш сон ложен. Он отнимает ресурс. Нейробиолог Сара Гимбел показала людям доказательства ложности их политических убеждений. Реакция мозга была «очень похожа на встречу с медведем в лесу».
Дальше сон превращает различия в моральную историю: враги не просто неправы, а злы. Люди смотрели одно видео протеста. Нарушают ли протестующие закон, зависело от того, разделяет ли зритель их взгляды. Мы требуем от врага сверхсильных доказательств, применяем двойные стандарты, видим всех чужих одним презренным пятном. Психологи Стив Райхер и Алекс Хаслам: люди творят великое зло, потому что «считают это правильным».
Чаще мы воюем за содержимое чужих голов. В крупном исследовании охотников-собирателей 90% групп воевали чаще, чем «редко или никогда». Антрополог Ричард Рэнгем: к своим мы поразительно ненасильственны, но в схватке игры с игрой «исключительно» жестоки. Нападая, мы пытаемся переставить чужие головы: обращённый из вора статуса становится его дарителем. Все мы — нейронные империалисты. Штази посадила больше 200 000 человек, чаще всего — за желание уехать на Запад.
Группы предпочитают победу над другими, даже если своим достаётся меньше. «Мало иметь много — надо иметь больше других». Назвать Смита «он» значило признать его правила — проиграть. Иметь статус — значит быть выше. Отсюда неудобный урок: не верьте группам, которые хотят лишь «равенства» с соперниками. Этот сон о справедливости для всех — ложь.
У игр будто есть своя воля. Ни одна антипрививочница и ни один пользователь The Well не мог включить или выключить травлю. Срабатывала иммунная система игры: группа как одно целое отторгала чужое тело. Угроза затягивает игру: ветераны, воевавшие вместе, сохраняли крепкие связи и через 40 лет. Тот же режим включает приз. Никто этим не управляет — это просто происходит.
Охотниками-собирателями редко правил один вождь. Тех, кто рвался наверх агрессией, убивали — но только после консенсуса группы. Поэтому большую часть истории люди боялись не вождей, а тирании кузенов — удушающего контроля старейшин клана. Убивали и за кражу мяса, и за колдовство, и за шаг на «тайную тропу мужчин». Рэнгем: люди «жили или умирали в зависимости от готовности подчиняться».
У гебуси в Новой Гвинее заболел человек, медиум обвинил в колдовстве его родственника. Тот не мог просто отрицать — выглядел бы нераскаявшимся — и метался на грани признания. Обвинитель тихо собирал поддержку. Ночью консенсус сложился, на рассвете обвинённого убили. Важно не единогласие, а ощущение консенсуса. Его строят сплетни и пересказ прошлых грехов.
Кузены живут и внутри нас. В опыте Соломона Аша 32% соглашались с заведомо неверным ответом группы — без всякого давления. Восьмимесячные младенцы предпочитают куклу, которая наказала нарушителя.
Пионеры интернета обещали «цивилизацию Разума». Вышло иначе. Онлайн-толпы играют в игры добродетели-доминирования: статус получает тот, кто навязывает правила.
Вязальщица Карен Темплер в 2019 году написала в блоге, что едет в Индию. Подростком с тревожным расстройством она отказалась от такой поездки: «это было как место в рейсе на Марс». Сначала читатели радовались. Потом кто-то назвал фразу «сомнительной», и пошло по нарастающей: «колониальное мышление», «слёзы белой женщины», «займитесь самообразованием», «глубоко расистское заявление». Темплер сдалась и назвала себя «ужасной». Всё как у гебуси: метания между защитой и признанием, растущий консенсус, позор. Внутри сна обвинителей нарушение очевидно, снаружи — нет.
Подчинившись, она спаслась от отмены — попытки толпы уничтожить статус жертвы в реальном мире. Люди теряли работу и контракты, один покончил с собой. В мире игр престижа так выглядит убийство. Цель — не человек, а его убеждение. Толпа работает на зрителей: «выскажешь это — придут и к тебе».
Британское исследование на 10 тысяч человек выделило «прогрессивных активистов». Они самые образованные и богатые и дают больше постов о политике, чем вся остальная страна вместе. Это 13% британцев, в США — 8%. При этом 80% американцев и 72% британцев считают политкорректность проблемой. Участники травли — меньшинство меньшинства. Но сплетни и ярость создают иллюзию консенсуса и будят древний страх перед кузенами. Так побеждают толпы.
На войне сны мрачнеют: герои героичнее, злодеи злее. Статус получают истории жертв, и если реальность их не даёт, их выдумывают. Профессор Керри Данн после лекции о языке вражды нашла свою машину разбитой и исписанной оскорблениями. Сделала это она сама. Такое бывает и у левых, и у правых.
Из коалиции выходят воины. Чем острее конфликт, тем больше им статуса. Воины чаще коллективные нарциссы: уверены, что их группа выше и заслуживает почтения. Спокойная гордость за своих не вредит. А коллективный нарциссизм — «систематический предиктор» враждебной реакции на обиду. В китайской сети Weibo быстрее всего распространялся гнев, а в Твиттере обличители набирают подписчиков быстрее остальных. Раньше кузены следили за нормами внутри, воины воевали снаружи. Теперь это часто один человек.
Позиции игры ползут к крайним. Философы Джастин Този и Брэндон Уормке называют это взвинчиванием: чтобы остаться моральным образцом, чуть сдвигаешь взгляды дальше других.
В опыте Робба Уиллера люди пробовали одно и то же вино. Когда «дегустаторы» хвалили один образец, больше половины соглашались. Того, кто говорил правду, наедине ценили выше, а публично наказывали. В затянутой игре есть истинно верующие и ложно верующие, которые чувствуют безумие, но из страха притворяются и доказывают лояльность рвением.
Социологи Брэдли Кэмпбелл и Джейсон Мэннинг называют это спиралью чистоты: игроки соревнуются в рвении, изгоняя своих за всё меньшие отклонения. Начинается охота на ведьм. Европейская охота XV–XVII веков шла в годы неурожаев и голода. Ради поимки ведьм ослабили правовые гарантии. Судили минимум 80 тысяч человек, около половины казнили. Испанская инквизиция поощряла анонимные доносы и забирала имущество обвинённых. Женщину преследовали за улыбку при упоминании Девы Марии. Затянутая жизнь — это паранойя, доносы и выдуманные грехи. И гордые победители, уверенные в своей добродетели.
Серьёзная угроза оставляет затянутость на века. Психолог Мишель Гельфанд: страны, пережившие эпидемии, голод и войны, имеют более затянутые культуры — Германия, Швейцария, Япония, Сингапур. Там меньше преступности, выше пунктуальность: синкансэны в 2013 году опаздывали в среднем на 54 секунды. Такие культуры строже к чужакам и предпочитают доминантных лидеров.
Секты — самые затянутые игры. Они держат власть, будучи единственным источником связи и статуса. Приходят туда часто те, кто провалился в обычных играх.
Ти и Ду, основатели секты «Врата рая», обещали: кто безупречно следует правилам, того НЛО заберут на «уровень выше человеческого». Ученики отказывались от работы, семей, имён. Сотни правил: ванна — 6 минут, витамины — в 19:22. Проступком считались «личные мысли». Товарищи записывали промахи друг друга. Соревнуясь в рвении, несколько мужчин, включая самого Ду, пошли на кастрацию. Ти умерла, и Ду переписал сон: на следующий уровень можно попасть без тела. В 1997 году 39 членов секты покончили с собой — строго по процедуре, в одинаковой одежде.
Это не «промытые мозги». Мозги делали то, что делают всегда: искали правила и символы для игры в статус. Ти и Ду дали точный ответ на вопрос «кем мне быть, чтобы получить связь и статус?». Бывший член: «Я ХОТЕЛ СОБЛЮДАТЬ ВСЕ ИХ ПРАВИЛА». Другой: «Мы пришли умолять, чтобы нам промыли мозги». Для них смерть была победой.
Успешные группы — машины по производству статуса. Лидер не всемогущ: он арендует трон у подчинённых. Он должен добывать статус для группы и раздавать вниз. Даже диктатор угождает военной элите. История у успешных лидеров одна: мы заслуживаем больше, и со мной мы это получим. Сильнее всего она работает, когда её подпирает угроза соперников.
Мало кто из политиков XX века был популярнее Гитлера в первое десятилетие власти. Почему? Массовые убийцы из прошлых глав были грандиозны и унижены. Германия — то же в масштабе нации. До войны — самая богатая страна Европы. Потом Версаль: «единоличная вина», потеря земель и армии, гигантские репарации. Потом гиперинфляция: доллар в 1922 году стоил около 1000 марок, в 1923-м — 4,2 трлн. Потом депрессия. Немцы сплели выгодную историю: поражение подстроили тайные силы. Удобными виноватыми стали евреи — группа с высоким статусом.
Но работала не столько ненависть, сколько обещание статуса. Гитлер почти все 1930-е редко говорил о евреях. Он обещал: унижение кончится, немцы — раса господ.
Придя к власти в 1933 году менее чем с 50% голосов, нацисты затянули игру. Закон обязал доносить на критиков власти. Из науки выгнали «неправильно мыслящих», включая 20 нобелевских лауреатов. Запретили все партии. Нацисты захватывали меньшие игры: университеты, Гитлерюгенд, медицину, общества в каждой деревне. К 1939 году от половины до двух третей немцев состояли в нацистских организациях. Нацистская игра стала единственным источником значимого статуса.
Предупреждение автора: тираны начинают с того, во что вы уже верите. Вы заслуживаете больше, а виноваты те, кого вы и так считали врагами. Потом игру затягивают.
Признавать «успехи» режима кажется табу, но чудовища существуют только в воображении. Безработица упала с 6,1 млн до объявленной полной занятости в 1939 году. ВНП с 1932 по 1939 год вырос на 81%. Часть цифр подправлена, всё было расово исключающим. Но немцы чувствовали, что жизнь идёт вверх. Ещё ярче работали внешние победы: капитуляция Франции символически стёрла капитуляцию Германии 1918 года на том же месте. Гитлер стал священным символом. Но трон он всё равно арендовал: восторг рос и падал вместе с успехами.
Затянутая игра затягивает и свою историю: мы добродетельны, а кто мешает — зло. Когда сны темнеют, мы становимся их кошмарами. Униженные нации опасны: из 94 войн с 1648 года 67% начались из-за престижа или мести, из-за безопасности — лишь 18%.
В Китае погибли от 500 тысяч до 2 млн человек. Бывший хунвейбин Дай Сяоай не хотел бороться с любимой учительницей. Но одноклассники предупредили, что он становится как она. «Партия не могла ошибаться. Я вступил в борьбу, и в конце концов с энтузиазмом». Учителей неделями публично унижали. «Это было очень весело». Дай не был злым. Он играл в игру, где статус требовал активной веры. Для игроков по правильную сторону ружья тирания всегда весела.
Бен Ладен после 11 сентября: «Наша исламская нация больше 80 лет пробует унижение и позор». В свою добродетель верили и колонизаторы, «ведя дикарей к цивилизации». Убийцы считают себя выше жертв и зовут их «вшами» и «крысами». Любое сопротивление угрожает их сну, и ответ непропорционален — «два глаза за глаз». Когда алжирцы убили 103 француза, французы разбомбили 44 деревни. Психолог Эвелин Линднер: «Самое мощное оружие массового поражения — униженный разум».
Социолог Брэдли Кэмпбелл: геноцид случается, когда статус высокой группы падает или низкая поднимается. «Геноцид крайне моралистичен»: это игра добродетели-доминирования во имя «правильного порядка». Его цель — вылечить раненую грандиозность убийц спектаклями унижения. Массовое уничтожение евреев началось, когда война пошла плохо и грандиозный сон стал рушиться. Выживший Мариан Турский: худшим в Освенциме было «унижение… к тебе относились как ко вши». Это не убийства ради выгоды. Эти кошмары говорят правду о том, кто мы и как играем.
Тысячи лет жизнь определяли игры добродетели и доминирования под надзором «кузенов». Подниматься значило соблюдать правила, следить за нарушителями, подчиняться старшим. Такие игры воспроизводили себя: браки веками заключали внутри родни. Сегодня так заключён каждый десятый брак в мире.
Но есть третий путь к статусу — успех: ранг за то, что ты умнее, богаче, изобретательнее. Современный мир окрашен именно им. Родился он на Западе не потому, что Запад лучше по природе, а как побочный эффект.
Больше тысячи лет, с 305 года, католическая церковь запрещала многожёнство, браки с родственниками вплоть до шестиюродных, принудительные браки. Поощряла молодожёнов жить отдельно, продвигала наследование по завещанию, а не клану.
Эволюционный биолог Джозеф Хенрик: эти правила «систематически раздробили кланы и роды Европы на моногамные нуклеарные семьи». Людям пришлось играть с чужими и привлекать партнёров собственными качествами. Чем дольше население жило по этим правилам, тем больше доверяло чужакам и тем индивидуалистичнее становилось. Связь причинная.
При этом правила спасения были запутаны, и по христианскому миру пошла «болезненная» тревога спасения. Церковь продавала индульгенции — прощение грехов, даже будущих. Исследователь Нового Завета Барт Эрман: «Христиане создали потребность в спасении, о которой никто не знал. Потом заявили, что только они могут её удовлетворить».
Нуклеарные семьи уходили в города и учились доверять чужим. Появились университеты и гильдии — игры успеха со званием «мастера».
В 1517 году Мартин Лютер спросил, почему богатейший папа строит собор на деньги от индульгенций, и изложил протест в «Девяноста пяти тезисах». Изменившаяся психология европейцев превратила бунт в революцию. Протестантская игра сделала личный успех святым: Бог дал каждому таланты, выбери дело и трудись. Каждый читает Библию сам — и больше протестантов веками означало выше грамотность.
Купцы богатели и начали носить символы знати. Старые элиты ответили законами о роскоши: в Англии всем ниже джентльмена запрещали обувь с носами длиннее двух дюймов. В Италии новым символом статуса стал вкус: пока короли Европы ели руками, итальянцы ели с фарфора вилками.
Историк Джоэл Мокир: люди «превратили любопытство, прежде считавшееся пороком, в добродетель». Знание стало символом статуса. Так выросла Республика учёных — игра по переписке. Статус давали за новое: догадку, оригинальность. Мокир: «значение имела репутация, основанная на оценке равных». Её правила — манифест будущей науки: делиться открыто, признавать чужой вклад, оспаривать идеи, не знать границ рода и нации.
Автор ставит Республику в один ряд с огнём и религиями. Она соединила два провода:
Только в Британии старые элиты не задавили новое: парламент, защита собственности и патентов дали изобретателю славу и богатство.
Учёных обществ было меньше 50 в 1750 году и около 1500 к 1850-му. Экономист Джеймс Доуи посчитал: каждые 746 членов обществ в регионе давали +42% экспонатов и +48% наград на Всемирной выставке 1851 года. Связь «следует считать причинной». Главный вклад обществ — престиж изобретательства как такового.
Адам Смит видел двигатель экономики не в жадности: «Богач гордится богатством, потому что оно привлекает к нему внимание мира».
Итог: жизнь удлинилась с 30 лет до 80 с лишним, а число людей в крайней бедности с 1990 по 2018 год упало с 1,9 млрд до 650 млн. Вывод автора: историю делают игры статуса. Если хотим делать мир лучше, нужно играть в игры успеха.
Современное западное «я» — тревожное и голодное. Мы всю жизнь зарабатываем очки в играх школы, вуза и работы. Нас растят для этой игры.
В 1980-х Тэтчер и Рейган снизили налоги, дерегулировали бизнес, обезвредили профсоюзы. Игра стала свободнее и индивидуалистичнее, и мы стали конкурентнее и материалистичнее. В 2006 году британские дети младше 10 лет назвали «самым лучшим на свете» быть знаменитостью. Одновременно распались общинные игры: церкви, профсоюзы, клубы.
Артур Миллер о герое «Смерти коммивояжёра»: «Закон успеха: если проиграл — ты мёртв». Мы все меряем статус профессиональным успехом. Идеал смотрит из рекламы: молодой, подтянутый, продуктивный, уверенный. Не дотягивая до него, мы читаем символы успеха как сигналы провала. А раз победа в наших силах, поражение — только наша вина.
Особо чувствительных к сигналам провала называют перфекционистами. Их четыре вида: ориентированные на себя, нарциссические, невротические и социальные. Социальные чувствуют, что совершенства требуют окружающие. Всё строится на том, что, как им кажется, думают другие. В щели между воображением и реальностью и заводятся демоны.
Психолог Томас Карран изучил больше 40 000 студентов в США, Британии и Канаде. С 1989 по 2016 год выросли все виды перфекционизма, социальный — на 32%. Он связан с депрессией, тревогой, расстройствами пищевого поведения и самоповреждением. Смена правил игры меняет нас самих.
Статус относителен, а играем мы в гигантских корпоративных племенах. Статусная тревога — норма неолиберальной жизни. Игра к тому же несправедливее: в США с 1978 по 2014 год реальные зарплаты гендиректоров выросли почти на 1000%, а почасовая зарплата большинства застыла.
Упало и качество доступного статуса. В валлийском городке закрылись шахты, а работник супермаркета говорит: годами ходишь между полками — и никогда не скажешь «я чего-то добился». Появился «прекариат» — люди на коротких работах без гарантий, которым зарплату добивают пособиями. Автор считает, что так у них крадут заработанный статус.
После кризиса 2008 года игра стала казаться сломанной, и появилось «я» соцсетей: молодые перенесли в офлайн жёсткие игры добродетели Twitter и Reddit. Они стали золотой лихорадкой статуса для молодых и привилегированных.
Для игр успеха важно не кто ты, а что ты делаешь. Отсюда радикальное правило: большая игра должна идти без границ класса, расы, пола. Ещё в 1879 году психолог Гюстав Лебон писал, что мозг многих женщин ближе к мозгу гориллы. Такие люди видели устойчивый ранг полов и рас и сплели вокруг него сон о превосходстве белых мужчин. Они не знали, что угнетение женщин — историческая несправедливость, а не закон природы.
Исследование более 200 000 откликов на вакансии в девяти западных странах нашло дискриминацию всех небелых групп. Во Франции и Швеции меньшинствам нужно на 70–94% больше откликов ради тех же приглашений. Самая справедливая — Германия: чем больше работодатель знает о компетентности, тем слабее предрассудок.
Когда белых и чёрных сажали в одну команду, расовое пристрастие уступало командному. Вывод автора: мы запрограммированы не на расизм, а на пристрастие к своей группе. Подключишь жажду статуса к расе — получишь расовую игру. Подключишь к игре успеха — людей будет интересовать компетентность.
Мужчины и женщины больше похожи, чем различны. Но анализ более полумиллиона человек показал: мужчин в среднем больше интересуют «вещи», женщин — люди, эффект большой и устойчивый. Две оговорки. Это средние, о конкретном человеке они ничего не говорят. И предпочтение — не способность. Попросите интересующихся тракторами шагнуть вперёд — мужчин шагнёт больше. Но женщины на тракторном заводе не работают хуже.
Класс — это вкус, акцент и слова, по которым узнают своих. Так устроены все игры. Частное образование у 7% британцев, но у 70% барристеров. Из Оксфорда и Кембриджа, где училось меньше 1% населения, 71% старших судей.
Социолог Майк Сэвидж записал историю Луизы. В 14 лет она не умела читать, а взрослой сидела в советах директоров с доходом больше 250 000 фунтов в год. Но в болтовне коллег об искусстве и школах детей чувствовала «сильную изоляцию». Коллеги не хотели ей зла. Они просто вошли в игру с форой — с привилегией.
Нас бесит незаслуженный статус, и хочется стащить его обладателя вниз. Опасность — в сне: мы охотно верим простой истории, что те, кто выше, сжульничали.
Реальность запутаннее. Белая привилегия существует, но в Британии китайцы зарабатывают на 30% больше белых. Привилегий много: ум, красота, здоровье, возраст, связи, добрые родители. Это подвижное сочетание, своё у каждого в каждой игре. Главная форма — генетическая: темперамент, интеллект и сила тяги к статусу во многом наследуются.
Если барьеры класса, пола и расы исчезнут, нами будет править генетическая элита — победители лотереи рождения. Они подкрутят игры в пользу своих детей. А мы будем ими восхищаться и обижаться, как сейчас. Элиты — неизбежность игры, в которую мы запрограммированы играть.
На территориях неолиберализма воюют две коалиции. Обе уверены, что игра подстроена. Одна считает, что её захватили белые гетеросексуальные мужчины. Другая — что высокообразованные элиты. Первая выиграла в культуре и бизнесе, вторая — в политике: Трамп и брексит. Автор называет их Новые левые и Новые правые.
Общее у них: обе играют в затянутые игры добродетели, применяют доминирование и живут в простой истории «мы герои и бьём вверх по силам зла». Это война окраин, а центр попадает под огонь с двух сторон.
Общества входят в стресс, когда игры перестают выдавать ожидаемые награды. Новые левые — в основном миллениалы и поколение Z, и их относительный статус падает. Ещё один предвестник краха — перепроизводство элит: элитных игроков больше, чем высоких мест. В Британии на местах ниже квалификации работали 22% выпускников в 1992 году и 31% в 2019-м. Итог — отказ от самой игры: в 2019 году 36% американских миллениалов одобряли коммунизм.
Ядро Новых правых — белые рабочие без высшего образования. С 1979 по 2005 год реальная зарплата белых американских рабочих без аттестата упала на 18%. Они чувствуют, что элиты презирают их и незаслуженно поднимают ранг меньшинств. Политологи Роджер Итуэлл и Мэттью Гудвин называют это относительной депривацией — убеждением, что твоя группа проигрывает другим.
Разлом проходит по образованию. За брексит голосовали 74% людей без квалификации: разрыв по образованию оказался больше, чем по классу, доходу и возрасту. Для Новых левых преимущества даёт белизна, для Новых правых — элитный диплом.
Новые левые институционализировали игру через индустрию «Разнообразие, равенство и инклюзия» (DEI). Американские компании тратят на DEI-тренинги около $8 млрд в год. Вывод автора: это движение золотой лихорадки статуса, и оно использует трюк монотеистов. Христиане придумали ад и продали выход из него. Новые левые опускают планку обвинения так, что признаком вины становится уже белизна или мужской пол, а спасение — только в рьяной и безупречно правильной игре.
Политолог Джастин Гест изучил белые рабочие районы в США и Британии. Многие там воспринимают борьбу за равенство как кампанию по понижению белых, а не повышению других. В лондонском Дагенеме пожилая женщина сажала цветы так, чтобы они цвели британским флагом: «Мы похожи на пригород Найроби». Присказку «я не расист, но…» Гест услышал в 40 интервью 32 раза. Он считает её просьбой быть услышанным: слово «расист» для них — «кнопка отключения звука, нажатая, пока человек ещё кричит о потере». Глобализация покрыла их территорию символами поражения.
Сны об иерархиях — как ночные сны: смесь правды и безумия. У обеих сторон ошибки преувеличения (не все белые — фанатики, не все элиты презирают рабочих) и ошибки умолчания: каждая не видит, что в обоих снах есть и ненависть, и правда.
Что если отменить статус и оставить только связь? Отменим собственность, будем делить по нужде. Маркс: маленький дом никого не смущает, пока рядом такие же; поставьте рядом дворец — и дом станет хижиной. После революции обещали нового человека уровня Аристотеля и Гёте.
Корень ненависти Ленина к буржуазии многие историки видят в унижении семьи: знать презирала отца-выскочку, а после казни старшего брата город отвернулся от семьи. Историк Виктор Себестьен: «политика — дело личное, и это было личным». Грандиозный лидер, движимый унижением, плюс жёсткая игра доминирования-добродетели — идеальный рецепт ада.
Равенства добивались доминированием. Когда не хватило зерна, Ленин «увидел во сне» ведьм — кулаков, зажиточных крестьян. Телеграмма 1918 года требовала повесить не меньше 100 кулаков так, чтобы народ видел, и заканчивалась: «Найдите людей потвёрже». Бесклассовая утопия не наступила: к 1920 году чиновников было вдвое больше, чем рабочих. «Не диктатура пролетариата, а диктатура бюрократии».
Писатель Артур Кёстлер вступил в компартию, и дальше правила записывались в голову: особый язык, вкусы вождей, отказ от фактов. Сомнение — саботаж. «Освоив технику, ты больше не тревожился из-за фактов; они сами окрашивались в нужный цвет».
Сталин снова открыл охоту на самых компетентных крестьян: около 1,4 млн выслали, от голода умерли около шести миллионов. Статус давали за подавление сочувствия: «они не люди, они кулаки».
Затем — Большой террор, самый известный случай статусной паранойи. Игра была так затянута, что все говорили одно, и Сталин не знал, где стоит в игре в головах окружающих. Пошла волна доносов. В 1937–1938 годах арестовали полтора миллиона, почти 700 000 расстреляли — в среднем полторы тысячи в день.
Потом Сталин резко отвернулся от сна о равенстве. Вернул звания, погоны, ордена, высмеял «уравниловку», завёл советское шампанское. Социологи насчитали минимум десять классов. К распаду СССР номенклатура составляла около 1,5% населения — примерно как дворянства при царях.
Дело не в Ленине и Сталине и не в русской культуре: те же ужасы возникли в Китае и Камбодже. Ошибку назвал ещё Аристотель: жажду возвыситься создаёт не собственность, а наша природа. «Уравнивать нужно не имущество, а желания людей».
Избавить жизнь от игры невозможно. В ранних десятилетиях СССР видна вся игра в статус: грандиозность лидеров, неизбежность элит, изъян, унижение как оружие, тирания кузенов, вера в любой сон, от которого зависит статус, паранойя вождей, токсичная мораль, сила золотой лихорадки. Утописты говорят о несправедливости, строят новые иерархии и ставят себя наверх. Так делаем мы все. Равенство для людей всегда будет несбыточным сном.
Удовольствие от статуса — приз, которым природа подкупает нас жить в группе. Но мозг убеждает, что мы не игроки, а моральные герои. Сон может толкнуть на жестокость, а может — на игру, которая делает мир лучше. Чтобы играть в правильные игры, автор предлагает семь правил.
Престиж дают добровольно, и подача сильно влияет на то, сколько дадут. Психолог Сьюзан Фиске: встречая человека, мы спрашиваем «каковы его намерения?» и «способен ли он их осуществить?». Автор сводит это в три измерения, по одному на каждый путь к статусу:
Для лидеров важнее теплоты рвение за игру: «наша группа заслуживает больше статуса, и со мной мы его получим». Главное — чтобы страсть не переросла в высокомерие.
Маленькие моменты доминирования даются слишком легко: хмурый взгляд, вздох, жалоба. Они помогают добиться сиюминутного, но понижают наш ранг в чужих глазах. В очереди в аэропорту или разговоре с колл-центром стоит напомнить себе: собеседник может хамить, но это не вызов нашему рангу. Вместо давления — престижный ответ: уважение и признание его усилий. Своего можно и не получить, но все уйдут с лучшим мнением о нас. Со временем это копится в репутацию.
Статус, который мы даём, ничего не стоит и не кончается. Людям, которые чувствуют свой статус, легче принять наше влияние. Прося об одолжении или ставя задачу, избегайте даже тонких признаков давления: пусть человек сам придёт к решению. Иначе у него отняли возможность гордиться поступком. На Западе работает напоминание о свободе. Незнакомца просили дать денег на автобус. Когда добавляли «вы вольны согласиться или отказаться», согласие росло с 16% до 40%. Кто уступил давлению — отдал статус. Кто решил сам — добродетелен.
Главная опасность — тирания. Она соблазняет тем, во что мы уже верим, и её доводы морально убедительны. Распознать тиранию можно по тому, за что в игре дают статус. Проверочные вопросы:
Если да — это, вероятно, тирания. Она не левая и не правая, а человеческая.
Лучшая защита — играть во много игр. Кто вложил всю идентичность в одну игру, обязан верить в её сон, каким бы бредовым он ни был. Если игра рухнет или его выгонят, распадётся само «я». Люди со «сложной», множественной самоидентичностью счастливее, здоровее и устойчивее. Но престиж требует времени и упорства в одном деле. Поэтому жизнь стоит выстроить как иерархию игр: верхняя получает больше сил и даёт больше смысла.
Самый лёгкий статус — добродетель: достаточно судить людей. Чужое понижение поднимает нас хотя бы в голове. Но этот статус дорого обходится другим. Сузить моральную сферу — значит спросить себя, сколько времени вы тратите на то, чтобы судить других, и сколько дешёвого порченого статуса за это получаете. И перенести внимание на своё поведение, а не чужое. Перестать мимоходом осуждать далёких игроков в других снах.
Моральные «факты» существуют только в умах. Если считать их материальными, чужая моральная реальность становится ложью, а её носители — злодеями. Спрашивать, «хорошие» или «плохие» иммиграция, неолиберализм или религия, бессмысленно: ответ зависит от того, в какую игру ты играешь. Сложные явления — это компромиссы (trade-offs): набор плюсов и минусов, которые по-разному бьют по разным играм.
Мышление компромиссов значит:
Сны Новых левых и Новых правых одновременно истинны и ложны. Иммиграция не «хорошая» и не «плохая» — это сделка, которая по-разному затрагивает разных людей.
Неолиберальный мир делает нас перфекционистами: устраивает только идеал. Есть другой путь. Статус успеха можно заработать «мелкими актами неконформизма, которые не нарушают базовых стандартов группы, но привлекают внимание». Пока вы полезны и не нарушаете священных правил, вы можете подняться, а оригинального игрока соперникам труднее догнать. Часто лучшая стратегия — не быть идеальным, а быть другим.
Статус мы колдуем из символов: почтение, деньги, должности. Выйти из игры нельзя, но мудрость даёт само знание о ней. Как оно помогает автору:
До вершины не доходит никто: ни звёзды, ни президенты. Жизнь — не история, а игра без конца. Искать стоит не окончательной победы, а скромного прогресса в правильном направлении. Смысл жизни не в том, чтобы выиграть, а в том, чтобы играть.
Британский журналист Уилл Сторр собрал исследования психологов, антропологов, социологов и историков вокруг одного вопроса: что на самом деле движет людьми. Его ответ — статус. Книга объясняет, почему нас так ранит неуважение, откуда берутся секты, травля в соцсетях, охота на ведьм и геноцид, почему богатство не делает счастливым и как устроены культурные войны. Для всех, кто хочет понимать людей: руководителей, маркетологов, психологов, родителей и тех, кого удивляет, почему умные люди верят в безумное.
Мы переживаем жизнь как историю, где мы герои на пути к счастливому финалу. На деле жизнь — игра без конца. Мы племенной вид, и эволюция вшила в нас две тяги: связь (быть принятыми в группу) и ранг (подняться внутри неё). Статус — не тщеславие, а ресурс: от него зависят здоровье, настроение и даже продолжительность жизни.
Мы играем сразу в десятки игр: на работе, в семье, в политике, в хобби, в соцсетях. Становимся теми играми, в которые играем. Каждая игра рассказывает своим игрокам «сон»: мы правы и хороши, чужие — нет. Способов получить статус три: доминирование (сила и страх), добродетель (быть хорошим и послушным) и успех (быть компетентным и полезным). Игры добродетели и успеха построили цивилизацию. Когда игра чувствует угрозу, она затягивается и скатывается в тиранию. Понимая правила, можно играть умнее: не верить слепо своему сну, играть в несколько игр сразу и искать не окончательной победы, а движения вперёд.
Жизнь — игра. Без этого человеческий мир не понять. Каждый играет в игру со скрытыми правилами, которые встроены в нас и молча управляют мыслями, убеждениями и поступками. Не играть нельзя.
Причина — эволюция. Мы племенной вид: выживание всегда зависело от того, примет ли нас группа. Поэтому у нас сильные эмоции связи: радость принятия и мука отвержения. Но внутри группы мы не хотим сидеть внизу — хотим подняться. Когда группа нас одобряет, мы счастливы и жизнь кажется осмысленной. Миллионы лет чем выше был статус относительно окружающих, тем больше шансов выжить и оставить потомство: лучшие партнёры, больше еды, безопасность. Сегодня так же. Поэтому нас тянет к связи и рангу — быть принятым в группу и получить в ней статус.
Игру находишь везде, от Папуа — Новой Гвинеи до Токио и Манхэттена. Мы играем в политические, религиозные, корпоративные, спортивные, сектантские, модные, благотворительные, расовые, гендерные, националистические игры, в игры хобби и соцсетей. Внутри группы боремся за личный статус, а группы соревнуются между собой. Выигрывает наша игра — выигрываем мы. Игры формируют идентичность. Мы становимся теми играми, в которые играем.
Жажда ранга и страх его потерять искажают мышление и не дают устойчивого счастья. Мы бываем мелочными, злыми, агрессивными, самовлюблёнными. Играем за статус в каждом разговоре, в работе, любви, семье, в каждом посте, одеждой, речью, убеждениями, историей о прошлом и планами на будущее. Эмоции комментируют каждый шаг: ужас при малейшем падении, восторг при взлёте. Жизнь — не путь к цели, а игра без конца. Это худшее в нас.
Но и лучшее. Игра заставляет быть лучшим охотником, строителем, технологом, лидером, создателем богатства — и от этого выигрывают миллионы. Ещё мы стремимся к добродетели: спасать, вытаскивать людей из бедности, делать вакцины для тех, кто родится после нас. Инстинкт награждать за добродетель даёт смелость и альтруизм, за компетентность — инновации и цивилизацию.
Нами движут и власть, секс, богатство, желание изменить мир. Но всего этого лучше всего добиваться через статус. Хочешь править миром, спасти его или купить — добивайся статуса. Психолог Брайан Бойд: все мы «неустанно, пусть неосознанно» стараемся поднять своё положение и так же оцениваем других по их положению.
Книга написана во времена ярости и страха на Западе. После финансового кризиса, смартфонов и соцсетей правые качнулись к Брекзиту и Трампу, левые — к политике идентичности с новым словарём оскорблений (gammon, cis, Karen, TERF, mansplainer и т. д.). Ссорились семьи, толпа травила «неправильно думающих», корпорации заговорили о политике.
Одна из причин — мы играем в жизнь как в игру, а переживаем её как историю. Мозг постоянно меряет, где мы относительно других, и раскладывает людей и группы по иерархиям — почти всё в подсознании. А сознанию он подаёт искажённые, упрощённые, выгодные нам рассказы: почему «они» выше или ниже нас. Сложная правда превращается в мультяшную битву добра со злом. Эти рассказы мотивируют, но это самообман. Из него спесь, ненависть, лицемерие — и даже убийства.
Книга — расследование скрытого устройства жизни на материале психологии, антропологии, социологии, экономики и истории. В маршруте — СССР, Нигер, микронезийский остров с гигантским ямсом, нацистская Германия, британская промышленная революция, «сатанинская паника» в США 1980-х, головы конспирологов, сектантов, убийц-женоненавистников, участников травли и расистов. Автор даёт новое определение тирании — что бывает, когда игры портятся, — и описывает три формы игры: доминирование, добродетель, успех. В конце — практические советы. Сознательный опыт устроен как история; эта книга — про подсознательную игру под ней.
9 апреля 1980 года в Бреконе (Уэльс) 14-летний Бен, сбежавший из детского дома, ударил ножкой стула по голове 11-летнего друга Брайана. Перед этим он случайно выдал ему свой секрет и был уверен: если это всплывёт, общество его отвергнет, он станет ничтожеством. «Мыслей не было. Через секунду я бил его, потому что знал, что уничтожил себя». Бен сам позвонил в 999. Брайан умер через три дня. Бена, ещё в школьной форме, приговорили к бессрочному заключению. «Моя жизнь началась тогда», — говорит он.
В тюрьме он был никем — детоубийцей, последним из последних. После обыска, где охрана свалила его вещи на пол, он отказался убирать и попал в одиночку. Пытался бежать, 43 дня морил себя голодом. В условно-досрочном ему отказывали через 10, 12, 15, 20 и 25 лет.
В 2007 году он влюбился в Алекс, приглашённую учительницу. К 2010 году Бен сидел 30 лет — втрое дольше минимального срока — и перед каждым шансом на свободу давал тюрьме новый повод отказать. Алекс рисовала ему домик в деревне, камин, кошку. Надо было просто вести себя хорошо. Однажды он сказал: «Я хочу остаться».
Что делает мозг, если у человека отняли всё уважение? Строит типично человеческую жизнь. Бен начал учиться: получил степень по политике и истории, магистерскую по миру и примирению, начал PhD по криминологии, стал генсеком Ассоциации заключённых. «Меня знали как подрывника, политическое животное, тюремного юриста». Стал веганом — «чтобы быть занозой в заднице».
Он играл в игру «сопротивление злоупотреблениям власти» и стал мастером: помогал заключённым бороться с системой, месяцами загружал охрану апелляциями по мелочам. Комиссия по освобождению назвала его «полноправным членом команды трудных». «В тюрьме он был кем-то», — говорит Алекс. «Я знал, что на воле превращусь из средней рыбы в маленьком пруду в очередного бывшего зэка», — говорит Бен.
Алекс уговорила его вести блог. PrisonerBen стартовал 31 августа 2009 года, набрал больше 20 000 читателей и в 2011 году попал в номинацию Премии Оруэлла. Бен передумал и 23 августа 2012 года, в 47 лет, вышел. Сотрудник тюрьмы предупредил: «Ты потеряешь тот статус, что у тебя здесь есть».
Так и вышло. «Две недели я сидел на полу и раскачивался. В тюрьме я знал, кто я и кем хочу быть. Теперь я потерян. Я схлопываюсь». Но что причина — падение статуса, Бен отрицал.
Мало кто скажет: «Я делаю это ради статуса». Это ломает героическую историю о себе. Признаться в тяге к рангу — рискнуть тем, что о тебе подумают хуже, то есть потерять ранг. Даже себе признаться — уже почувствовать себя меньше. Зато у соперников мы тягу к статусу видим и используем как оскорбление — что само по себе ход в игре.
Статус — не то же, что быть любимым или принятым: это про связь. Статус — когда люди уступают нам, уважают, восхищаются, хвалят или позволяют на них влиять. Для этого не нужен гол на чемпионате мира: касание статуса чувствуешь много раз за один разговор или во взгляде прохожего.
Связь статуса с благополучием находят везде. Исследование 60 000+ человек в 123 странах: благополучие «стабильно зависело от того, насколько люди чувствовали уважение других», а обретение или потеря статуса — сильнейший предиктор долгих позитивных и негативных чувств. Большой обзор литературы: важность статуса не зависит от культуры, пола, возраста и личности — «желание статуса действительно фундаментально».
Урок Бена: можно выжить, когда отнято всё, и даже расцвести. Он подключился к группе похожих людей и играл в игру, где цель — статус. Стал полезен товарищам, ему уступали и им восхищались. А на воле рухнул. Когда свобода — это изгнание из смысла, который ты строил всю жизнь, свобода — ад.
Нам говорят: верь в себя и старайся — сможешь всё. Но за дверью нет прямой тропы к счастью. Все играют в игру со скрытыми правилами, ловушками и срезками, и почти никто не видит её устройства.
Оседлыми общинами люди живут около 500 поколений, кочевыми группами охотников-собирателей жили не меньше 100 000 поколений. Мозг настроен на ту жизнь: мы племенные, ищем союза с другими, а внутри группы — одобрения. Психолог Дэвид Басс: в досовременных обществах «социальный статус — универсальный признак контроля над ресурсами» — еда, территория, лечение, партнёры, возможности для детей. Анализ 186 досовременных обществ: мужчины с более высоким статусом «неизменно были богаче, имели больше жён и лучше кормили детей».
Сегодня групп много: работа, сеть, спорт, волонтёрство, клуб, дом. Минимальное условие игры — связь. Прежде чем получить статус, надо, чтобы тебя приняли в игроки.
Но одной связи мало. Быть приятным, но бесполезным нам мало. Психолог Роберт Хоган: люди стремятся «get along and get ahead» — ладить и продвигаться. То есть быть принятым в игру и хорошо в ней играть.
Эпидемиолог Майкл Мармот десятилетиями изучал британских госслужащих — самую тонко стратифицированную часть стратифицированного общества, где нет ни очень бедных, ни очень богатых. Высота ранга предсказывала здоровье и смертность. И дело не в образе жизни богатых: эффект, названный «синдромом статуса», независим. Богатый курильщик на ступень ниже вершины заболевал чаще, чем курильщик на ступень выше. Работники внизу иерархии в 40–64 года умирали вчетверо чаще администраторов наверху. Эффект есть на каждой ступени: даже «вторые сверху» умирают чаще первых. Подтверждено у мужчин и женщин.
У обезьян так же. Их кормили жирной едой до атеросклеротических бляшек. Чем выше обезьяна в иерархии, тем реже болела. Когда учёные меняли иерархию, риск менялся вместе с новым статусом: степень атеросклероза определяла новая позиция, а не исходная.
Объяснение даёт социальная геномика. Когда мы проигрываем, тело готовится к нападению: растёт воспаление (для заживления ран) и слабеет противовирусная защита. Долгое воспаление повышает риск нейродегенеративных болезней, бляшек в артериях и рака. Стив Коул: низкий статус связан с усилением провоспалительных генов и ослаблением противовирусных — «проигрыш в крысиных бегах меняет то, как клетки готовятся к завтра».
Ощущение низкого ранга стабильно связано с депрессией. Часть психологов считает: в депрессии мы мысленно выходим из соревнования за статус — прячемся с радаров сильных и экономим силы. В «дальнем углу пещеры» внутренний голос обращается против нас — это самоподчинение: мы убеждаем себя, что наше место внизу.
Недостаток статуса — известный общий фактор самоубийств, и опаснее всего резкое падение. Социолог Джейсон Мэннинг: «чем больше и быстрее нисходящая мобильность, тем вероятнее самоубийство». Это может быть потеря денег, работы, репутации — или просто отставание, когда другие ушли вперёд: «подталкивает не только падение, но и отставание».
Статус — не приятность вроде чистых простыней. Это питательное вещество, которое добывается в успешной игре жизни. Для мозга он реален, как кислород или вода. Теряя его, мы ломаемся.
Мы чувствуем себя не игроками, а героями историй: я в центре вселенной, цели — сюжеты, впереди счастливый финал. Это иллюзия мозга.
Кажется, что мы смотрим из головы наружу. На деле органы чувств превращают мир в электрические импульсы, а мозг собирает из них картинку внутри черепа. Нейробиолог Дэвид Иглмен: нормальное восприятие не отличается от галлюцинаций, кроме того что привязано к внешним сигналам. Реальный мир беззвучен и бесцветен: звуки, цвета, запахи есть только в голове. И замечаем мы ничтожную долю — глаз ловит меньше одной десятитриллионной спектра света.
Затем мозг создаёт «я» и сюжет. Нейробиолог Майкл Газзанига называет рассказчика «модулем-интерпретатором»: он связывает восприятия, воспоминания и поступки в цельную историю, которая «может быть совершенно неверной». Всё, что не вписывается, интерпретатор отрицает и рационализирует.
Здоровый мозг делает хозяина героем: перекраивает воспоминания, оправдывает поступки. Томас Гилович: мы склонны к выгодным убеждениям о себе и утешительным о мире. Самое сильное оружие — моральное искажение:
Культура — миллиарды мозгов-рассказчиков — наполняет религии, романы, новости и идеологии историями о героях и злодеях. Мы все живём во сне разума.
Основная работа мозга идёт в подсознании, которое сформировал естественный отбор. Нейробиолог Крис Фрит: мозг «представляет мир как пространство наград». Мы ценим связь и статус. Но табло с очками в жизни нет. Ранг приходится угадывать по символам статуса: часы Cartier стоят столько-то статуса, Casio — столько-то. Для этого у подсознания есть «система распознавания статуса».
Она крайне чувствительна и делает символом что угодно:
Признаки доминирования или подчинения на лице мозг ловит за 43 миллисекунды, зрительный контакт считает постоянно и «с числовой точностью». Высокостатусные чаще и громче говорят, выразительнее лицом, чаще успешно перебивают, стоят ближе, меньше трогают себя, держат открытые позы, чаще говорят «эм» и «а», звучат ровнее (часть признаков зависит от культуры). По вырезанным на белый фон фото 96 пар коллег люди «чрезвычайно точно» угадывали, кто выше.
Говоря, мы издаём неслышимый гул около 500 Гц. В разговоре самый статусный задаёт уровень, остальные подстраиваются. Ларри Кинг подстраивал свой гул под Элизабет Тейлор, а Дэн Куэйл — под Кинга.
Около трёх четвертей ссор детей 18–30 месяцев — из-за вещей, а если детей двое, то 90%. Психолог Брюс Худ: владение — способ установить место в иерархии детской. Пол Блум: неравенство расстраивает детей, только когда меньше получают они. Пятилетки часто отказываются от «по два жетона всем» ради одного жетона себе, если другим ничего. Относительное преимущество перевешивает и справедливость, и абсолютную выгоду.
Власть: в отличие от статуса, желание власти не фундаментально, слабо предсказывает благополучие и утоляется. Социолог Сесилия Риджуэй: получив умеренную власть, большинство теряет интерес к большей — «со статусом не так».
Деньги: статус — исходная валюта.
Нейробиолог Софи Скотт: у восприятия «нет нулевой точки», всё относительно. Поэтому система распознавания статуса работает в режиме соревнования: системы награды сильнее всего откликаются на относительную награду, а не абсолютную.
Для стран вопрос спорный. По логике игры, если богатеют все, лишние деньги статуса не дают. Часть данных показывает связь роста дохода и счастья, но, по словам Кристофера Бойса, очень слабую и не причинную. Оксфордский центр исследований благополучия: в бедных странах рост уровня жизни поднимает счастье, в богатых — почти нет. В 1965–1990 годах экономика США росла на 1,7% в год, Японии — на 4,1%; счастье в обеих почти не сдвинулось.
Символом может стать что угодно. В 1948 году антрополог Уильям Баском описал игру на острове Понпеи (Микронезия). Быстрый путь наверх — принести на пир вождя огромный ямс (много мелких не считается). Владельца самого большого объявляли «Номер один». Каждый мужчина выращивал около 50 ямсов в год только для пиров, тайно, на дальних участках, вставая в два часа ночи. Ямс мог расти 10 лет, достигать больше 4 метров, весить больше 90 кг и требовать 12 носильщиков. Вокруг вырос этикет: смотреть на чужой ямс стыдно, победитель не хвастается и не смеётся над проигравшими — вдруг в следующий раз они принесут больше. А бросивший вызов, но не принёсший ямс крупнее, опозорен.
В 1950-х автопроизводители убедили американцев, что длинная машина — символ статуса. Dodge: «Надо быть богачом, чтобы владеть такой большой машиной!» Ford хвалил фонари, которые «дают понять тем, кто сзади, что вы впереди». Машины удлинялись, забивали города, счётчики парковки пришлось расставлять реже. Мэр Нью-Йорка Роберт Вагнер отказался покупать «Кадиллаки», пока их не укоротят, а его же контролёр возразил: высшим чиновникам они нужны «ради достоинства должности».
Система не выключается. Мы играем даже в игры на 48 секунд в лифте отеля: кто гость, а кто сотрудник, кто едет на верхние этажи, у кого чемодан наряднее. Такие игры возникают везде, где есть общий набор символов: пляж, клуб, очередь на автобус, ужин с друзьями.
Антрополог Роберт Пол: люди, которые делят символы и встраивают их в свою идентичность, воспринимают друг друга как «родню». Так мы становимся племенем, культурой, народом — видим один сон, узнаём одни символы, играем в одну игру и становимся источником статуса друг для друга. Наша игра в статус — это место. Наша нейронная территория и наш мир.
Фрит: «Наше восприятие мира — фантазия, которая сталкивается с реальностью». На объективной основе — планета, воздух, небо — мы строим воображаемые игры. Группа договаривается, какие символы значат статус — деньги, власть, самосвал в детском саду, логотип, пресс кубиками, научная премия, ямс, — и добивается их. Сон разума придаёт им такую ценность, что за них дерутся и умирают. Игры — акт общего воображения тех, с кем мы решили играть: нашего племени, нашего народа.
Но если бы все просто хватали призы, цивилизация бы не работала. В «Монополии» нельзя просто схватить отель — есть правила. В игре в статус тоже. Правил не счесть, и мы их почти не замечаем: ведём себя, как научились, и даём или отнимаем статус по тому, как их соблюдают. Антрополог Роберт Пол: правила приходят по «двум отдельным каналам наследования».
Первый набор заложили предки, жившие кочевыми племенами миллионы лет, — тогда и эволюционировал мозг. Мы до сих пор запрограммированы на игры охотников-собирателей. Их цель — держать племя в мире и работе, ведь люди бывают жадными, лживыми и агрессивными. Игра поощряла просоциальность: чем больше ставишь интересы племени выше своих, тем больше статуса.
Исследование 60 досовременных обществ нашло семь правил, которые считают универсальными:
Это наша общая человечность. Поселите в одном нью-йоркском номере эритрейскую каскадёршу, инуитского шамана и словацкого шахматиста — они смогут сотрудничать, а потом, скорее всего, выстроят неустойчивую иерархию. Игра возникает сама.
Второй набор — от недавних предков, он закодирован в культуре. Мы замечаем его, только когда кто-то нарушает правила. Антрополог Кейт Фокс описала правила английского паба:
Правила сильно различаются по миру, и мозг подстраивается под местные. На Западе статус — личное дело. Люди хотят выделяться и считают себя выше среднего почти во всём — от здоровых привычек до вождения. 86% австралийцев оценили свою работу «выше среднего», 96% американцев назвали себя «особенными». В Японии и Китае игры коллективнее: статус — дело группы, его получают за скромность, конформизм и самопожертвование. Звучит достойно, пока не подумаешь о правах личности.
Отсюда культурный шок: поведение, которое дома приносит статус, в чужой стране не работает. Прямолинейный амбициозный западный человек в Азии может казаться незрелым и невоспитанным. Там ключевое понятие — «лицо». Социолог Дэвид Яу Фай Хо описал три способа его потерять: не оправдать ожиданий, связанных со своим статусом; получить меньше уважения, чем заслуживает твоё лицо; когда члены твоей группы (семья, подчинённые) не справляются с ролями. Если в Азии выделить сотрудника похвалой, команда может потерять лицо, а похваленный — устыдиться и нарочно работать хуже, чтобы вернуть гармонию.
Это видно по книгам об этикете. 1486 год, Джулиана Бернерс: для соколиной охоты йомену положен ястреб-тетеревятник, даме — дербник, графу — сапсан, принцу — сокол, королю — кречет, императору — орёл. 1558 год, Джованни делла Каза: деля постель с незнакомцем, некрасиво совать ему под нос найденную в простыне гадость со словами «хотел бы я знать, как это воняет». Старинная китайская «Книга этикета для женщин и девушек»: при свёкре не показывай ни радости, ни печали, не иди за ним и не стой перед ним, спеши исполнить приказ; когда свекровь сидит — стой. Эти правила казались людям такими же реальными, как нам наши. Знать их — показывать, что ты выше.
В два года у нас около 100 триллионов связей между нейронами — вдвое больше, чем у взрослого: мозг готов к любой среде. Малыши лучше взрослых различают лица других рас и слышат тона чужих языков. Потом мозг подстраивается под среду, отсекая до 100 000 связей в секунду. Мы становимся игроками своего времени и места.
Учителя и родители вдавливают правила наказаниями и похвалой. Появляется совесть — со стыдом, виной, сожалением и гордостью. Антрополог Кристофер Бём называет её «социальным зеркалом», по которому мы следим за угрозами репутации и своим прогрессом. Мы даём статус тем, кто играет хорошо по нашим усвоенным правилам, и отнимаем у тех, кто плохо. Игра теперь и внутри нас, и снаружи — в мире смысла, который мы строим с похожими людьми.
Некоторые пытаются избавиться от погони за статусом медитацией. Исследование около 3700 человек, медитировавших именно ради ослабления эго и потребности в одобрении, нашло у них высокое «духовное превосходство»: «я лучше других чувствую своё тело», «мир стал бы лучше, если бы у других были мои прозрения». Руководитель исследования Роос Вонк: это «прямая противоположность просветлению».
Единственный способ выйти — закрыться в пустой комнате. В Японии больше полумиллиона взрослых — хикикомори — годами не выходят из комнаты. Социолог Теппэй Сэкимидзу: они «неспособны следовать правилам общества»; связь и статус для них слишком трудны. Некоторые умирают в одиночестве. Выбор у каждого такой: хикикомори или игра.
Статус дают и возраст (у бассейна выигрывает молодость, в поезде — старость), и красота: к привлекательным относятся лучше «даже те, кто их знает». Но основная часть жизни — три вида игр:
Чистых игр почти нет, есть смеси с преобладающим вкусом. В уличной драке есть правила добродетели (не бить в пах) и нужна сноровка. Apple играет в успех, когда изобретает, в добродетель — когда рекламирует ценности, в доминирование — когда судится за патенты. У боксёров и шефов мишленовских кухонь все три вида примерно поровну. С людьми так же: три архетипа — Иди Амин, мать Тереза, Эйнштейн, — но в каждом есть все три, и мы пользуемся любой стратегией.
Больше 2,5 млн лет назад предки были агрессивными пралюдьми размером с шимпанзе, с толстыми костями, мощными челюстями и вдвое большей силой, чем сейчас. Так играют многие животные: куры выклёвывают порядок клевания, раки рвут друг другу конечности. Были и союзы, как у шимпанзе, но, по словам антрополога Ричарда Рэнгема, господствовала реактивная агрессия. Драки один на один, судя по «массивным лицам», шли как минимум до среднего плейстоцена — примерно 770–126 тысяч лет назад.
Почему мы ушли от кулаков, спорно. Одна версия: угроза хищников сбила нас в группы, соперников стало больше, и мужчины перешли к парным союзам — мясо и защита в обмен на предпочтительный доступ к самке. Семьи расширились, браки между семьями сплели кланы, а жизнь рядом позволила передавать правила и символы поколениям. Биолог Эдвард Уилсон добавляет стоянки — человеческие «гнёзда», возможно, около миллиона лет назад. Все животные с такой кооперацией растят детей в гнезде и несут туда добычу. Гнездо — это разделение труда, дележ, совместная оборона и набеги.
В такой жизни грубая сила альфа-самцов мешала. Сверхжестоких изгоняли или казнили, статус получали мирные и социально умные. Менялись гормоны, химия мозга, скелет. Иерархии остались — по Бассу, ресурсы «свободно текли наверх и медленно просачивались вниз». Мужчинам, возможно как наследие прошлого, автоматически давали статус выше — с тяжёлыми последствиями для женщин до сих пор. Появились деления по специализации.
Главным стало не насколько ты жесток, а что о тебе думают. Статус на основе престижа дают за полезность группе, и путей два.
Успех — знания и навыки: рассказывать истории, предсказывать, хорошо охотиться, колдовать, делать орудия, находить мёд. Индейцы куна (Панама) ведут пожизненный счёт убитых тапиров. Лучших охотников на черепах у народа мериам (Торресов пролив) уважают старейшины, их мнение сильнее в спорах.
Добродетель — служить группе: забота об общем благе, преданность, защита правил, смелость, щедрость. Охотники хадза (Танзания), которые широко делятся мясом, получают престиж, союзников, почтение и успех у женщин. Люди соревнуются в альтруизме. И сегодня жертвователи получают «резкий рост престижа».
Игры престижа символические: играют не телом, а репутацией — версией тебя в чужих головах. Мозгу пришлось научиться хранить подробные образы всех знакомых. Нужна была и речь: главная теория — речь развилась ради сплетен. Хорошие отзывы дают престиж, плохие — падение и наказание. Сплетни и сами дают статус: важно, с кем сплетничаешь, и сплетник показывает знание правил и верность им. Дети начинают сплетничать почти сразу, как заговорят.
Правила хранились ещё в мифах, ритуалах, одежде. Мы их усваивали и получали совесть — воображаемое племя внутри. Не поделился мясом, ошибся в ритуале — по словам биолога Джозефа Хенрика, это «ущерб репутации, худшие брачные шансы, изгнание, а в крайнем случае казнь». Отбор сделал нас послушными и стыдящимися нарушений.
Мы начали рисовать, играть музыку, носить украшения, выменивать ценные вещи. Статуэтке человека-льва из Германии 40 000 лет, на неё нужно было больше 400 часов работы мастера. На Украине нашли четыре постройки из костей мамонта старше 20 000 лет (черепа по 100 кг и больше) с янтарём и раковинами, принесёнными за 500+ км.
Внутри группы мы стали крайне терпимыми: физическая агрессия у людей случается менее чем в 1% случаев от частоты у шимпанзе и бонобо, а стаи шимпанзе в «несколько сотен — тысячу раз» агрессивнее самых жестоких человеческих обществ. Престиж есть и у животных (старая слониха ведёт стадо к воде), но никто не зашёл так далеко. Престиж — взятка за полезность племени, секрет нашей кооперации. Антрополог Джером Барков: без символического престижа сложные общества вряд ли бы возникли.
Потерю репутации бывает невозможно пережить. У народа лепча в Гималаях это самая частая причина самоубийств. В Гане 32-летний мужчина выпил пестицид, когда односельчане застали его с овцей. Опрос американцев: 53% предпочли бы мгновенную смерть репутации растлителя детей, 70% — ампутацию ведущей руки татуировке свастики на лице, 40% — год тюрьмы репутации преступника.
В голове каждого игрока наша репутация своя — перезаписанная его оценками: морален ли, полезен ли, как выглядит, кем работает, вызывает любовь или отвращение. Мы играем этим искажённым аватаром, а не собой. Никто нас по-настоящему не знает.
Когда человек показывает ценность для игры — добродетелью или успехом, — другие подсознательно видят в нём шанс подняться и хотят учиться у него, быть рядом. В оплату они дают символический статус: смотрят в глаза, уступают в разговоре, сутулятся, улыбаются (у обезьян это «гримаса страха»), приносят еду и подарки, идут позади, открывают двери, сажают на почётное место, называют по титулу. Престижному это приятно, но часто это стратегия.
Люди копируют престижных слепо: одежду, еду, речь, книги, убеждения, манеры. Обезьяны тоже копируют статусных, но иначе. Когда престижный достаёт лакомство палкой, шимпанзе повторяют только нужные шаги, а дети — все, включая бессмысленные. На этом, как считают, держится вера — от религий до корпораций: копировать статусных кажется правильным без всякой логики. Так индийские дети привыкают к острой еде: подражать так желанно, что мозг перетолковывает боль в удовольствие.
Выбираем мы бессознательно. По Хенрику, уже к году младенцы понимают, кто что знает, и туда направляют внимание. Мозг ищет четыре сигнала:
Программа «копировать — льстить — подчиняться» меняет поведение. Цинга с 1500 по 1800 год убила около двух миллионов моряков. В 1769 году Джеймс Кук взял в Южные моря 7860 фунтов квашеной капусты — экспериментального средства — и велел подавать её только офицерам. «Как только они видят, что начальство ценит вещь, она становится лучшей на свете», — записал он. Матросы стали просить капусту, пришлось ввести норму. От цинги в экспедиции не умер никто.
Британия славилась ужасной едой. В 1970–80-х лучшими шефами там были французы (в 1950-х оливковое масло продавали в аптеках как средство от ушной серы), а телеповара были уютными, но не статусными. В январе 1987 года Марко Пьер Уайт, повар из рабочей семьи из Лидса, возглавил кухню Harvey's в Лондоне. Первую звезду Мишлен получил в течение года, вторую — на следующий, в 25 лет стал знаменит. Талантливый, красивый, опасный, выгонял гостей из зала. В 1988 году вышел сериал о нём, в 1990-м — фотокнига White Heat: Уайт как рок-звезда, с голым торсом, сигаретой и тесаком. Энтони Бурден: «Появилась жизнь до Марко и после».
Уайт стал самым молодым шефом с тремя звёздами Мишлен. Хорошая еда стала символом статуса, а работа повара — престижной. Поднимаясь, Уайт жадно учился — его учитель Пьер Кофман: «Марко пришёл украсть мои рецепты, но он один из лучших, кто у меня работал». Став звездой, он вырастил других: у него работал молодой Гордон Рамзи — «хочет поймать рыбы больше, чем Марко, и рыбу крупнее». Рамзи получил 16 звёзд и воспитал элиту следующего поколения: Клэр Смит, Анджелу Хартнетт, Маркуса Уоринга, Джейсона Атертона и других.
Награды, слава, красота, сериал, книга — сигналы престижа. Они запустили поколение, и хорошая еда разошлась по фермам, магазинам, супермаркетам, ТВ и соцсетям. Помогли и другие факторы, прежде всего здоровая экономика, но вклад Уайта огромен. Так часто движется культура: мы копируем престижных, надеясь сами стать престижными.
Если нас копируют те, кого мы считаем ниже, мы бросаем то, что давало статус. Когда клетку Burberry подхватили футбольные фанаты и звёзды из рабочего класса — на бикини, зонтах, колясках, — бренд отозвал лицензии, чтобы не потерять богатых клиентов. Афроамериканцы обычно бросают одежду и сленг, которые перенимают белые.
Дуэли с эпохи Возрождения были способом «людей рода и качества» решать споры. Погибли сотни тысяч, часто из-за мелочей: в Париже убили человека, назвавшего квартиру соперника «безвкусной»; во Флоренции — обвинившего кузена в «непонимании Данте»; дрались из-за ангорской кошки. Одна из версий, почему в начале 1800-х мода прошла: дуэли переняли низшие сословия — например, помощники торговцев тканями, — и высшие классы от них отказались. Престиж исчез, бросили все.
Суп из акульих плавников — почти безвкусный и бесполезный — был деликатесом императорской элиты, а в новом Китае стал символом статуса на свадьбах и банкетах. Ради него убивали около 73 млн акул в год. Кампания со звёздами вроде баскетболиста Яо Мина и, главное, решение президента убрать блюдо с официальных банкетов сработали: в 2011–2018 годах потребление в Китае упало на 80%.
Игры в статус держатся на линиях влияния и почтения. Поэтому влияние, вероятно, самый надёжный символ статуса. Деньги — нет: у самого статусного монаха мира может быть меньше денег и галстуков Hermès, чем у младшего банкира Уолл-стрит. Влиять может и низкий по рангу — сплетнями, лестью, ложью, — но влияние прямо и предсказуемо следует из статуса. В малых обществах статусные заметнее в обсуждениях и формулируют итоговое решение. В досовременных обществах члены высшего ранга говорили в 15 раз чаще низших и почти в 5 раз чаще тех, кто на ступень ниже.
В доминировании влияние — это власть, в играх престижа его отдают добровольно. Где люди уступают и подстраивают убеждения под тех, кто выше, — там идёт игра. И свой статус мы меряем тем, насколько другие уступают нам в мелочах поведения, позы и тона.
Поэтому отказ от наших идей и вкусов мы принимаем лично. Будь жизнь рациональной, несогласие нас бы не задевало, мы бы даже радовались строгости группы. Но когда попытка влиять проваливается — особенно публично и при более статусных, — мы злимся, зацикливаемся и хотим мести. И часто скатываемся к примитивной игре: статус не зарабатывают полезностью, а хватают доминированием.
2018 год, Тенафли, Нью-Джерси. Полиция останавливает машину с тонированными стёклами, у водителя нет страховки и регистрации. Машину забирают, пассажирка звонит матери. Приезжает Карен Тёрнер, 60 лет. Она требует сказать, за что остановили машину. Полицейские советуют спросить водителя: он стоит в трёх метрах. Тёрнер представляется «другом мэра», показывает визитку, потом золотой значок комиссара Портового управления, «руководящего четырьмя тысячами полицейских». Требует называть её не «мисс», а «комиссар». Сообщает, что она юрист и что пассажиры — аспиранты Йеля и MIT. Не помогает ничего. Полицейский объясняет: дело в её манере. Тёрнер прижимает его к машине, называет «разочарованием», переходит на мат и напоминает про свои три дома в городе.
Видео с регистратора попало в сеть. Через неделю Тёрнер ушла с поста, где она заодно возглавляла комиссию по этике. В заявлении посоветовала полиции поработать над тоном и деэскалацией. Внешне это спор о вопросе. По сути — битва за ранг. Тёрнер играла в игру доминирования и проиграла.
Когда статус оспаривают, включается древний код дочеловеческой эпохи доминирования. Игры престижа сделали нас мягче и мудрее, но зверя не стёрли. Психолог Дэн Макадамс: вера, что статус берут силой и запугиванием, «очень древняя, пугающе интуитивная», и престиж так и не вытеснил её.
Зверь — наше второе «я». Мы переключаемся между режимами по нескольку раз в день, не замечая. У доминирования и престижа разные психологические процессы и нейрохимия, их отбирали разные эволюционные давления. Разное и тело:
Даже дети младше двух лет различают эти стратегии.
Оба типа игроков сильнее влияют на других и оставляют больше потомства. Метаанализ более 30 исследований: доминантность — один из самых надёжных предсказателей того, кто станет лидером, надёжнее добросовестности и интеллекта. Хотя доминантные лидеры хуже: ставят свои интересы выше группы, не просят совета, на критику отвечают «эго-защитной агрессией», присваивают успехи, унижают подчинённых, манипулируют. Престижные — самоироничны и отдают успех команде.
Доминантных мы выбираем, когда игра под угрозой. На время войны испытуемые выбирали лидером силуэты крупных людей с узкими глазами, тонкими губами и сильной челюстью, в мирное время — более узких.
Главное отличие: престиж дают добровольно, доминантный игрок статус забирает. Через страх, агрессию, угрозы, унижение, манипуляцию. Боль бывает не только физической: стыд и отчаяние тоже работают.
Почти половина мужчин и женщин в одном исследовании назвали заботу о статусе и репутации главной причиной своей последней агрессии. Но физические схватки за статус встроены в мужчин. Около 90% убийств в мире совершают мужчины, 70% жертв — тоже мужчины. Типичный убийца безработный, неженатый, малообразованный, моложе 30: его статус хрупок. Главные мотивы убийств — статусные, «ссоры из-за пустяков» (исследователь конфликтов Майк Мартин).
Психиатр Джеймс Гиллиган 30 лет изучал насилие в тюрьмах. Ответ всегда один: «он проявил неуважение ко мне» (или к жене, матери, сестре). Фразу сократили до сленгового «He dis'ed me». Грабители говорили: «Меня никогда так не уважали, как когда я наставил пистолет на чувака».
У женщин поводы те же — у британских 16-летних насилие запускали оскорбления про ум, криминал или сексуальность. Но серьёзное женское насилие редкость. Джонатан Хайдт: мальчики угрожают «сделаю тебе больно», девочки — «разрушу твою репутацию и отношения». Женская агрессия чаще косвенная: бьёт по аватару — изгнанием, насмешками, сплетнями. Это средние различия. В соцсетях женщины чаще унижают женщин за распущенность и внешность, мужчины мужчин — за способности. И прямое доминирование у женщин встречается — пример Тёрнер.
Доминирование включается, когда неясно, кто выше. Тёрнер считала свои регалии очевидным символом превосходства, для полиции она была «просто за рулём». Социолог Роджер Гулд: чем неопределённее, кто кого превосходит, тем вероятнее насилие.
Поводы обычно мелкие: вопрос без ответа, крошечный долг, хамство на дороге. Люди говорят, что дело «в принципе». По Гулду, это значит: другой присвоил доминирующую роль, которой раньше не было. Система распознавания статуса считывает мелочь как «пошёл ты». Мы возвращаем верх агрессией, а потом отрицаем это: виноваты обстоятельства и злодеи с их тоном. Зверь есть в каждом. Мы все Карен Тёрнер.
Эллиот в 11 лет случайно толкнул в лагере популярную девочку. Она обругала и толкнула его при всех. Он почувствовал себя «ничтожной мышкой» и говорил, что это оставило шрам на всю жизнь. Подростком его травили «крутые».
Тед поступил в Гарвард в 16 лет и записался на эксперимент психолога Генри Мюррея, связанного с секретными госструктурами. Эксперимент изучал «влияние психологической травмы на ничего не подозревающих испытуемых». Тед написал откровенную автобиографию, а потом его, подключённого к датчикам, раз в неделю три года унижали, атакуя его историю и принципы. Он назвал это худшим опытом в жизни.
Эд рос с матерью-алкоголичкой, которая унижала его на людях, в 10 лет месяцами запирала спать в подвале и твердила, что студентки её университета к нему не подойдут.
Эд Кемпер убил бабушку, мать и ещё восемь женщин, надругавшись над телами, и стал одним из самых известных серийных убийц США. Эллиот Роджер в 2014 году убил шестерых в Санта-Барбаре и себя. Тед — это Тед Качинский, Унабомбер.
Унижение — противоположность статуса. Оно тоже идёт от других и сильнее, чем выше и многочисленнее судьи. Исследователи называют его «ядерной бомбой эмоций»: оно вызывает тяжёлую депрессию, суицидальные состояния, психоз, ярость, тревогу вплоть до ПТСР. Гиллиган называет его «уничтожением себя»: самые жестокие мужчины, с которыми он работал, один за другим рассказывали о многократных унижениях в детстве. Стыд — частная версия унижения: нас судит воображаемая публика в голове.
Психологи Рэймонд Бергнер и Уолтер Торрес называют четыре условия унижения:
Униженный больше не считается полезным игроком. Связь рвётся, голоса в сообществе нет — даже чтобы оправдаться. Удар по обеим глубинным потребностям сразу: связи и рангу. Вернуть статус можно только в новой игре, часто переехав и перестроив жизнь.
Есть другой путь. Африканская пословица: «Ребёнок, которого не обнимет деревня, сожжёт её, чтобы почувствовать тепло». Отвергнутый возвращается в игру через доминирование, как мстительный бог. Вывод Гиллигана: главная причина большинства насилия — желание заменить стыд и унижение гордостью.
Унижение — не единственная причина, иначе такие убийства были бы обычным делом. Все трое — мужчины, а это резко повышает шанс вернуть статус насилием. У Роджера предполагали аутизм, у Кемпера — параноидную шизофрению (спорно), у Качинского брат видел её признаки. Но большинство людей с такими диагнозами деревни не сжигают.
Все трое атаковали отвергшие их игры:
Острое или хроническое социальное отвержение сыграло важную роль в 87% школьных стрельб 1995–2003 годов.
Последний общий фактор — высота падения. Все умны (у Кемпера IQ 145) и грандиозны. Качинский хотел возглавить мировую революцию, Роджер называл себя «великолепным джентльменом», Кемпер после ареста красовался в наручниках и ждал прессы; есть версия, что признания в каннибализме — статусная ложь. Их потребность в статусе была почти патологической, поэтому унижение било сильнее. Специалист Марит Свиндсет: нарциссиста может унизить малейшее несогласие равного или вышестоящего.
Роберт Ханссен мечтал быть шпионом, купил Walther PPK и открыл счёт в Швейцарии. Отец унижал его всю жизнь, даже взрослым он боялся спуститься к ужину при нём. Ханссен стал ревностным членом элитной Opus Dei, в 1976 году пришёл в ФБР, но престижную контрразведку ему не давали, он сидел в задних комнатах. В 1979-м предложил услуги СССР. Арестовали его в 2001-м: он передал КГБ тысячи секретных документов, часть агентов казнили. Самый разрушительный шпион в истории США. Психиатр назвал главной причиной отношения с отцом.
Семья сговаривается убить того, кто «опозорил» её, нарушив правила игры: отказ от договорного брака, добрачный секс, измена, развод, отказ от веры, иногда изнасилование или украшения. Так в некоторых мусульманских, индуистских и сикхских средах возвращают статус семьи. Жертвы почти всегда женщины, иногда геи. Убийцы — неожиданно часто женщины: в небольшом исследовании Филлис Чеслер (31 случай в Европе и Азии) женщины убивали сами в 39% случаев и соучаствовали в 61%, в Индии — убивали во всех. В общинах такие семьи часто считают героями. Оценка ООН — около 5000 смертей в год — заниженная.
59% мужчин и 45% женщин признаются в фантазиях об убийстве из мести за унижение. Понимать не значит оправдывать: язык вины годится для судов и церквей, но если мораль останавливает мышление, мы хуже видим риски и способы их предотвратить.
После бойни Роджера (6 убитых, 14 раненых) комментаторы от правого Гленна Бека до левого журнала Vice обвинили игру World of Warcraft. Автобиография Роджера на 108 тысяч слов говорит о другом.
Грандиозность видна с первых страниц: отец из «престижной семьи», мать дружит с Лукасом и Спилбергом. До 13 лет жизнь была счастливой. Потом Эллиот понял, что есть иерархия, «крутые дети», а он не крут: ниже и слабее одноклассников, дурацкая причёска, застенчивость, смешанная раса. «Время честной игры закончилось». Раньше крутость давал скейтборд, теперь — успех у девочек. Его травили, он боялся девушек и хотел их одобрения.
Убежищем стала онлайн-игра. В WoW он достиг высшего уровня — «огромное достижение», трое ребят по игре были самым близким подобием друзей. Потом узнал, что они тайком играют без него. «Даже в World of Warcraft я был изгоем». Он стал плакать посреди игры и бросил.
Тут всё переключилось. Злым женоненавистником он был и раньше, таких, увы, много. Хаос начался, когда пропал последний источник связи и статуса: «У меня начались фантазии, что я стану могущественным и запрещу всем секс. Это был главный поворот». Мозг превратил унижение в историю, где он герой. Женщины «олицетворяют всё несправедливое» и выбирают «дегенератов», тормозя человечество. Его «идеальная идеология»: секс запрещён, женщин уничтожить, часть оставить для искусственного оплодотворения. Эти видения он считал доказательством величия: «Я настоящая жертва. Я хороший парень».
Ему было 17. Следующие пять лет он почти не играл, а злоба разгоралась. WoW был единственной игрой в статус, где он чувствовал свою ценность. Скорее всего, она не свела его с ума, а была последним, что удерживало в здравом уме.
World of Warcraft — машина по производству статуса. Роджер построил там жизнь и играл в игры доминирования и успеха. Так устроены все игры для удовольствия: они используют нейронные схемы игры в статус — изначальной и величайшей игры. Спортсмены, шахматисты, участники реалити-шоу соревнуются за статус в воображаемых мирах правил и символов. Одиночные игры вроде кроссвордов идут перед воображаемой публикой в голове.
Для азарта в их правила внесены две поправки:
Повседневные игры открыты: длятся, пока длятся отношения. Место в них не объявлено, а ощущается по символам. Рядовой сотрудник может выдать на совещании отличную идею, получить похвалу и уйти, чувствуя себя первым. Должность — не табло стадиона. Если бы после каждой встречи объявляли рейтинг участников — можно представить, что было бы.
Символические награды от своих. Когда вклад каждого в перетягивании каната скрыт, люди тянут примерно вдвое слабее, чем поодиночке, но выкладываются, когда болеет толпа. Бегуны и велосипедисты тоже лучше выступают при публике.
Малый размер. В каменном веке подгруппы насчитывали 25–30 человек, в основном родню, и делились дальше: по полу, возрасту, специальности (следопыт, лекарь, рассказчик, добытчик мёда). Поэтому мы не соревнуемся со всем миром. Если бы семь миллиардов человек соревновались с Мишель Обамой, случился бы глобальный нервный срыв. Счастье слабо связано с социально-экономическим статусом, а уважение и восхищение в местной группе благополучие предсказывают.
Солдат мотивирует не цель лидера страны, а уважение сослуживцев и азарт доминирования. Бывший офицер Майк Мартин называет бой в Афганистане самым сильным всплеском положительных эмоций в жизни, «высшим командным спортом». Даже у нацистских солдат политические ценности почти не влияли на боевую мотивацию.
Умеренная конкуренция. Солдаты соревнуются не друг с другом, а с врагом. Умеренная конкуренция, по неоднозначным данным, повышает продуктивность. Слишком жёсткая внутренняя конкуренция вредит: игроки перестают награждать друг друга статусом, его не хватает, растут стресс и несчастье, игра может испортиться.
В июне 2001 года журнал Time описал систему rank and yank («оценить и выкинуть») в одной американской компании. Коллеги распределяли сотрудников по слоям: верхние 5% — «превосходные», нижним 15% грозило увольнение. До 25 менеджеров в комнате без окон перемещали людей по рейтингу кликом мыши. Журналист опасался подозрительности и распада командной работы, менеджер защищал: «Надо знать, где ты стоишь». Компания была седьмой крупнейшей в США, на пике стоила 70 млрд долларов.
Через четыре месяца она обанкротилась. Гендиректор Джефф Скиллинг получил 24 года за мошенничество, сговор и инсайдерскую торговлю. Это был Enron, одна из самых коррумпированных корпораций в истории. В сердце гнили была культура беспощадной конкуренции.
Такие правила порождают соперничество. Оно вырастает из конкуренции, но сфокусированнее и яростнее: возникает между сторонами с историей плотных схваток и почти-побед. Против соперника люди чувствуют, что на кону их статус. Соперничество компаний сильнее, когда они в одной области, равны по силам и даже просто рядом географически.
Стив Джобс регулярно встречался с топ-менеджером Microsoft, мужем подруги своей жены, и каждый раз возвращался злым. Однажды тот хвастался, что Microsoft покорит мир планшетами со стилусами. В понедельник Джобс сказал: «Покажем им, как надо», и собрал команду для планшета, которым управляют пальцами. Так появился iPhone, а затем iPad. Экс-топ-менеджер Apple Скотт Форстолл: «Всё началось, потому что Стив ненавидел этого парня».
Для успеха не нужно ни безумное соперничество, ни война за дефицитный статус. Большая часть игры идёт лицом к лицу с коллегами, семьёй, друзьями. Нас держат не призы за первое место, а обычная игра со своими: знаем правила, соблюдаем их, приносим пользу, ждём восхищения и отвечаем тем же. Но власть игр над нами огромна: когда меняются правила, часто меняемся и мы.
Стратегии, которыми мы добываем связь и статус, формируют нас. Мы во многом марионетки своих игр. Это произошло с 3,6 млрд пользователей соцсетей. Соцсети не могут не быть игрой в статус — это жизнь онлайн: игры успеха (селфи, скромное хвастовство), добродетели (гуру осознанности, активисты), доминирования (травля, «отмена»). Но технологи подкрутили правила и символы и сделали игру конкурентной и затягивающей.
Главный волшебник — Би Джей Фогг, основатель Лаборатории убеждающих технологий в Стэнфорде. В 2007 году на его 10-недельном курсе студенты сделали приложения для Facebook, набрали 16 млн пользователей и миллион долларов рекламы. Ещё в 2003 году, до смартфонов, в книге «Убеждающие технологии» он описал студентку с устройством меньше колоды карт, без которого она «немного теряется». Отличие такого устройства от прежних медиа — интерактивность: оно подстраивается под ситуацию и в нужный момент предлагает, поощряет, награждает. Инструменты «микроубеждения» — уведомления, значки, символы статуса.
Модель поведения Фогга. Человек действует, когда в одном моменте сходятся:
Пример — ранний LinkedIn с иконкой размера сети: чем больше, тем выше статус. Хотим статуса (мотивация), иконка будит желание (триггер), добавить контакты легко (способность). Фогг: пользы от LinkedIn тогда не было никакой, но иконка давила на желание «не выглядеть неудачником».
Главная находка Фогга: подкрепление после нужного поведения должно быть непостоянным. «Подкрепление эффективнее всего, когда непредсказуемо. Пример — игровые автоматы: случайный выигрыш делает поведение притягательным, даже вызывающим зависимость» (2003).
Чего не хватает теории, по мнению автора: технологи не понимают, на что играют пользователи. Соцсети — слот-машина статуса. Каждый пост оценивают, и мы не знаем, что получим: поднимемся или опустимся. Изменчивость приза создаёт навязчивость.
Сам вход в ленту — триггер: видя, как статус получают другие, спешим урвать свой. Успешные копят символы: подписчиков, знаменитых фолловеров, синюю галочку. Единицы богатеют. В 2020 году Леле Понс (41 млн подписчиков) брала, по сообщениям, 142 800 долларов за рекламный пост в Instagram, Зак Кинг (23 млн) — 81 100. Топ-ютуберы, по данным Washington Post, получают 2–5 млн долларов в год с одного YouTube. Но и обычный человек, вложив время, может дать аватару больше статуса, чем имеет офлайн. Тогда платформа становится хранилищем статуса, бросить которое мучительно, и рычаг приходится дёргать снова и снова.
Фогг с 2003 года предупреждал об этике, но это похоже на раздачу муравьёв муравьедам с просьбой их не есть. Бывший вице-президент Facebook по росту аудитории Чамат Палихапития говорил, что цель сайта — «понять, как манипулировать вами как можно быстрее».
Если видеть в людях героев в пути, соцсети бессмысленны, как очень быстрый бег. Если видеть биологические машины для символических игр в статус, их успех неизбежен.
Сознание обещает: ещё одна победа — и придёт покой. Это иллюзия. Сколько статуса ни выиграй, нам мало. Это изъян, который держит нас в игре.
Пола Маккартни, у которого статуса больше, чем почти у кого-либо, задевало, что песни подписаны «Леннон — Маккартни». Где позволяли контракты, он менял порядок: в 1976 году на пяти песнях Beatles, в 2002-м — на всех 19 песнях альбома Back in the U.S. Для сборника Anthology (1995) просил поставить Леннона вторым на Yesterday, написанной им одним; Йоко Оно отказала, её юрист назвал затею «смешной, абсурдной и мелочной». Перемирие заключили в 2003-м, но в 2015-м Маккартни ещё ворчал.
Социолог Сесилия Риджуэй описывает эксперименты, искавшие точку насыщения статусом. Её не нашли. Причина: статусом нельзя владеть раз и навсегда. Это уважение других, его всегда могут отнять.
Опрос более 70 тысяч человек: почти две трети получающих рыночную зарплату считают, что им недоплачивают, переплату признают 6%. Команда Майкла Нортона спросила более 2000 человек с состоянием от миллиона долларов, сколько нужно для идеального счастья. Ответ на всех уровнях богатства: в два-три раза больше, чем есть.
Любой пришедший статус мы быстро принимаем как заслуженный, привыкаем и хотим больше. Элиты привыкают к деньгам, власти, лести, транспорту, домам, смеху над их шутками, даже к количеству сока в стакане. Так начальники, политики и знаменитости пьянеют от статуса.
Организационный психолог Деннис Туриш: подчинённые привычно преувеличивают согласие с начальством, чтобы получить влияние, критику держат при себе. Лидеры верят приятным новостям и не замечают, что плохих нет. Носителей плохих клеймят «негативными» и «не командными», их карьера под угрозой. Мозг начальника строит героическую историю о заслуженном положении: лесть кажется правдой, возражение — атакой. Несогласных делают злодеями, остальные молчат. В одном опросе 85% сотрудников не могли поднять перед начальством важную проблему. Когда команда Туриша приносит руководителям негативные отзывы персонала, многие спорят: раньше никто не жаловался, значит, данные неверны.
Лесть — «надушенная ловушка». Исследование 451 гендиректора: кого чаще хвалили и с кем чаще соглашались, те выше оценивали свои способности, хуже меняли курс, а их компании чаще устойчиво плохо работали. Лидеры на семинарах охотно соглашаются, но считают себя неуязвимыми. Почти никогда не бывают. Самые успешные лидеры обычно те, у кого «наименее покладистые» подчинённые.
15 очень узнаваемых американских знаменитостей (голливудский актёр, звезда баскетбола, звезда R&B) описали путь:
Изъян — часть сна, который мы плетём вокруг реальности. Утешение: он уравнивает. Элиты тоже не найдут того, что ищут. Игра не кончается.
Предрассудок, общий для всех: неприязнь к тем, кто важничает над нами. Поверх политики, класса, пола и культуры. К знаменитостям, гендиректорам, политикам и королям люди жестоки, будто ранг защищает от боли. Твит, где просто перечислены аристократические фамилии колумнистов Telegraph, собрал 27 тысяч лайков.
В каменном веке борьбу за положение сдерживали так жёстко, что иерархии были гораздо площе. У женщин низкого статуса в «эгалитарном» племени хадза (Танзания) не нашли заметно повышенного стресса. Вывод «у охотников не было игры в статус» ошибочен. Психолог Пол Блум: люди там равны, потому что статус им очень важен и каждый следит, чтобы никто не получил над ним слишком много власти.
Это «воинствующий эгалитаризм»:
Чтение о популярном, богатом и умном человеке активирует у испытуемых зоны боли, чтение о его понижении — зоны удовольствия. В Японии и Австралии люди радовались падению «высокого мака»: чем выше статус, тем больше радость. Сильнее всего завидуют успеху в значимой для себя области, например учёбе у студентов, то есть соперникам.
Нас одновременно тянет к высокостатусным (учиться у них, подняться рядом) и мы их ненавидим. Возможно, это несоответствие: мозг заточен под малые группы, а на работе и в сети маки нависают над нами как секвойи. Статус относителен: их видимое процветание крадёт наш ресурс. Исключение — «послы» наших групп: артисты, спортсмены, лидеры, с которыми мы себя отождествляем. Их успех — наш, и механизм «копировать, льстить, подчиняться» перекрывает обиду.
Разрыв между малыми играми, под которые мы запрограммированы, и растянутыми, в которые играем, — источник многих конфликтов. Растяжение началось с оседлого земледелия. Родовые кланы осели, объединились в вождества, специализировались (кузнецы, плотники, пастухи) и стали кастами: можно было родиться ткачом или живодёром. Нынешние классы, где будущее решает случай рождения, — продолжение этого.
Появились избытки еды и раздел земли, богатство впервые копилось в частных руках и уплывало к верхнему клану. Он объяснял подъём выгодной историей — мы особенные, — запрещал браки с нижними и объявлял себя божественным классом. Сплетни больше не могли сдержать больших шишек. Тяга к большому статусу вернулась, включился изъян: элиты хотели больше, а больше статуса — это больше подданных. Завоевания превратили вождества в королевства и империи, элиты заиграли над нами на божественном расстоянии.
Нижним это стоило здоровья. В гробницах Греции возрастом 3500 лет члены царской семьи на два-три дюйма (5–8 см) выше простолюдинов, кариеса у них в среднем один на три у простых. В Чили у элитных мумий костные поражения от инфекций на 400% реже; простолюдинки страдали заметно сильнее мужчин.
Николас Кристакис устроил эксперимент с тремя онлайн-мирами: равенство, скандинавское неравенство, усиленное американское. Игроков случайно делали богатыми или бедными, давали реальные деньги и предлагали вкладываться в общее благо, пользоваться другими или выходить. Главным оказался не уровень неравенства, а его видимость. Скрытое богатство делало всех, включая элиты, эгалитарнее. Видимое — во всех мирах снижало дружелюбие, сотрудничество падало «примерно вдвое», богатые заметно чаще эксплуатировали бедных.
У охотников ранг в основном ощущали — по позам, голосу, почтительности; внешних знаков было мало (ожерелье охотника из костей, безопасное место для сна у вождя). Оседлые общества закрепили статус вождей, королей, священников, гендиректоров титулами и ритуалами. Возникли две игры: формальная, объявленная в иерархиях, и настоящая, в головах игроков.
Отсюда парадокс принца Чарльза: формального статуса у наследника трона максимум, настоящего мало — положительно к нему относится около половины британцев. Когда лидер — параноидальный монарх или ужасный начальник — не уверен в настоящем статусе, он требует от подчинённых всё больше лояльности и обожания.
Мы не эволюционировали для формальных и таких крутых игр. Но обида у нас в крови: когда-то она держала племена плоскими, толкая наказывать присвоивших незаслуженный статус. Сегодня такие люди повсюду, и обида населяет нашу историю о мире злодеями, над которыми мы праведно и завистливо поём песни осмеяния.
Запрет на важничанье не действует, когда хвастаешься от имени группы: это считается нормальным и даже похвальным. Автор в 14 лет гордо ходил в футболке Mötley Crüe за 3,99 фунта: мы, фанаты глэм-метала, лучше любителей рейва.
1974 год, Маради, Нигер. Антрополог Джером Бэркоу изучает потомков царского рода Кацины, чьи предки в XIX веке бежали от исламских джихадистов и обеднели. Он ждал ненависти к исламу, а нашёл обратное: все называли себя выходцами из благочестивых учёных семей, ислам рос.
Дайя к 16 годам выучил Коран наизусть (это даёт право на престижную церемонию «саука»), продолжал учиться по несколько часов в день и делился доходом с учёными. Беден, но горд. Презирал элиту с французским образованием, игравшую в игру колонизаторов.
Шида не получил ни того, ни другого образования. Пошёл в ученики к портному, потом к скупщику арахиса, но постоянно ссорился с наставниками. Друг винил его «сердце аристократа»: слишком горд для ученичества. Жил на деньги жены и матери, выглядел «слабым, сутулым и неуверенным». Дайя — энергичным и уверенным.
Только Дайя нашёл игру, дающую статус его аристократическому сердцу. По исламским «критериям престижа» он стоял выше правящих бюрократов, а прочее знание считал способом заработать. Чтобы игра работала, в неё надо верить. Мозг Дайи соткал сон: ислам — не общее воображение, а правда, и он добродетельный игрок в созданной Богом реальности. Логика игры требует считать свою группу достойной: иначе как черпать из неё статус? Вера дала энергию и стала идентичностью. Как Бен Ганн спасся от потери статуса в тюрьме, а Роджер временно спасался в WoW, Дайя вернул утраченный ранг — вступив в игру, погубившую его предков. Шида в игру скупки арахиса не верил и зачах.
Внутри игры мы следим, чтобы она была честной и шишки не зарывались. Между играми контроля нет. Соигроки награждают нас, когда мы поднимаем свою игру и принижаем соперников («французская элита только ради денег»). При статусной тревоге мы убеждаем себя, что наша компания, клуб, религия, нация лучше, а если соперник выше — что нам и тут хорошо.
Болельщики команды из низа таблицы убеждают друг друга, что они лучше: принижают соперников, объявляют поражения несправедливостью или почти-победами, вспоминают былую славу. Чем больше убеждают, тем гуще сон. Это нечестно и злобно — и одно из главных удовольствий жизни.
Студентов из 35 стран спросили, какой вклад их страна внесла в мировую историю. Сумма ответов — 1156%. Автор, переехав в Австралию, поймал себя на преувеличенном английском акценте. Исследование счастья британцев за два века по языку миллионов книг и газет нашло пик настроения в 1880-х: бедность, болезни, детский труд — но Британия у вершины мировой игры, близко к пику империи. Писатель Лори Ли вспоминал школьную карту 1920-х с красными колониями: «Мы жили на варёной капусте… и думали: мы величайшие в мире. Смотрели друг на друга, как центурионы».
Чтобы верить в превосходство игры, надо верить в превосходство её игроков. Пристрастность к своим универсальна, неосознанна и включается от малейшего повода. Пятилетним дали футболки случайного цвета. Зная, что цвет случаен, они всё равно считали детей своего цвета щедрее и добрее, давали им больше игрушечных монет и лучше запоминали их хорошие поступки.
Мы запрограммированы играть нечестно. Мозг оценивает статус сравнением: чем выше наша группа над соперниками, тем больше приз каждому. Хуже жадности то, что мозг прячет её от нас и рассказывает историю, где мы моральные герои, а жадничают и заблуждаются все остальные.
Истории, которые плетут мозг и культура, обычно нам выгодны. Но иногда убеждают участвовать в собственном подчинении. Эту роль играли великие религии. Религии — игры в статус и игры добродетели: общие правила и символы, иерархия, главные награды обещаны в следующей жизни. Чтобы преуспеть, надо быть нравственным, верным, послушным и делать то, что велят боги, священники и тексты.
Конечная цель всех игр в статус — контроль: заставить (доминирование) или подкупить (игры престижа — успех и добродетель) людей сотрудничать и подчиняться. Сплетни не справлялись с сотнями тысяч людей в первых «мегаобществах», и появились морализирующие боги, соблазнявшие и каравшие. Исследование 2019 года более 400 обществ в 30 регионах за тысячу с лишним лет: такие боги «стабильно» появлялись после того, как население достигало миллиона. Они давали общие правила людям разных языков и культур. И люди жили в этом сне.
Индуистской кастовой системе больше 2000 лет. Вероятно, это самая старая и сложная культурная игра в статус: 3000 каст и 25 000 подкаст в пяти слоях. Жрецы и учителя — из головы бога Брахмы, воины и правители — из рук, земледельцы и торговцы — из бёдер, работники — из ступней. Внизу неприкасаемые. Каста определяла занятие, права, обязанности, ритуалы, что можно иметь, как хоронят, даже гигиену.
Неприкасаемость упоминается ещё в Законах Ману (II–III век до н. э.). Коснувшийся неприкасаемого должен был омыться, еду учителя, на которую упала его тень, уничтожали. Отдельные поселения и колодцы, запрет на любовь. В 1991 году в деревне Мехрана под Нью-Дели 16-летнюю девушку из высокой касты и её 20-летнего парня-неприкасаемого повесили на баньяне по решению старейшин; никто не возразил, смотрели около 3000 человек, почти вся деревня. Сегодня в Индии более 160 млн неприкасаемых. По данным National Geographic, им достаётся худшая работа, они живут в страхе унижения, побоев и изнасилований, а пройти через квартал высшей касты опасно для жизни.
Вера. Набожные неприкасаемые считают, что заслужили своё место грехами прошлой жизни и поднимутся в следующей, если будут соблюдать правила. Побеждаешь, зная своё место. Христианский гимн: «Богач в замке, бедняк у ворот — Бог сделал их высокими и низкими».
Свои тянут вниз. В. С. Найпол описывает бизнесмена, оплатившего образование и продвижение умного слуги-неприкасаемого. Через годы тот снова чистил туалеты: клан бойкотировал его за отрыв, другой группы и невесты не нашлось, одиночество стало невыносимым. Политэконом Тимур Куран: изгоняя выскочку, чистильщики защищают свою репутацию и показывают всем, включая высшие группы, что живут по правилам. На крахе амбициозного соседа можно заработать статус.
Сегодня в древнюю историю верят не все: примерно треть неприкасаемых в одном исследовании считает, что заслужила положение грехами, другие винят несправедливость или считают себя замаскированными брахманами. Некоторые возвращают относительный статус, глядя свысока на ещё более низких. Писатель Хазари: «Неприкасаемых Пенджаба мы считаем ниже себя, не женимся на них и не пьём из одного сосуда».
Локальные игры. Большинство не революционеры. Более 65% людей в одном исследовании не хотели высшего ранга в своей группе. Мы заняты обычной жизнью и её статусом. В эпоху империй правитель был далеко, а жизнь сводилась к клану и его правилам.
Пока игры платят ожидаемое, статус-кво держится, даже если элиты забирают почти всё, а нижние касты почти ничего. Революцию создаёт не крутизна неравенства, а ощущение, что игра перестала платить как положено. Поэтому революции (массовые движения за смену порядка во имя справедливости) чаще случаются в странах со средним доходом, чем в беднейших. Социолог Джек Голдстоун: важно, что люди чувствуют, будто теряют своё место не по неизбежным причинам и не по своей вине. Что верно для человека в исследованиях депрессии и самоубийств, верно и для группы: упадок коллективного статуса вызывает опасное отчаяние.
Нижним играм для успеха нужны элиты: по Голдстоуну, в большинстве революций население поднимают именно они. Правители перед этим ослаблены, непредсказуемы или хищны, элиты больше не чувствуют себя вознаграждёнными и объединяются с «народными группами» — крестьянскими общинами, профсоюзами, гильдиями, молодёжью, — которые тоже недополучают ожидаемое.
Тунис. За 28 дней, с декабря 2010 по январь 2011 года, страна с доходом ниже среднего изгнала Зин эль-Абидина Бен Али, правившего 24 года. «Молодёжный навес» в населении привёл к нехватке еды, отмене субсидий на образование, топливо и еду, сокращению статусных госдолжностей. Безработица среди образованного среднего класса, лишённого ожидаемой карьеры, взлетела, а Бен Али щедро награждал ближний круг за счёт поборов с бизнеса. 17 декабря торговец Мохаммед Буазизи поджёг себя в протест против вымогательств полиции. По словам семьи, в тот день инспектор Фаида Хамди забрала его весы, ударила его и оскорбила покойного отца. Полиция стреляла в толпы, цензура не сработала: тунисская молодёжь пользовалась Facebook больше, чем в любой другой стране Северной Африки. Всеобщий союз труда устроил забастовки, армия отказалась стрелять в граждан. Игры по всей иерархии отвернулись от Бен Али, и через четыре недели он бежал.
Перепроизводство элит. Ещё один предвестник краха по Голдстоуну: элитных игроков больше, чем высоких мест. Умеренное перепроизводство полезно — конкуренция повышает качество элит в правительстве, медиа, юриспруденции. Чрезмерное порождает озлобленные кадры неудачников, которые строят свои игры против истеблишмента и расшатывают его. Так было перед Английской и Французской революциями, кризисами в Китае и Турции.
Завоеватели становятся элитой. Покорённые через поколения ради статуса играют в игры империи: язык, боги, учреждения. Потом требуют равного статуса — неповиновением, судами, насилием, — и основатели падают. Юваль Ной Харари называет это «имперским циклом»: империя «переваривает» покорённые культуры и продолжает жить после изгнания основателей.
Так объединились Китай и Индия. Британцы принесли в Индию угнетение и эксплуатацию, но сшили «мозаику воюющих королевств и племён», создали судебную систему, железные дороги и администрацию, на которые опираются до сих пор. Многие индийцы с рвением новообращённых приняли западные идеи самоопределения и прав человека и были потрясены, когда британцы не дали им ни равных прав, ни независимости. Большинство людей сегодня играют по правилам и символам давно ушедших завоевателей.
Скрытые правила игры в статус двигали историю: вторжения, подчинение, революции, угнетение, цивилизация. История делается людьми, а люди рождены играть.
Западный миф говорит: очень захочешь — сможешь всё, целься в Луну. Но полёт на Луну требует годы подготовки, миллионы долларов, космическое агентство и ракету. Мир не базар, где игры выбирают по желанию. Мы попадаем в игры по нескольким причинам, не случайно и часто не по своей воле. Игры собираются из людей с похожим характером: учителя, солдаты, политики, комики, астронавты — коалиции единомышленников. А какой у нас ум — уверенный или застенчивый, склонный к боксу или литературе, к левой или правой политике, — мы не выбираем. Нас толкают три силы: гены, воспитание и круг сверстников.
Примерно 86 миллиардов нейронов и основные части гормональной и нейрохимической систем создаются в утробе. Это оборудование, через которое мы обрабатываем реальность, и у каждого оно своё: отчасти по случайности, отчасти по генам родителей. Пример — тревожность. Считается, что она отчасти зависит от миндалевидного тела и серотонина. У одних «сигнализация» срабатывает легче: такие люди невротичнее, осторожнее, чувствительнее к критике, им бывает трудно в общении. Тревожного тянет к другим играм, чем любителя риска. Психолог Дэниел Неттл предсказал Сторру как писателю высокие невротизм и открытость опыту — тест подтвердил.
Гены дают колею, но не приговор. В детстве мозг продолжает прошиваться правилами и символами своего времени и места.
Антрополог Адри Куссероу изучала белых родителей в трёх районах Нью-Йорка: нищем Квинстоне (на улицах осколки ампул от крэка), рабочем патриотичном Келли (ирландцы, немцы, итальянцы; безопасно, аккуратно, «много гордости») и богатом манхэттенском Парксайде.
Квинстон и Келли. Детей учили: игра жёсткая, успех требует стойкости. Недопустимо быть «избалованным», «нытиком», «слабаком», «неженкой», «размазнёй». Мать из Квинстона: не надо обращать много внимания на эмоции, слишком нянчить и хвалить. Когда четырёхлетняя Лора пролила сок, мать крикнула: «Вытри, пока я тебе не врезала». Детей учили уважать иерархию «родитель — ребёнок»: закрытые для них комнаты и мебель (спальня родителей, столовая для гостей, отцовское кресло), уважительный тон.
Статус в обоих районах давали за стойкость, но зачем — по-разному. В Квинстоне — чтобы не погибнуть на дне игры: родители «держатся в джунглях насилия». В Келли — чтобы прорваться в игры получше: «пробовать», «выделяться», «вырваться», «идти за мечтой». Отец: «Хочу, чтобы дети стремились ко всему — не брали, а зарабатывали».
Парксайд. Здесь строили другого игрока. Ребёнок — хрупкий бутон, которому нужны огромная забота и мягкость, чтобы «расцвести» в успешную карьеру. Детям внушали, что они равны взрослым: звать учителей по имени, решать с ними семейные проблемы, позволять им «учить родителя», спрашивать: «Как мне помочь тебе получить то, что ты хочешь?» Отец считал, что не вправе её воспитывать строгостью из-за «разницы во власти». Дочери было три года. Мать: «Меня не интересует нормальное, меня интересует лучшее. Моя дочь выдающаяся в шахматах и фигурном катании — и я плачу за это бешеные деньги».
Парадокс: этим детям порой не хватало устойчивости. Куссероу: им недоставало «безопасности, защиты, уважения и скромности, которые даёт понимание, что ты не на вершине иерархии». Им говорили, что они хрупкие, — и они чувствовали себя хрупкими, но при этом считали, что элитное место положено им автоматически. Исследование вышло в 2004 году. Смесь хрупкости и чувства, что все должны, по мнению автора, характерна для части самых привилегированных молодых людей сегодня.
В раннем детстве стремление к статусу идёт через доминирование: слёзы, истерики, зубы. Во взрослые игры мы начинаем играть подростками — уходим из иерархии семьи в состязания внешнего мира. Отчасти из-за перестройки участка мозга, который резко повышает чувствительность к оценкам других: хочется одобрения, страшно отвержение. Нейробиолог Сара-Джейн Блейкмор: в 11–14 лет подростки осознают, что их могут оценивать, и переоценивают, насколько часто это происходит. Появляется «воображаемая аудитория», и это чувство «остаётся довольно сильным даже у взрослых». Самооценка начинает зависеть от того, как, по мнению подростка, его оценивают сверстники. Психолог Митч Принстайн: к тринадцати годам нет ничего важнее популярности — ради неё делают даже то, что считают аморальным, незаконным или опасным.
В досовременных обществах подростковый возраст считают «критическим окном для получения статуса», как раннее детство — для языка. Вход во взрослость отмечали мучительными обрядами: вырывали зубы, отрубали мизинцы, давали яды, хлестали, резали, жгли, татуировали. У бимин-кускусмин (Папуа — Новая Гвинея) на руки посвящаемым капают кипящий жир. Антрополог Алан Фиске: они в ужасе, но гордятся и даже сами просят посвящения. Метка на теле выделяет человека «из общей массы человечества».
Бывают инициации без насилия: конфирмация, румспринга у амишей (около 14 лет), бар- и бат-мицва (12–13 лет). Но насилие осталось в бандах и армиях, куда новичков «вбивают» побоями. Новобранец ополчения май-май в Конго: «Все палки, которыми тебя били, вложили в тебя другую идеологию». В элитных сестринствах и спортивных командах США, говорят, живёт «хейзинг»: новичков пинают во сне, бьют досками, мочатся на них, сексуально унижают. Участник у Фиске: хейзинг отделяет прошедших и поднимает их над «меньшими» людьми.
Даже без унижений мы показываем принадлежность одеждой, вкусами, взглядами и, присваивая правила и символы игры, закрепляемся на нейронной территории. Соигроки становятся нашим племенем: они источник нашего статуса, мы — их.
В средней школе подростки узнают: иерархия есть не только внутри игр, но и между играми. Николас Христакис: желанные партнёры выбирают друг друга, а менее популярные остаются с менее популярными — так получается «общество, основанное на статусе».
В середине 1990-х команда антрополога Дона Мертена наблюдала среднюю школу в пригороде Чикаго. Новичков сортировали: наверху «модные», «спортсмены», «мажоры», внизу «ботаники», «торчки» и «мелы». «В этом году тебя оценивают: как выглядишь, что носишь, с кем водишься. Если друг торчок — ты торчок». Внешкольные занятия тоже имели иерархию: у мальчиков наверху баскетбол, у девочек — группа поддержки. Около пятидесяти девочек пробовались на восемь мест, которые обычно доставались «социально заметным».
В тот год в группу поддержки прошла Джеки из «торчков» — неряшливых бунтарей, спокойно относящихся к наркотикам, алкоголю и сексу. Чирлидерш стали дразнить «лузерами», а на репетициях на Джеки набрасывались за прыжок, опоздавший на пару секунд.
Урок: статус протекает. Престижные игры теряют положение от близости к низким. Но и наоборот: низкие поднимаются за счёт близости к высоким. Джеки перестали считать торчком, и она начала встречаться с популярным Марком Уильямсом.
Взрослые игры, как показал Enron, могут развратить. Патрик Шилтц — бывший юрист крупной фирмы, доцент школы права Нотр-Дам, затем судья — написал будущим студентам: «Если пойдёте в большую фирму, скорее всего, в первый год-два начнёте практиковать неэтично хотя бы в чём-то. Так было и со мной». Механика по Шилтцу:
Взрослея, мы даём игре огромную власть над тем, кем становимся. Идентичность меняется от игры к игре: архитектор на работе, мать дома, активист в сети. В каждой роли мы хотим быть компетентными и лучше других. Наше «я» цепляется к каждой игре, индивидуальность размывается, мораль и восприятие искажаются ей на службу. Мы — сумма игр, в которые играем.
За 500 лет были научная революция и Просвещение, которые показали ложность старых верований. Почему же миллиарды людей остаются суеверными, легковерными и религиозными? Игра в статус объясняет: мы не герои на пути прогресса, а игроки. Чтобы выиграть, ищем союзников с высоким статусом и включаем схему «копируй — льсти — подчиняйся». Копируем не только поведение, но и убеждения. Чем лучше веришь, тем выше поднимаешься. Вознаграждается вера, а не истина.
Обычно мы верим в то, во что верит группа, и принимаем мир таким, каким его описывают наши элиты. Проверить сами каждый факт мы не можем, поэтому смотрим наверх. И иногда начинаем верить в безумное.
Вход. 2012 год, сельская Пенсильвания. Восемнадцатилетняя Маранда ждёт ребёнка и месяцами ищет акушерку для родов дома. Находит идеальную: десять лет практики, восемь своих детей, деловая и дружелюбная. «Рядом с ней было безопасно, она казалась умной». После стандартных вопросов акушерка спросила: «Ты не думала не прививать?» Для Маранды прививки были как заправить машину. Акушерка рассказала: после прививки её первый сын стал аутистом, «свет ушёл из глаз»; прививки дают диабет и следы, похожие на побои, — опека может забрать ребёнка. «Решай сама. В Google есть отличная информация».
Интернет. Маранда набрала «Почему не прививать?». Нашлись разборы составов вакцин, блоги о детях, умерших после прививок, видео про «большую фарму». Солидный сайт доктора Джозефа Мерколы на момент написания книги утверждал: у привитых детей в 22 раза чаще отиты, в 3 раза — СДВГ и в 19 раз выше шансы аутизма «по опросу 7850 человек».
Группа. Главным был Facebook: «Вступаешь в группу, и она тебя затягивает». В группе Great Mothers Questioning Vaccines («Великие матери, сомневающиеся в прививках») Маранда назвалась «сомневающейся» — и её мгновенно облепили: «Я была медсестрой и видела вред», «Я изучаю это тридцать пять лет». Друзья Маранды учились в колледже, других матерей рядом не было. «Было тепло и уютно».
Затягивала не только связь, но и статус. «Я очень уважаю сильных уверенных женщин. Посмотри на этих опытных матерей — они настолько умнее меня. Как ребёнок, который мечтает стать пожарным и видит больших сильных пожарных. Я хотела стать крутой сильной мамой».
Слот-машина статуса. «За то, что идёшь с группой, награждают: лайки, "так держать, мама, ты такая сильная и умная" — от женщин старше моей мамы». Было и ощущение политической борьбы: «Мы собирали силы».
Игра добродетели. Маранда начала проповедовать всем, с кем можно поспорить: «Хочется показать: я умнее». Потом отчитывалась в группе ради статуса — и так делали все: «Была у врача — ну я им показала». «Чем громче и непреклоннее ты была, тем выше поднималась. Ты становилась той, на кого хотят быть похожими. Люди хотят, чтобы их почитали. Хотят быть наверху группы». После родов Маранда отказалась прививать дочь.
Выход. Через два года её стали смущать другие идеи соигроков. С детства она любила науку и читала учебники для удовольствия — эта бунтарская контр-идентичность её и спасла. Одни матери говорили, что люди становятся геями из-за прививок, другие — что СПИДа нет, третьи — что всех отправят в лагеря смерти FEMA. «Почему одно я считаю правдой, а другое — бредом? Особенно когда это говорит человек, чью информацию я уже использовала». Она специально искала данные против своих убеждений и вспомнила: «У меня астма, без медицины я бы умерла». Тихо вышла из групп и привила двухлетнюю дочь.
Расплата. Страница Voices for Vaccines опубликовала её историю, пост разошёлся по антипрививочным группам. «Те, кто называл меня лучшей мамой на свете, называли меня мусором. Женщины, поддерживавшие меня в тяжёлых родах, писали: "Надо было тебе умереть в родах"». Писали, что дочь её возненавидит и станет «умственно отсталой». В их воображаемой реальности они просто лучше всех: умнее, обыгрывают систему, сильнее любят детей.
Разбор. Маранду затянула в свой сон коалиция мам с высоким статусом. Её желание быть хорошей матерью стало зависеть от веры во вред прививок. Статуса давали щедро. Когда она взбунтовалась, ей сообщили: весь статус отозван, она хуже, чем никто, лучше бы умерла.
Маранда не глупая — она играла так, как устроен человек. В каменном веке неважно было, правдивы ли истории племени: вера сплачивала и заставляла яростнее драться с врагами. В XXI веке, где мы живём во множестве переплетённых групп, эта склонность ведёт к ошибкам, расколу, агрессии и катастрофам.
Мы способны рассуждать, когда факты сильны, а личный опыт может выбить из пузыря. О длине Миссисипи не спорят: в неё не вложен статус. Где статус выигрывают и теряют, мы готовы поверить почти во что угодно.
Миллиарды играют в мирах великих религий: зло пришло в мир, потому что женщина съела яблоко; ангелы записывают дела верующих; лучше умереть, чем получить переливание крови; есть тридцать один план бытия, включая «мир голодных духов». Не все верят буквально, но 84% населения мира считают себя религиозными. Атеистам гордиться нечем: они тоже чаще всего выросли там, где их ценности считаются высшими. Истину мы сверяем с элитами.
Мораль — игра добродетели. Демонстрацией морали мы производим статус. Это полезно: поэтому миллиардеры финансируют библиотеки и науку. Из 11 672 донорств органов в США анонимными были только 31. Даже наедине моральный поступок приятен — нас одобряет воображаемая аудитория. Статус добродетели — взятка, которая заставляет ставить интересы других, прежде всего соигроков, выше своих.
Моральные «факты» кажутся абсолютными: люди скорее поверят, что Бог может изменить законы физики, чем мораль. Если моральная истина и есть, то в ДНК: «старайся выглядеть добродетельным», «ставь свою группу выше других». Эти инструкции размыты и допускают бешеные различия. Остальное — совместное воображение, сон вокруг игры.
Сон меняется по континентам. У малагасийцев табу спать головой на запад — пнёшь восход. У маринд (юг Новой Гвинеи) мальчиков-подростков через анальный секс со старшими «наполняют» их спермой, чтобы сделать сильнее. У народа моси похищенную девушку отдают женатому мужчине, и, по психологу Дэвиду Бассу, все, включая её, считают это добродетельным актом благодарности родителей. Играющим по этим нормам они кажутся такими же очевидными, как нам наши.
Сон меняется во времени. Мари Стоупс, борец за контрацепцию, «Женщина тысячелетия» по опросу читателей The Guardian, героиня марок Royal Mail 2008 года, была антисемиткой и евгеником: требовала «сделать родительство невозможным» для «негодных». Ганди объяснял борьбу с британцами тем, что европейцы хотят низвести индийцев «до уровня дикого кафра», чья цель — купить скотом жену и жить в праздности. Винить Ганди за несовременные взгляды на расу — всё равно что винить викингов за отсутствие Netflix. Моральные «истины» — идеи, с которыми мы играем.
Мир вокруг хаотичен и почти непознаваем, но мозг должен превратить этот шум в предсказуемую картину, где можно получать своё. Когда он находит игру, которая объясняет реальность и даёт путь к наградам, он принимает её правила и символы с экстатическим пылом. Хаос укрощён, есть история и героическая роль, найден смысл жизни — ямс, Бог, деньги или спасение мира от «большой фармы». Это и есть религиозный опыт. Артур Кёстлер о вступлении в компартию в 1931 году: «Вся вселенная складывается в узор, как кусочки пазла, собранные одним волшебным движением. Теперь есть ответ на каждый вопрос».
«Великие матери, сомневающиеся в прививках» собрались вокруг идеи: прививки вредны. Связь давали за простую веру. Но статус требовал большего: убеждением надо было одержимо жить — защищать его, проповедовать, воплощать. Чем сильнее вера тебя захватывала, тем выше ты поднимался. Статус — топливо, которое не кончается и горит не хуже нефти. Игры вокруг иррациональной веры могут разрастаться до огромных размеров.
В 1980-х игры в США начали добывать статус из веры, что детскими садами управляют тайные сети сатанистов-педофилов. Этому помогли две волны:
Две войны сошлись в 1980 году в бестселлере «Мишель вспоминает» — якобы правдивой истории ритуального насилия, написанной психиатром жертвы Лоуренсом Паздером. Мишель якобы насиловали сатанисты, заставили помогать в убийстве ребёнка, врачи-сектанты пришили ей рога и хвост, а после 81-дневного ритуала с явлением Сатаны Иисус, Дева Мария и архангел Михаил удалили шрамы. Паздер: «Если это мистификация, то самая невероятная в истории». Только аванс за книгу — 342 000 долларов, 39-дневный рекламный тур по стране. Паздер стал звездой, обучал психиатров и полицейских и на выступлении в Американской психиатрической ассоциации ввёл термин «ритуальное насилие».
Паника держалась на играх, которые возникали везде, где собирались верующие: на конференциях, семинарах, тренингах, в организациях вроде Children's Institute International (CII) и Национального центра по насилию и пренебрежению в отношении детей (NCCAN). Опрос более 2000 психологов, психиатров и соцработников, работавших с делами о ритуальном насилии, показал: они «очень часто посещали лекции и семинары» на эту тему.
Схема обучения:
Священное правило — «Верьте детям». По Саммиту, чем «нелогичнее и невероятнее» показания ребёнка, тем «вероятнее» они правдивы. Если ребёнок отказывался от слов — это «нормальный ход» и доказательство контроля сатанистов над разумом. Утверждалось, что выдумывают или преувеличивают «не больше двух-трёх детей на тысячу». Лозунг носили на значках, родители создали организацию Believe The Children. Социолог Мэри де Янг: под этим знаменем шли люди, убеждённые, что никакое обвинение не невероятно и никакой отказ от показаний не принимается.
«Доказательства». Признаки ритуального насилия: страх темноты, страх смерти, плохая концентрация, страх агрессивных животных, низкая самооценка. «Тест на подмигивание»: тампоном касались ануса ребёнка — если он раскрывался, это «насилие». Девочкам вводили кольпоскоп и искали «микротравмы» — невидимые глазу шрамы и отклонения формы девственной плевы.
Интервью с детьми. Эксперты CII провели их сотни, по 455 долларов за штуку. Астрид Хегер и Ки Макфарлейн получили огромный престиж: конференции, пресса, национальное ТВ. Их записанные интервью были наводящими и доходили до давления. Хегер девочке: «Не хочу больше слышать "нет". Каждого мальчика и девочку в школе так трогали». Макфарлейн мальчику Киту через куклу: «Будешь глупым или умным и поможешь нам?», «Какой от тебя толк? Ты, наверное, тупой». Пятилетнему, который повторял, что ничего плохого не видел: «Ты просто трусишка».
Интервьюеры эксплуатировали детскую тягу к статусу: «Ты настоящий боец, почти мужчина». Бывший опрашиваемый вспоминал, как его хвалили за ложь, что отец его насиловал: «Я не хотел быть идиотом, который ничего не помнит. А тебе говорят: "Молодец"».
Сотни специалистов вернулись в свои города искать ритуальное насилие. Никакое заявление не было слишком безумным. Детям якобы зашивали глаза степлером, их бросали к акулам, смывали в унитаз в подземные камеры, водили на кладбища убивать тигрят, возили на самолётах и воздушных шарах. И всё это в детском саду — вечером детей возвращали родителям без единого следа. Идеи заразили и родителей. Одна мать на суде сказала: теперь она поняла, что повторные отказы ребёнка — сигнал, что насилие было.
Статус лился в игру тремя путями:
Дело Макмартин. В Манхэттен-Бич (Калифорния) детский сад закидали яйцами, разбили окна, подожгли, на стенах написали «ТОЛЬКО НАЧАЛО» и «СМЕРТЬ». Родители рыли землю в поисках тоннелей. Не нашли их ни археологи прокурора, ни нанятые родителями. Но 98% жителей считали обвиняемого Рэя Баки «определённо или вероятно виновным», 93% — то же о Пегги Макмартин-Баки, 80% «не сомневались». Пегги после 22 месяцев предварительного заключения травили угрозами и нападениями. Дело стоило 15 млн долларов и стало самым долгим и дорогим уголовным процессом в истории США на тот момент. Обвиняемых оправдали. А обвинители ушли в турне конференций и консультаций и обучали новых охотников, которые находили дела в своих городах. Большинство новобранцев, по де Янг, пришли от этой «небольшой группы моральных предпринимателей».
Итог. Обвинения предъявили 190 людям, минимум 83 осудили. Одного осудили почти только по показаниям трёхлетнего ребёнка. Фрэнсис и Дэна Келлер из Остина (Техас) обвинили в том, что они поили детей напитком с кровью, заставляли смотреть расчленение бензопилой, возили в Мексику к солдатам-насильникам. Они провели в тюрьме 22 года. Физических доказательств — крови, ДНК, тоннелей, трупов, акул, мёртвых тигрят — не было. Де Янг: это «триумф идеологии над наукой», а роль статусных игр конференций и тренингов «трудно переоценить».
Если бы охотники хотели решить проблему, они играли бы в игру успеха: статус за компетентность, культура анализа, экспериментов, проверки, данных и открытого спора. Такой подход начался бы с оценки проблемы — и выяснилось бы, что её нет. Статуса охотникам немного.
Вместо этого они играли в игру добродетели. Такие игры рассказывают, что решают важную проблему — часто злого врага с высоким статусом, — но выдаёт их способ игры: главное — продвижение самой игры, конформизм, правильные убеждения и поведение. Дети в интервью часто опровергали охотников, а те превращали отказы в новые доказательства. «Верить детям» — только когда дети подтверждали их веру. Итог — статус сверх самых смелых мечтаний.
Политолог Росс Чейт утверждает, что большинство обвиняемых, вероятно, были виновны. Но учёные и журналисты обвиняют его в умолчаниях и искажениях. Пример: он ссылается на врача Майкла Моу, который нашёл «физические доказательства» у трёхлетней девочки в деле Келлеров. В 2013 году Моу показал, что узнал больше о женской анатомии и теперь «не сомневается», что плева была нормальной: «Я ошибался». Даже если какое-то насилие было, обвинения в ритуальном насилии нелепы.
Стороннему зрителю доверчивость простительна: обвиняли люди с высоким статусом, их поддерживали полиция и прокуроры, были приговоры. Загадка — сами воины-проповедники: дела шли годами, над ними работали множество профессионалов, и сдержки — институциональные и в уме каждого — отказывали снова и снова. Стандартный взгляд даёт два варианта: герои или злодеи. Оба неправдоподобны. Мозг охотников увидел игру с фантастическими наградами — связь с единомышленниками, влияние, признание, деньги, слава, близость к престижным играм права, медиа и власти, репутация ангела-мстителя. И они играли. Верили в сон, и верили искренне.
Такие события обычно называют моральной паникой. Автор предлагает альтернативу: большая часть их взрывной энергии идёт не от паники, а от желания признания. Механика:
Вывод автора: стоит насторожиться, если идея («верьте детям», «прививки вредны») даёт вход в игру. И насторожиться сильнее, если статус в игре зарабатывается активной верой в неё. Так было в сатанинской панике, с Марандой и с мужчинами Понпеи, посвящавшими жизнь выращиванию гигантского ямса. Когда люди принимают ключевое убеждение как цену за связь и статус, они позволяют ему собой овладеть. Убеждение становится символом статуса, картина мира гнётся вокруг него, человек — его носитель и крестоносец, с ним невозможно спорить. Убеждение стало священным.
С точки зрения книги, нечто священно, когда становится символом самой игры. Casio и Cartier — символы разного количества статуса. А флаги, здания, места битв, униформа, цвета банд, церемонии, книги, песни, фразы, изображения, останки и места рождения элитных игроков символизируют игру целиком. Священными становятся лидеры. Высший священный символ — Бог монотеизма, всемогущий создатель и судья своей игры.
Священными часто становятся и убеждения, поэтому о них так трудно рассуждать. Психолог Джонатан Хайдт: когда группа делает что-то священным, она «теряет способность ясно об этом думать». Священные символы — физические носители статуса. Нападение на них — нападение на игру, соигроков, на всё заработанное, на наш сон. Поэтому убеждения делают нас иррациональными и жестокими. Поэтому они ведут на войну.
Осень 1984 года, обед на пляже в Ла-Хойе (Калифорния). Бизнесмен Ларри Бриллиант уговорил издателя Стюарта Бранда запустить онлайн-площадку для читателей The Whole Earth Catalog — журнала для живущих коммунами. Так появилась The Well, запущенная 1 апреля 1985 года. На её костях построены все соцсети, ближе всего к ней Reddit: «конференции» по темам, как сабреддиты, и личные сообщения. Историк Кэти Хафнер: идея — собрать людей, связанных чем-то случайным вроде возраста детей или вкуса в вине, дать им постоянную связь и посмотреть, что будет.
Вокруг «случайных связей» выросли игры в статус. Игроки — в основном бэби-бумеры 35–45 лет, умные, левые, преимущественно мужчины, многие с учёными степенями. Они хвастались знаниями и опытом. Примерно через год, когда пользователей было около 500, появился Марк Итан Смит (логин Grandma). Около 20 лет бездомный, почти нищий, злой, ненавидящий мужчин и «клан белых мужчин» The Well.
Смит устраивал «флеймвары» на форумах, в письмах и даже по телефону. Мужчины — «придурки с пенисами», оппоненты — защитники насильников. Грозил судами и якобы желал геям умереть от СПИДа. Марк Итан Смит стал первым в мире интернет-троллем.
Биологически Смит была женщиной, но не трансгендером, а человеком вне гендера: «В 5000-летней истории патриархата я, возможно, первый человек, существующий как личность без учёта пола». Смит требовал называть себя «он» — по тем временам необычно. Многие женщины и немногие мужчины это уважали, большинство издевались.
Организм начал двигаться против Смита. Бывший участник: «Чем сильнее The Well осознавала себя сообществом, тем больше замечала, что есть чужие, и тем враждебнее к ним становилась». Смита оскорбляли и требовали бана. Директор Даг Макклюр отказывал: странные идеи — не повод не пускать в игру. Макклюр ушёл, и в октябре 1986 года новый менеджер заблокировал Смита бессрочно. По словам Смита, сотни тысяч его слов исчезли.
Всё было уже в первые полтора года соцсетей.
Почему не проигнорировать идеи Смита, его оскорбления, а после бана — его тексты? Игнорировать — значит ничего не делать. Но это не бесплатно. Встреча с людьми, чьи убеждения противоречат нашим, болезненна: мы зацикливаемся, ненавидим и переходим в режим доминирования. Злиться на незнакомца в интернете по вопросам, которые никак не влияют на нашу жизнь, бессмысленно. Смысл появляется, если жизнь — игра символов, а убеждения — такой же символ, как боевой флаг захватчика.
Игры встроены в восприятие. Человек, играющий по чужим правилам и символам, самим своим существованием говорит: ваши критерии статуса недействительны, ваш сон ложен. Он обесценивает то, что вы зарабатывали всю жизнь. Статус — ресурс, и он его отнимает. Нейробиолог Сара Гимбел показала 40 людям доказательства ложности их твёрдых политических убеждений. Реакция мозга была «очень похожа на то, что происходит, если идёшь по лесу и встречаешь медведя».
После этого мы бежим к своим и лечим раны статусными разговорами: враги — невежды, психи, нацисты. Каждая найденная трещина в их сне ослабляет их претензию на статус и подтверждает нашу.
Дальше сон становится опасным: различия с соперниками он превращает в моральную историю, где они не просто неправы, а злы. Восприятие искажается в поисках оправданий для доминирования:
Ненависть подкрепляет вера, что наша игра не местная выдумка, а реальность. Значит, её правилам должны следовать все. Американец презирает китайца, плюющего на улице, а японец — американца, сморкающегося на людях. Психолог Сэм Гослинг видит это у студентов: экстраверты презирают «эгоистично» молчащих интровертов, интроверты — болтунов.
Когда враг защищается, мы искажаем свой сон так, чтобы он не мог выиграть:
Мораль — часть игры, и сон легко становится кошмаром, в котором варварство кажется святым. Психологи Стив Райхер и Алекс Хаслам: «Люди творят великое зло не потому, что не понимают, что делают, а потому, что считают это правильным» — они отождествляют себя с группами, чья идеология оправдывает угнетение других. Антропологи Алан Пейдж Фиске и Таге Шакти Рай: когда люди ранят или убивают, они обычно чувствуют, что это морально правильно или даже обязательно. Если жертва кажется угрозой или скверной для своей группы, насилие считается «морально похвальным».
Чаще мы воюем не насилием, а убеждениями. У людей поразительная способность воевать за содержимое чужих голов.
Маринд. Народ маринд считал сперму магическим источником силы и плодородия и добывал её через ритуальный секс: в брачную ночь и после родов женщина спала со всеми мужчинами подклана мужа, часто до дюжины. Антрополог Роберт Пол: практики, задуманные ради плодовитости, скорее всего «давали обратный эффект» — рождаемость была низкой и падала. Но население и территория росли: маринд набегами похищали детей соседей и растили как своих. Генетически они не размножались, но воспроизводили «наследников и носителей культурной символической системы». Для них это были «настоящие потомки».
Идентичность человека текуча. Определяют нас не пол, раса или национальность, а воображаемые игры. Можно играть даже против врождённой идентичности. В 2020 году белая доцент африканской истории Джессика Круг ушла с работы, признав, что большую часть взрослой жизни присваивала «чёрную» идентичность, на которую не имела права. Её игра включала антибелые убеждения. Мужчина, с которым она встречалась: «Я не встречал никого расистее её».
Мы не только защищаемся, но и нападаем. Если новый знакомый в первом разговоре бросает двусмысленные реплики о политиках или скандальных новостях — вас проверяют. Какая у вас игра? Свой? Будем источником статуса друг для друга? Или соперник? Это прощупывание границ нейронной территории.
Спорно, есть ли у людей биологический «переключатель войны». Большинство учёных считают, что автоматического нет, некоторые даже утверждают, что в каменном веке войн почти не было. Автор с этим не согласен. Одно из первых крупных кросс-культурных исследований охотников-собирателей: одни группы были мирными, но 90% воевали чаще, чем «редко или никогда», большинство — регулярно. Большинство систематических исследований подтверждают, что война была обычным делом. Межгрупповое насилие не автоматично, но это несомненная склонность. Антрополог Ричард Рэнгем: к своим мы поразительно ненасильственны, но в схватке игры с игрой остаёмся «исключительно» жестокими.
А если считать войной битвы за идеологическую территорию, видно, насколько мы агрессивны. Нападая, мы пытаемся переставить чужие головы, чтобы люди играли в наши игры и видели наши сны. Обращённый из вора статуса превращается в его дарителя. Все мы — нейронные империалисты. Примеры:
Лиллиана Мейсон: люди вынуждены считать свои группы лучше других, иначе сами чувствуют себя ниже. На «очень первичном уровне» мы смотрим на мир через соревнование. Исследования показывают: группы предпочитают сам факт победы над другими, даже если их игрокам достаётся меньше благ. Николас Христакис: это удручает его «даже больше, чем ксенофобия». Важно не сколько получает наша группа, а насколько больше, чем другие: «Мало иметь много — надо иметь больше других».
То же в войнах убеждений: мы хотим не выиграть спор, а доминировать. The Well не могла игнорировать Смита, потому что он отнимал у них статус, и Смит по той же причине не мог игнорировать их. Назвать его «он» значило символически признать его правила — то есть проиграть. Он ответил угрозами, они — оскорблениями, изгнанием и цензурой. Одна сторона должна была победить.
Это неизбежное следствие игры: иметь статус — значит быть выше. Мы всё время перестраиваем мир так, чтобы наша игра была наверху, и рассказываем себе о безупречности своего поведения. Урок, который многим трудно принять: не верьте группам, которые говорят, что хотят лишь «равенства» с соперниками. Что бы они ни говорили и во что бы ни верили — это не так. Они ткут чудесный сон о справедливости для всех, но этот сон — ложь.
У игр в статус будто есть своя воля, сильнее воли игроков. Охотники на сатанистов впитали безумный сон своей игры и пошли за неё воевать. «Великие матери, сомневающиеся в прививках», набросившиеся на Маранду Динду, и мужчины из The Well, затравившие Марка Итана Смита, подчинялись организму. Ни один игрок не мог включить или выключить травлю. В головах срабатывала иммунная система игры, и группа как одно целое отторгала чужое тело.
В режиме войны связи между игроками уплотняются:
Власть группы растёт, она лучше защищается. Тот же режим включается, когда можно выиграть статус, — как в Сатанинскую панику, чья энергия шла от призов. В одном опыте сплочённость и предпочтение «своих» росли, когда группе давали приз — транзисторный приёмник. Так люди и воевали: отбивались от набегов и сами в них ходили.
Игроки сливаются, сон крепнет. Никто этим не управляет — это просто происходит.
Играми в статус и первобытными группами, из которых они выросли, никто по-настоящему не руководит. Охотниками-собирателями редко правил один «большой человек». Антрополог Кристофер Бём: вожак мог быть, но от него ждали скромности — выслушать всех и мягко помочь воплотить консенсус, если тот сложится сам. Решение о переходе или о наказании нарушителя принимала вся группа.
Так мы, видимо, защищались от доминантных игроков. Сотни тысяч лет тех, кто (обычно мужчины) пробивался наверх агрессией, убивали. Но если любой может обвинить соперника в доминировании и убить, это поощрит доминирование. Поэтому решала сама игра: игроки собирались в единый думающий организм, и убийство разрешали только после консенсуса.
Большую часть истории люди боялись не вождей, а того, что антропологи называют тиранией кузенов. «Кузены» — обычно старейшины клана, элита плоских иерархий. Почти всегда мужчины, но в смертельном консенсусе участвовали оба пола. В одном описании мужчины забили человека и стреляли в него отравленными стрелами, пока он не стал «похож на дикобраза», а потом женщины пронзили труп копьями.
Звучит справедливо: кто правит страхом, того устраняют. Но нет двух чётких типов — тиранов и не-тиранов. Способность к тирании есть в каждом. Кузены сами бывали жестоки. Убивали и за кражу мяса, за колдовство, за то, что человек увидел магические трубы или ступил на «тайную тропу мужчин». Антрополог Ричард Рэнгем называет это «социальной клеткой традиции»: люди «жили или умирали в зависимости от готовности подчиняться».
Как строится консенсус:
Важно было не формальное единогласие, а ощущение консенсуса: чувство, что организм группы за. Его строили в кипящей атмосфере сплетен и пересказа прошлых грехов, из которых поднималось моральное возмущение. Кроме казни, наказывали позором: не здороваться, игнорировать, высмеивать, унижать.
Страх перед кузенами живёт в нас. В опыте Соломона Аша (1951) участники сравнивали длину линий. Когда семь подставных называли неверный ответ, 32% соглашались с ними — без всякого давления. Если треть отрицает очевидное при слабой группе и низких ставках, представьте Москву или Берлин 1938 года.
Кузены и внутри нас:
Нам приятнее винить в угнетении злых вождей. Так думали пионеры интернета: в 1996 году Джон Перри Барлоу из The Well в «Декларации независимости киберпространства» обещал «цивилизацию Разума», где любой выскажется без страха.
Вышло иначе. Онлайн-толпы играют в игры добродетели-доминирования: статус получает тот, кто навязывает правила своим и чужим. Эти игры затянуты, в них пульсирует власть кузенов.
Карен Темплер — вязальщица, хозяйка сайта Fringe Association (слоган: «Вяжи и дай вязать другим»). В январе 2019 года она написала в блоге, что едет в Индию — свою «пожизненную страсть». Подростком с тяжёлым тревожным расстройством она отказалась от приглашения семьи подруги-индианки: «это было как место в рейсе на Марс». Теперь решилась.
Сначала комментарии были восторженными, в том числе от минимум трёх читателей из Индии. Потом кто-то написал, что видел в Instagram критику и согласен: фразы «сомнительны и очень невнимательны». Дальше:
Темплер сдалась. В посте «Слова имеют значение» она назвала себя «бестактной», «ужасной» и «беспечной», признала, что относилась к Индии как к «декорации для белых», и извинилась снова: «Я была неправа, а женщины, которые рискнули высказаться, были правы».
Параллели с гебуси жуткие: метания между защитой и признанием, растущий консенсус, сплетни, позор, локальная странность обвинения. Внутри сна обвинителей нарушение очевидно, снаружи — нет. Темплер «увидела магические трубы».
Подчинившись, она спаслась: компания и блог существуют. Так она избежала отмены — попытки толпы, которой мало унижения онлайн, максимально понизить статус жертвы в реальном мире. Последствия — от потери части работы до уничтожения жизни. Учёные лишались статей и званий, журналисты и руководители — работы, спортсмены и писатели — контрактов, закрывались фудтрак и студия йоги. Журналистке Хелен Льюис удалили озвучку из компьютерной игры. Сотрудница больницы в Кентукки Табита Мур-Моррис потеряла работу после 20 лет. Технолог из Кремниевой долины Остин Хайнц потерял репутацию и покончил с собой.
Толпы не переубеждают жертву, а отнимают весь её статус; в идеале — репутационная смерть. В мире игр престижа так выглядит убийство. Цель — не человек, а его убеждение. Толпа работает на зрителей: «выскажешь это — придут и к тебе». Никто ею не управляет. Когда травля становится золотой лихорадкой статуса, подтягиваются амбициозные игроки за призами, и игра становится зверем, упоённым доминированием.
Лето 2014 года. Боевики ИГИЛ, в основном миллениалы со смартфонами, идут на Мосул. Их видео пыток и казней под хештегом #AllEyesOnISIS стали трендом №1 в арабском Твиттере. Почти 50 цифровых центров работали на разные аудитории. Мосул защищали 10 тысяч иракских солдат. Но, по исследователям П. У. Сингеру и Эмерсону Брукингу, хештег сработал как «невидимая артподготовка»: сеял ужас и дезертирство. Тысячи солдат бежали, бросив оружие. Остались «горстка храбрых (или растерянных)». Это был блицкриг, где оружием был интернет.
Онлайн-толпы работают так же. На Западе священное правило — против нетерпимости. Руководители корпораций, государства, медиа и образования знают: подозрение в расизме, мизогинии, гомо- или трансфобии — репутационная смерть. Обвинять их напрямую не нужно — достаточно спектакля травли. Так активисты получают статус и власть, намного больше своей численности.
Исследование социальной психологии Британии (больше 10 тысяч респондентов, через год после травли Темплер) выделило семь групп мнений. «Прогрессивные активисты» — группа, для которой политика — ядро идентичности:
Общие взгляды довольно прогрессивны: межрасовые браки в США одобряли 4% в 1958 году и 87% в 2013-м; 73% британцев видят проблему в языке вражды. Но поведение толп непопулярно: 80% американцев (87% латиноамериканцев, три четверти афроамериканцев) и 72% британцев считают политкорректность проблемой. 29% британцев считают страну институционально расистской. По YouGov, 12% считают справедливым наказывать взрослого за подростковые посты, 10% — что не-японцам нельзя носить кимоно, 5% — что главой Банка Англии должна стать женщина (3% — мужчина, 87% — пол не важен).
Считать, что все прогрессивные активисты одобряют травлю, несправедливо. В этом и суть: участники толп — меньшинство меньшинства. Но их голос в соцсетях слишком часто становится голосом в демократиях. Как и ИГИЛ, они сеют страх: сплетни и ярость создают иллюзию консенсуса, будят древний страх перед кузенами и загоняют нас в их клетку.
Так побеждают толпы.
На войне игра затягивается, её сны мрачнеют: герои героичнее, злодеи злее. Статус получают те, кто рассказывает истории жертв с сильными и бессердечными врагами. Если реальность таких историй не даёт, их выдумывают.
Мистификаторы подтверждали моральные истории игр. На войне жертвы становятся героями, а с ними и соигроки.
Из коалиции выходят воины — те, кто активно воюет с врагом. Они сильнее жаждут ранга. В первобытных обществах чем интенсивнее конфликт, тем больше статуса бойцам: почётные имена, титулы, знаки отличия.
Воины чаще коллективные нарциссы: уверены, что их игра выше и заслуживает почтения. Спокойная гордость за группу не вредит и даже повышает терпимость. Разница в нарциссическом сне: коллективный нарциссизм — «систематический предиктор» сверхчувствительности к оскорблению группы и враждебной гиперреакции.
Воины сильно отождествлены с игрой. Политический психолог Лилиана Мейсон: когда статус группы под угрозой, такой член группы будет за него бороться. Части зрителей показали «Рокки IV», где американец проигрывает Ивану Драго. Самые «американские» из них получили сильный удар по самооценке. Оскорбления в адрес русских возвращали им гордость.
Воины пьянеют от статуса войны и ищут драки везде. В соцсетях: чаще ретвитят посты с моральными словами, эмоциями и возмущением; в 70 млн сообщений китайской сети Weibo быстрее и дальше всех распространялся гнев; обличители в Твиттере набирают подписчиков быстрее остальных.
Раньше кузены следили за нормами внутри, воины воевали снаружи. Теперь это часто один человек — воин, исполняющий волю внутренних кузенов. Признак такого состояния — одержимость священными убеждениями игры, почти ни о чём другом человек думать не может. Каждое выражение активной веры приносит ему приз.
Джамила Джамил, британская телезвезда, получила больше статуса за онлайн-войны, чем за работу. Она называла нераскрытую ретушь фото «отвратительным преступлением», атаковала Кардашьян, Рианну, Бейонсе, Роулинг и других. В 2019 году поругалась в Твиттере с Кэролайн Флэк из-за шоу о пластике; подписчики Джамил устроили Флэк травлю. Через четыре месяца Флэк покончила с собой после проблем в личной жизни. Джамил написала, что травля «МЕСЯЦАМИ» довела человека до края. Журналист опубликовал сообщение Флэк: «Мне тяжело из-за Джамилы. Ненависть, которую она на меня направляет». В том же году Меган Маркл выбрала Джамил для обложки Vogue в числе 15 «Сил перемен». У неё больше миллиона подписчиков в Твиттере и больше трёх миллионов в Instagram.
Лоренс Фокс — воин другой стороны. В январе 2020 года на BBC он назвал «расистским» ярлык «белый привилегированный мужчина». Потом назвал сикхов в фильме «1917» «принудительным разнообразием» и извинился, узнав, что в войне сражались 130 тысяч сикхов. Звал бойкотировать Sainsbury's за Месяц чёрной истории. Подписчиков в Твиттере было меньше 50 тысяч, к концу года — больше 250 тысяч.
Такие воины получают статус несмотря на ошибки. Им помогают обиженные низкостатусные игроки: фейки и «враждебные слухи» чаще всего распространяют люди «помешанные на статусе, но социально маргинальные».
Моральные позиции игры смещаются ко всё более крайним. Фраза Темплер про Марс в затянутом сне обвинителей доказывала, что она расистка и колонизатор. Джастин Този и Брэндон Уормке описывают взвинчивание (ramping up): услышав взгляды других, можно признать себя морально заурядным или чуть сдвинуть свои взгляды, чтобы остаться моральным образцом. Многие выбирают второе. Ими движет не поиск верного суждения, а «желание быть самым морально впечатляющим».
Что делать обычному игроку? В опыте Робба Уиллера участники пробовали одинаковое вино из одной бутылки и были пятыми из шести дегустаторов. Когда первые четыре хвалили один образец, чуть больше половины соглашались — конформизм выше, чем у Аша. Шестой говорил правду: вкус одинаковый. Наедине участники оценивали его вкус выше. Публично — поддерживали ложное большинство и наказывали честного, понижая его оценку.
В затянутой игре есть истинно верующие, захваченные сном, и ложно верующие, которые чувствуют безумие, но из страха перед кузенами притворяются. Ложно верующие доказывают лояльность активной верой — навязывают правила. Для истинно верующих простого подчинения мало: вдруг человек лишь позирует.
Игроки давят друг на друга, чтобы скрыть сомнения, подозрения растут. Социологи Брэдли Кэмпбелл и Джейсон Мэннинг называют это спиралью чистоты: игроки соревнуются в рвении, осуждая и изгоняя своих за всё меньшие отклонения. Найденных отступников позорят, изгоняют, убивают. Игра начинает охоту на ведьм.
Европейская охота на ведьм (XV–XVII века) шла в периоды давления: плохой климат, неурожаи, голод. Историк Питер Маршалл: это рождало жажду «общественной чистоты и единообразия». Погоду объяснили колдовством ложно верующих. Колдовство трудно доказать, и каратели требовали ослабить правовые гарантии. Анри Боге: «Колдовство — преступление особое… обычные процедуры не могут строго соблюдаться». Жан Боден: иначе «ни одна из миллиона ведьм» не была бы наказана. За полтора века судили минимум 80 тысяч человек, около половины казнили. В основном бедных женщин, часто вдов. В одном немецком городе за день убили около 400.
В 1478 году испанские монархи учредили трибунал для поиска тайной еврейской веры у «конверсос» — евреев, под давлением принявших христианство. Анонимные доносы, запрещённые каноническим правом, теперь поощрялись. Соседи доносили на соседей, родственники друг на друга. Многими двигала жадность: у обвинённых забирали должности и имущество. По словам одного конверсо, в Кастилии «полторы тысячи сожжены по ложным показаниям». Инквизиция же в одной серии из 1172 процессов нашла лишь 8 случаев лжесвидетельства. Как охотники на ведьм, на сатанистов и онлайн-травители, они получали призы за найденных отступников — и находили их везде.
Преследовали за мелочи: женщину — за улыбку при упоминании Девы Марии; другую — за отказ от свинины и смену белья в субботу (пытали на дыбе); мужчину за 80 — за бекон в пятницу. Незнание Символа веры считали ересью. Люди доносили на себя: Гонсалес Руис сообщил, что сказал за картами: «Даже с Богом в напарниках эту партию не выиграешь». Конверсо в 1538 году: проповедники боятся касаться спорного, «ибо нет в этой жизни никого без своего надзирателя».
Вот что бывает, когда жизнь затягивается: требования чистоты, паранойя, доносы, ослабление правовых гарантий, выдуманные грехи, сломанные жизни. И победители — гордые воины, уверенные в своём статусе моральных образцов.
Серьёзная угроза оставляет затянутость в игре на века. Психолог Мишель Гельфанд показала: страны, пережившие эпидемии, голод, катастрофы или войны, имеют более затянутые культуры — жёстче нормы, меньше терпимости к отклонениям. «Чем больше угроза, тем теснее сообщество».
Затянутые культуры — Пакистан, Германия, Малайзия, Швейцария, Индия, Сингапур, Норвегия, Турция, Япония, Китай. Там меньше преступности, алкоголизма и ожирения, люди одеваются и покупают похоже. Пунктуальны и люди, и транспорт: швейцарские поезда приходят вовремя в 97% случаев; в Сингапуре в 2014 году больше чем на 30 минут опоздали 14 поездов; синкансэны в 2013-м опаздывали в среднем на 54 секунды. Даже уличные часы там чаще показывают одно время.
Такие игроки больше уважают иерархию, получают статус за безупречно правильное поведение — порой до смешного. В Германии с её «часами тишины» суд разрешил собаке лаять 30 минут в день по 10 минут. Они больше заботятся о моральной чистоте, чаще сохраняют смертную казнь, хуже принимают чужаков, предпочитают доминантных лидеров и легче верят в дикие священные сны. В более затянутых штатах США около 80% взрослых верующие (Канзас, Миссисипи, Южная Каролина).
Это обобщения, а затянутость — шкала. Но слишком тесную игру узнают все: игроки сливаются и «зацикливаются» на священных убеждениях. Тогда мы говорим «промыли мозги», «секта».
Секты — самые затянутые игры. Они держат власть, будучи единственным источником связи и статуса. Игра колонизирует нейронную территорию целиком, у сектанта одна активная идентичность. Приходят туда часто те, кто провалился в обычных играх: отчуждённый, раненый мозг ищет определённость — связь и статус по абсолютно точным правилам.
Американская секта, долго называвшаяся «Человеческая индивидуальная метаморфоза». Бонни Неттлс и Маршалл Эпплуайт (Ти и Ду) обещали: кто безупречно следует правилам, перейдёт на «уровень выше человеческого», и НЛО заберут его в рай. Себя они считали (и ученики считали их) воплощениями Бога и Иисуса.
Когда они встретились в 1972 году, оба были выброшены из обычных игр: Ду потерял 16-летний брак и место профессора музыки после обвинений в связи со студентом; Ти мечтала, чтобы её забрала летающая тарелка. Они решили, что они — «два свидетеля» из Откровения. Вокруг собрались такие же отчуждённые: один вспоминал, что чувствовал себя «безнадёжным и неполным, что бы ни пробовал».
Чужие правила для Ти и Ду не действовали — только их собственные. Ученики должны были «преодолеть все человеческие потребности» и «потерять всё»: работу, супругов, детей, имущество, имена. Каждому давали новое имя из шести букв на «-оди».
Правила. В 1976 году 88 человек поселились в лесу Медисин-Боу в Вайоминге; за год исключили 19. Появился свой язык: община — «корабль», кухня — «нутри-лаборатория», тело — «транспорт», бюстгальтер — «рогатка», пук — «пуфуфус». Сотни правил в «книгах процедур»: ванна — 6 минут; паста — на четверть щетины; бриться вниз; омлет «совсем сухой, но не подрумяненный»; витамины — в 19:22; болтовня и шёпот запрещены. Сознательное нарушение — «серьёзный проступок», грозящий исключением.
Контроль мыслей. Проступки: «иметь симпатии и антипатии», «неуместное любопытство», «личные мысли», «доверять своему суждению». Неправильную мысль нужно было закрыть «пустой карточкой». Бывший член Свайоди: мысль узнаёшь ещё до того, как она стала мыслью, и обрываешь. Если Ти и Ду видят палатку в горошек, ты должен хотеть видеть так же. В «Задании Глаз» каждый записывал промахи товарищей в планшет, Ти и Ду читали это ежедневно. На «собраниях о промахах» публично каялись и отвечали «спасибо» на критику.
Кастрация. Секс и сексуальные мысли были запрещены. Спать — руки выше пояса; после поллюции — специальное полотенце под подпись. В 1987 году Ду «размышлял» вслух: участница Лвводи, бывшая медсестра, умеет удалять яички. Свайоди, соперничая с рьяным Срроди, вызвался, чтобы показать Ду своё рвение: «Мой транспорт не рад, но я его переопределяю». Срроди тоже хотел. Бросили монетку — выиграл Срроди. На дверь операционной повесили табличку «Мексика», чтобы «честно» говорить, где делали операцию. После осложнения Срроди попал в больницу, но поправился. Свайоди завидовал. Потом влечение Свайоди стало сильнее прежнего, он сдался, а в сентябре 1994 года после 19 лет ушёл из секты, уже называвшейся «Врата рая». После этого Ду устроил кастрацию ещё семерым мужчинам, включая себя, — у настоящих хирургов в Мексике.
Конец. В 1985 году Ти умерла от рака, хотя должна была лично проводить учеников на НЛО. Ду переписал сон: попасть на следующий уровень можно и без тела. «А если бы нам пришлось покинуть транспорт по своему выбору?» Возражали один-два человека. В марте 1997 года 39 членов, включая Ду, покончили с собой — барбитураты с водкой в «пудинге» и пакет на голову. Три волны, строго по процедуре, в одинаковых серых рубашках, тёмных брюках, кроссовках Nike и с нашивками «Выездная команда Врат рая». За неделю до этого на последнем ужине в ресторане в Карлсбаде, как рассказал официант, «они все заказали одно и то же».
Привычное объяснение — карикатура: злые гуру ради секса и денег «промыли мозги». Секты действительно давят на несогласных и уходящих. Но ни одна не выживет, если не даёт игрокам чего-то жизненно важного. Мозги членов «Врат рая» делали то, что мозги делают естественно: искали правила и символы для игры в статус. Найдя подходящую игру, мы впитываем её историю, какой бы безумной она ни была, — как охотники на сатанистов, антипрививочницы, выращиватели ямса на Понпеи, ИГИЛ, онлайн-травители и верующие всего мира. Ти и Ду дали точный ответ на вопрос мозга «кем мне быть, чтобы получить связь и статус?».
Кузены были внутри. Свайоди капслоком: «Я ХОТЕЛ СОБЛЮДАТЬ ВСЕ ИХ ПРАВИЛА», как астронавт NASA соблюдает все процедуры. Игроки сами созывали собрания о промахах: «Мы пришли умолять, чтобы нам промыли мозги». Социологи Роберт Балч и Дэвид Тейлор: смерть 39 человек — «обдуманное решение» без внешней угрозы и принуждения. Для них это была победа — получение статуса уровня выше человеческого. Через два месяца бывший член Гббоди, жалевший, что пропустил отбытие, покончил с собой. Он писал о секте: «Они были моей семьёй. Мы были тесной группой».
Успешные группы — машины по производству статуса: для игроков и для самой игры. Это верно везде — в политике, сектах, бандах, корпорациях, религиях, командах, толпах. Лидер под софитами кажется всемогущим, но в конечном счёте главные — подчинённые. Лидер арендует у них трон: он должен делать статус для группы и раздавать его вниз по правилам игры — титулами, деньгами, медалями, тайным знанием, лестницей в рай или простой признательностью. Даже диктатору нужно угождать военной элите. Ни одна игра не выживет, если все, кроме одного, чувствуют себя бесполезными.
Макиавелли советовал чтить таланты, обогащать приближённых и делать граждан зависимыми от государя. Исследования это частично подтверждают: организации удерживают таланты статусом, и люди со статусом преданнее группе. Социолог Сесилия Риджуэй: есть «подавляющие доказательства», что иерархии дают уважение и влияние в обмен на ценность человека для общего дела.
Успешные лидеры говорят одно: мы заслуживаем больше статуса, и со мной мы его получим. Трамп — «Снова сделать Америку великой», Обама — «Надежда». В журнале ИГИЛ Dabiq насилие — лишь 5% изображений, остальное — славное будущее «идеального халифата». История сильнее, когда сзади подпирает угроза соперников: злость вместе с предвкушением победы заставляет людей «выйти на ринг» (Лилиана Мейсон). Без угрозы члены группы реже принижают чужих и меньше хотят поднять статус своей.
Историк Иэн Кершоу: мало кто из политиков XX века был популярнее у своего народа, чем Гитлер в первое десятилетие власти. Как культурный народ выбрал антисемита и обожествил его? Ответ — в игре статуса. Массовые убийцы из прошлых глав (Эллиот Роджер, Эд Кемпер, Тед Качинский) были грандиозны и хронически унижены. Довоенная Германия — то же унижение великого на уровне нации.
До войны Германия была самой богатой и развитой страной Европы: две трети стали континентальной Европы, половина угля, на 20% больше электричества, чем Италия, Франция и Британия вместе; мировые лидеры в химии, фармацевтике, электротехнике (Siemens, AEG, BASF, Krupp); треть картофеля планеты. Ждали быстрой победы, а после поражения — умеренного мира.
Версаль. Германию заставили признать «единоличную вину» за войну: отдать земли и колонии, сдать все подлодки, уничтожить 6 млн винтовок, больше 15 тысяч самолётов и 130 тысяч пулемётов, оставить 6 линкоров и ни одного самолёта, заплатить почти £300 млрд в нынешних деньгах плюс 24 млн тонн угля, терпеть блокаду. Это «почти повсеместно воспринималось как незаслуженное национальное унижение» (историк Ричард Эванс).
Гиперинфляция. Граммофон стоил 5 млн марок в 10 утра и 12 млн через пять часов. Доллар в августе 1922 года стоил около 1000 марок, в декабре 1923-го — 4,2 трлн. Зарплату возили на тачках. За долги по репарациям французы и бельгийцы заняли Рур.
Германия была выше, и немцы это знали. Они сплели выгодную историю: поражение подстроили тайные силы. Культура затянулась на войну и так и не ослабла: почти весь политический спектр хотел отменить Версаль и вернуть господство в Центральной Европе. Потом депрессия (к 1932 году около 13 млн человек в семьях без работы) и коммунистическая угроза. В поиске отступников многие приняли удобную иллюзию: во всём виноваты евреи. Их было около 600 тысяч — группа с высоким статусом, успешная в финансах, торговле, искусстве, медицине, праве, науке, журналистике. К обидам добавилась мода на «расовую гигиену»: Германия прославилась открытием причин холеры и туберкулёза, и идеи гигиены и наследственности слились — не только у крайне правых.
Немногие немцы одобряли насилие над евреями. Эванс: для рядовых активистов 1920-х главным была социальная солидарность — расовое сообщество всех немцев; антисемитизм важен лишь меньшинству. Гитлер после 1922 года и почти все 1930-е редко поднимал «еврейский вопрос» в речах. Работало обещание будущего статуса: немцы — арийская раса господ, «Прометей человечества»; важен не класс, а раса; унижение кончится, когда народ станет единым, и начнётся тысячелетний рейх. 18-летний сторонник в 1929 году: «Уничтожить партии! Покончить с классами! Настоящее национальное единство!»
5 марта 1933 года нацисты выиграли выборы с менее чем 50% голосов и начали навязывать стране свои правила. Геббельс: страна должна «думать как один». 21 марта — закон, обязывающий доносить на всех, кто оскорбляет правительство. Через три недели — чистка радио от нонконформистов. Из вузов, искусства, журналистики и науки выгнали «неправильно мыслящих» и евреев, включая 20 нобелевских лауреатов, в том числе Эйнштейна и Шрёдингера. Волна доносов из личной мести. На следующий день после выборов запретили компартию; к концу года десятки тысяч её членов посадили или убили; потом запретили все партии. «Хайль Гитлер» стал обязательным для госслужащих. Игра затянулась до уровня «Врат рая»: нацистский статус или никакого.
Но больше половины немцев за Гитлера не голосовали. Люди делились на истинно верующих, ложно верующих (учитель, желавший повышения, «должен был показать, какой он хороший нацист»), равнодушных и бунтарей. Геббельс: революцию можно сделать пулемётами, а можно «революцией духа» — завоевать врага. Нацисты делали и то и другое.
Они захватывали меньшие игры общества:
Нацистская игра стала единственным источником значимого статуса. За несколько месяцев членство в партии утроилось до 2,5 млн — ввели мораторий на вступление. К 1939 году от половины до двух третей немцев были в нацистских организациях. Партия создала множество оплачиваемых постов и около 2 млн престижных добровольческих. Игра, дающая награды, становится частью идентичности: люди защищают её, потому что без неё нереален их статус. Золотая лихорадка растёт, игра крепнет.
Тираны начинают с того, во что вы уже верите: вы заслуживаете больше статуса, а виноваты те, кого вы и так считали врагами — растлители, конверсос, крупный бизнес, коммунисты, евреи. Вы злитесь, воодушевляетесь, начинаете играть. Потом игру затягивают: убеждения крайнее, контроль жёстче. Самые тиранические игры — секты и фундаменталистские движения — хотят стать единственным источником статуса. В масштабе нации им подчиняются университеты, медиа, бюрократия: статус — за служение племени, отступникам — кары.
Ничего бы не вышло, если бы Гитлер не создавал статус. Признавать «успехи» режима кажется табу, но чудовища существуют только в воображении. Воспринимаемые победы:
Оговорки: часть цифр подправлена; всё было расово исключающим; многие рабочие места освободили силой или создали для войны; был дефицит. И не всё это статус: облегчение бедных, дешёвый отпуск, отдых от страха безработицы — не статус. Но статус был в чувстве, что жизнь каждого и страны идёт вверх, а немцы снова держат голову высоко.
Ещё ярче — во внешних победах, которые стирали версальское унижение. Возврат Рейнской области в 1936 году: «Гитлер разорвал этот проклятый договор и бросил его к ногам французов». Присоединение Австрии в 1938-м подняло его популярность до «небывалой высоты». Капитуляция Франции символически стёрла капитуляцию Германии 1918 года на том же месте.
Гитлер стал священным символом — фактически статусом своих игроков. «Германия — это Гитлер, Гитлер — это Германия». Сажали «дубы Гитлера», девочек называли Адольфиной, хорошую погоду звали «гитлеровской», больные туберкулёзом часами смотрели на его портрет, «чтобы набраться сил», продавали колбасу со свастикой. Журналист Уильям Ширер видел в толпе лица, «превратившиеся во что-то нечеловеческое». Но трон Гитлер всё равно арендовал: восторг рос и падал вместе с успехами нации.
Религия? Секта? И то и другое, и ни то ни другое. Это была тиранически затянутая игра в статус, и она работала.
Когда игра затягивается, затягивается и её история. Она всегда одна: мы добродетельны и заслуживаем большего, а кто мешает — зло. Эта священная история даёт статус, надежду на больший и обиду — «ярость богов» — против врага. Кузены требуют верить в каждую деталь, история становится всё безумнее, а мы продолжаем верить. Мы живём в снах своих игр. Когда сны темнеют, мы становимся их кошмарами.
Нацисты были Эллиотом Роджером, Эдом Кемпером и Тедом Качинским в масштабе нации: грандиозность плюс унижение, оправдание убийства. Униженные нации опасны. Из 94 войн с 1648 года 67% начались из-за национального престижа или мести, безопасность — лишь 18%. Антропологи Алан Пейдж Фиске и Таге Шакти Рай: войну объявляют, чтобы поднять ранг страны, особенно когда её «несправедливо опустили»; чем сильнее моральное унижение, тем сильнее жажда мести.
В Китае погибли от 500 тысяч до 2 млн человек. Мао верил, что приведёт «планету Земля к коммунизму». После голода 1959–1960 годов появились признаки бунта, и партия рассказала историю о тайных капиталистах — «демонах и призраках» в партии. Студенты обличали учителей в дацзыбао — «твитах на бумаге». Бывший хунвейбин Дай Сяоай не хотел бороться с любимой учительницей, но одноклассники предупредили, что он становится как она. «Постепенно я понял, что они правы. Партия не могла ошибаться. Я вступил в борьбу, и в конце концов с энтузиазмом».
На «сессиях борьбы» подозреваемых днями и неделями засыпали обвинениями, требуя признаний. Учителей заставляли носить колпаки «Я демон», чистить туалеты, мазали чёрной краской. Неделю «боролись», чтобы учитель признал, что сказал «Мао был неправ». За учительницей, которая могла покончить с собой, круглосуточно следили и повесили на сетку над кроватью плакат: самоубийство не удастся. Дай признавал, что наслаждался «жестокой забавой», и целый день мастерил огромную картонную коровью голову — «корону» для директора. На обысках искали «старые вещи» — свитки, узкие джинсы, гонконгские одеяла, выдавливали даже тюбики пасты; женщинам резали волосы, мужчинам брили полголовы. «Нашей целью было унизить этих людей как можно сильнее… Это было очень весело».
Карикатура скажет: Дай был злым. Но он был обычным человеком с обычным мозгом и играл в игру статуса. Статус требовал активной веры. Революция была золотой лихорадкой с огромными призами. Для охотных игроков по правильную сторону ружья тирания всегда весела.
Бен Ладен после 11 сентября: «Наша исламская нация больше 80 лет пробует унижение и позор». Главный мотив смертников — «стыд и унижение от иностранных войск в их стране»; палестинскими смертниками, по психиатру Эяду Эль-Сараджу, движет «долгая история унижения и желание мести». Эти эмоции особенно остры в культурах чести. Как «Врата рая», эта игра манит на смерть. Исламист в Индонезии на вопрос, отложил бы он «акцию мученичества» за большие деньги родственника: «Я бы бросил деньги ему в лицо. Только в борьбе и смерти за дело есть благородство жизни».
В свою добродетель верили и колонизаторы. Британские империалисты «вели низшие формы жизни к цивилизации» — «Бремя белого человека» Киплинга. Теодор Рузвельт: континент не мог остаться «охотничьим угодьем для грязных дикарей».
Униженная грандиозность ведёт к массовым убийствам, потому что убийцы считают себя категорически выше жертв. Жертвы — низкие твари: для коммунистов средний класс — «пиявки», для нацистов евреи — «вши», для французов в Алжире мусульмане — «крысы», для буров африканцы — «бабуины». Любое сопротивление намекает, что их сон — иллюзия, а критерии статуса ложны. Ответ — непропорциональное доминирование, «два глаза за глаз» или две тысячи. Когда алжирцы убили 103 француза, французы разбомбили 44 деревни и обстреляли побережье с крейсера: сами признают 1500 погибших, алжирцы говорят о 50 тысячах. Психолог Эвелин Линднер: «Самое мощное оружие массового поражения — униженный разум».
Социолог Брэдли Кэмпбелл: геноцид случается, когда статус высокой группы падает или под угрозой, или низкая группа поднимается. Безумие рождается из сокращения разрыва в ранге. «Геноцид крайне моралистичен»: это игра добродетели-доминирования во имя справедливости и «правильного порядка». Её цель — не просто убить, а вылечить раненую грандиозность убийц «терапевтическими» спектаклями унижения:
Массовое уничтожение евреев началось, когда война пошла плохо и грандиозный сон стал рушиться. Выживший Мариан Турский: худшим в Освенциме были не холод и голод, а «унижение… к тебе относились как ко вши, клопу, таракану». Нацисты «вычищали» коммунистов, цыган, гомосексуалов, инвалидов, но демонстративнее всего унижали евреев, которым завидовали: стригли и брили публично, водили с табличками на шее, поили касторкой, заставляли таскать матрасы туда-сюда и без конца перестраивать стены. Любимым унижением, как в Китае, была уборка. Ширер в Вене видел, как евреи на коленях отмывали тротуары под насмешки штурмовиков и чистили уборные нацистов; многие кончали с собой. В Восточной Европе толпа под аккордеон смеялась, пока евреев заставляли чистить навоз, забивали ломами и вставляли в рот шланги под давлением; потом другую группу заставили убирать тела.
Это не убийства ради выгоды. В этих кошмарах есть послание: они говорят правду о том, кто мы и как мы играем.
Тысячи лет жизнь определяли игры добродетели и доминирования под надзором «кузенов». Человек рождался в сеть родни с общим укладом, уходящим в прошлое. Ладить и подниматься значило соблюдать правила и символы, следить за нарушителями, подчиняться старшим, копить репутацию верного и полезного. Такие игры воспроизводили себя: браки веками заключали внутри родни. Сегодня каждый десятый брак в мире — между родственниками, включая двоюродных.
Но есть третий путь к статусу — успех. В племенах ранг давала полезность: лучший охотник, лучший колдун, лучший добытчик мёда. Современный мир окрашен играми успеха учёных, технологов, корпораций, творческих людей. Их статус — не за моральную правильность, а за то, что они умнее, богаче, изобретательнее.
Не потому, что Запад лучше по природе. Причин несколько:
Случилось это не по замыслу, а как побочный эффект. Люди начали искать связь и статус вне рода, интересоваться чужими идеями, получать статус за учёбу, изобретения и верные предсказания о реальности. Эти игры успеха стали золотой лихорадкой статуса и прокатились по миру. Они и были дорогой из ада.
Всё началось со странной одержимости католической церкви инцестом. Больше тысячи лет, начиная с 305 года, церковь меняла правила. Она запретила многожёнство, браки с кровными родственниками вплоть до шестиюродных, браки со свойственниками (дяди с племянницей, мужчины с мачехой или падчерицей). Подавляла принудительные браки, поощряла молодожёнов жить отдельно от большой семьи, продвигала наследование по завещанию вместо передачи имущества клану.
Последствия описал профессор эволюционной биологии Джозеф Хенрик. Эти правила «систематически раздробили кланы и роды Европы на моногамные нуклеарные семьи». Людям пришлось играть с чужими, а успех и уважение стали зависеть от того, чтобы «оттачивать собственные особые качества» и привлекать ими друзей и партнёров. Хенрик показал причинную связь: чем дольше население жило по этим правилам, тем слабее родовые группы и тем больше люди доверяли чужакам, смотрели вовне, становились нонконформистами и индивидуалистами.
Перепрограммирование сработало, потому что великие религии уже поселили свой сон в головах миллионов. Христианство и ислам распространились во многом благодаря единобожию: их Бог — Единственный, его правила — для всех. Признавать других богов — ересь, отказ от критериев статуса. Это подталкивало обращать окружающих. Вера распространяется не через проповедников, а через личные связи — друзья и родные убеждают близких. И обращённым становится лучше: исследования показывают, что их «психологическое и эмоциональное состояние улучшается».
Бога почитали не жертвой, а «правильной верой», пишет исследователь Нового Завета Барт Эрман. Кто верил неправильно — преступник перед Богом. Наказание — вечный огонь ада, а при жизни — преследования, лишение привилегий, в некоторых мусульманских общинах — повышенные налоги. Награда — статус в этой жизни и рай в следующей. Эрман: «Христиане создали потребность в спасении, о которой никто не знал. Потом заявили, что только они могут её удовлетворить».
К Средним векам католическая церковь стала самым могущественным институтом на Земле. Священники считались назначенными Богом, оскорбить их было преступлением против Бога. Церкви принадлежало 44% Франции и половина Германии. Духовенство опьянело от статуса: сокровища, большие шапки, коленопреклонение, титулы «Ваше Святейшество».
Богатство шло от хитрой лазейки. Иисус говорил, что верблюду легче пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царство Божие. Но если отдать богатство церкви хоть за секунду до смерти — у ворот рая ты бедняк. Многие вели двойную игру и чтили языческие традиции, но страх ада был массовым: богатые жертвовали церкви так много, что правители принимали законы, ограничивающие эти траты.
Правила католической игры были запутаны: Бог дарует милость всем верующим, но принятие дара нужно доказывать добрыми делами. Сколько дел достаточно — неизвестно. К позднему Средневековью в христианском мире распространилась «всеобщая и болезненная» тревога спасения.
Церковь увидела в этом возможность. Папа стал продавать индульгенции — письма, прощающие грехи за счёт «излишка» добрых дел святых. Сначала это были взятки за участие в крестовых походах, потом источник денег на соборы. Продавали прощение даже за брак с кузиной и за будущие грехи. «Масляную башню» Руанского собора построили на индульгенциях, разрешавших есть масло в Великий пост.
Но церковь сама подорвала себе почву. Её правила против инцеста разрушили жизнь большими семьями. Люди жили нуклеарными семьями с двумя-четырьмя детьми, уходили в города (туда гнали и войны, и эпидемии) и учились строить доверие с чужими.
Фокус смещался от долга перед кланом к личной компетентности. Люди становились независимее, меньше благоговели перед традицией и властью и больше не готовы были терпеть продажную церковь. К XVI веку церковь и психология её игроков разошлись.
В 1517 году папа продавал индульгенции на строительство собора Святого Петра. Монах Тецель зазывал: «Как только монета в сундуке звенит, душа из чистилища в рай летит». Профессор богословия Мартин Лютер спросил, почему богатейший папа не построит собор на свои деньги, изложил протест в «Девяноста пяти тезисах» и прибил их к дверям церквей. Не изменись психология европейцев за века, бунт прошёл бы незамеченным. Вместо этого случилась революция. Лютера поддержали местные князья, а печатный станок разнёс его тексты: с 1517 по 1520 год вышло больше 300 000 экземпляров.
Вместе с Жаном Кальвином и другими он создал протестантскую игру — с правилами для горожанина, студента, члена гильдии, торговца:
Протестантизм быстро разошёлся среди людей, измученных тревогой спасения и уставших от обмана элит. В одной деревне Кембриджшира в 1520-х мужчина шлёпнул лопатой коровью лепёшку на бритую макушку священника. Церковь раскололась, католики и протестанты пошли войной.
Но и протестанты видели успех как продолжение добродетели: статус за компетентность раздавали внутри христианской игры послушания и долга. Чтобы одолеть старую власть, игрокам успеха нужны были свои элиты. Они их создали, разбогатев.
Торговые пути в Азию, Африку и Америку сделали модными пряности, шёлк, сахар, опиум, бархат, слоновую кость, тюльпаны, ананасы. Торговали и рабами. Европа вывозила ткани, стекло, бумагу. Купцы богатели, купцы-банкиры, кредитовавшие экспедиции под проценты, — ещё сильнее. Была мобильность: без капитала можно было начать с сопровождения грузов и подняться. Торговые компании заводили армии и колонии.
Торговля, рост среднего класса ремесленников, Чёрная смерть (ресурсы делились на меньшее число людей) — денег в игре стало больше. Победители игр успеха начали носить символы победителей игр добродетели. Старые элиты ответили законами о роскоши: кому что носить, есть, как устраивать свадьбы и похороны, какие иметь кареты. Английский закон 1363 года расписывал траты на одежду от пахаря до рыцаря. Другой запрещал всем ниже джентльмена обувь с носами длиннее двух дюймов под штрафом 40 пенсов. В 1574 году лондонца посадили за штаны на тафтяной подкладке и рубашку с серебряной каймой. В Китае в 1591 году жаловались, что семьи «без старой метлы» разъезжают в каретах и одеваются как знать.
В богатых торговых городах Италии — Генуе, Флоренции, Венеции — игры успеха создали крепкий средний класс, неравенство было примерно как в современных США. Элите было трудно выделиться, и она искала новые сигналы: вкус и красота в садах, домах, скульптуре, внешности. Это кормило новые игры успеха — художников, архитекторов, мастеров вставных зубов.
Ярче всего это видно в еде. В остальной Европе, по книге этикета Эразма 1530 года, ели руками, даже короли, часто с куска хлеба вместо тарелки. В Италии ели с фарфора вилками и ножами. Флорентийский банкир в 1475 году заказал 400 стеклянных кубков, на банкете 1565 года было 150 фарфоровых тарелок и 50 мисок. Историк Ричард Голдтуэйт: еда и манеры «вошли в игру конкуренции за статус». Монтеня поражали отдельные салфетки и приборы, а итальянский повар рассуждал о «науке ужина», будто об управлении империей.
Но и здесь правили игры добродетели религии и знати. Они смотрели назад: решения для настоящего искали в Библии и античности.
Церковь за века сделала западных людей открытыми чужому. Замкнутый Восток брал мало западного, Запад жадно заимствовал — от фарфора до индо-арабских цифр с десятичной запятой, процентами и векселями. Открытость сама стала способом получать статус. С 1500-х в Италии, потом по всей Западной Европе пошла мода на «полезное знание». Джентльмены-«виртуозы» писали о лесоводстве, математике, законах о роскоши. Они, по словам экономического историка Джоэла Мокира, «превратили любопытство, прежде считавшееся пороком, в добродетель». Знание стало символом статуса.
Из этого выросла большая игра — Республика учёных (Respublica Literaria, «Республика писем»), как назвал её венецианец Франческо Барбаро. Её сделала возможной почта. Учёные мужчины и женщины обменивались идеями в письмах, памфлетах и книгах: медицина, философия, астрономия, филология. Большой статус давали за блестящую компетентность, причём за новое: прогресс, догадку, оригинальность. Лучших брали на содержание короли и купцы, но двигали людей не деньги. Мокир: «значение имела репутация, основанная на оценке равных». Можно было стать звездой континента, чьим именем назовут закон, небесное тело или часть мозга.
Правила Республики — манифест будущей науки:
Автор ставит Республику в один ряд с огнём, сплетнями и репутацией, империями и религиями. Она соединила два провода.
Первый — способность к культуре. Мы живём в сети накопленного знания, которое передают поколения. Но в родовых играх знание крутилось внутри группы, чужие идеи не интересовали, культ предков душил инновацию. Прогресс шёл медленно.
Второй — статус за успех. Мозг спрашивает: кем стать, чтобы получить ранг? На Понпее игра успеха сложилась вокруг выращивания ямса — и получился огромный ямс. В Республике игра сложилась вокруг накопления знания — и получились огромные накопления знания. Находки свободно публиковали, их оценивали коллеги, победителей надёжно повышали в ранге. Соединив способность копить знание с жаждой статуса, учёные открыли будущее.
Но Республика была крошечной игрой узкой элиты и не могла определить культуру миллионов. Родовые игры королей и церкви удержали власть. В Венеции наследственная аристократия вытеснила купцов и банкиров из Большого совета, подточила их способность создавать богатство, и город пришёл в упадок.
Только в Британии старые порядки не удержали новые:
Дальше — Банк Англии, доступный кредит, защита собственности и патентов, равенство перед законом, отмена монополий, свободная торговля, государственная защита купцов. Экономисты Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон: изобретатели здесь могли заработать на идеях, были уверены в защите собственности и имели рынки сбыта.
В Британии работали члены Республики Кристофер Рен, Роберт Бойль, Уильям Петти, Роберт Гук. Будущее переехало сюда из Италии: в 1675 году фарфоровой посуды, по оценкам, не было ни у одной лондонской семьи, к 1725 году — у 35%. Изобретатель получал не только славу у коллег, но и богатство и известность на всю страну. Игра открылась тысячам механиков, инженеров, самоучек и ремесленников.
Историк Антон Хауэс: британцы «стали изобретателями, потому что усвоили установку на улучшение». Она распространялась как «болезнь» среди богатых и бедных, горожан и селян, инженеров и любителей. Британия стала «миром ассоциаций» (историк Питер Кларк): клубы, общества, кофейни — к 1700 году около двух тысяч только в Лондоне. По данным экономиста Джеймса Доуи, учёных обществ было меньше 50 в 1750 году и около 1500 к 1850-му.
Одно из них, Общество поощрения искусств, мануфактур и торговли (сегодня Королевское общество искусств), начиналось в кофейне. Оно раздало тысячи премий и медалей — за спасательную шлюпку, безопасный тормоз для кранов, механическую чистку дымоходов (она позволила запретить труд мальчиков-трубочистов с четырёх лет). За первые двадцать лет на медали оно потратило больше, чем на денежные премии. Его главный вклад, по Доуи, — придать престиж изобретательству как таковому.
Цифры Доуи:
Вывод Доуи: связь обществ и инноваций «следует считать причинной».
Лихорадка улучшений перекинулась на США, которые сегодня далеко обогнали Европу. Игры Кремниевой долины придуманы Республикой учёных и получили силу менять мир благодаря институтам старой Британии.
«Отец капитализма» Адам Смит не считал жадность главным двигателем экономики. «Человечество желает не величия, а любви, — писал он в 1759 году. — Богач гордится богатством, потому что оно привлекает к нему внимание мира». Мы хотим, чтобы нас «замечали». Именно сон о том, что символы статуса сделают нас счастливыми, заставляет возделывать землю, строить города и совершенствовать науки, которые «изменили облик земного шара».
Историю делают не одиночки, а люди, связанные в группы, то есть игры статуса. Вывод автора: если хотим помогать другим и делать мир лучше, нужно играть в игры успеха.
Мы всё те же обезьяны, охотящиеся за связью и статусом внутри общих галлюцинаций. Современное западное «я» — тревожное и голодное. Оно выросло из рыночной экономики, где главное — личный успех. Мы всю жизнь зарабатываем очки в точно оценённых играх школы, вуза и работы и сигналим о достижениях внешностью, вещами, образом жизни. Мы одержимы собой, потому что нас растят для этой игры.
После депрессии и мировых войн экономики США и Британии стали коллективнее: регулирование банков, налоги до 90% в Америке 1940–1950-х, профсоюзы, Новый курс, минимальная зарплата, государство благосостояния. Люди стали соответствующими: «человек корпорации» 1950-х породил хиппи с их антиматериализмом.
В 1970-х экономики Запада забуксовали. Тэтчер и Рейган сделали игру конкурентнее. Тэтчер в 1981 году: «Меня раздражает, что политика последние тридцать лет вела к коллективистскому обществу». Они снизили налоги, дерегулировали банки и бизнес, приватизировали госсобственность, обезвредили профсоюзы, урезали права работников. Власть перешла к рынкам. «Неолиберальная» игра была свободнее и индивидуалистичнее, и чтобы в ней побеждать, мы стали конкурентнее, материалистичнее и сосредоточеннее на себе.
За двадцать лет, с 1965 по 1985 год, мы прошли путь от «к чёрту Систему» до «жадность — это хорошо».
Одновременно распались общинные игры связи и статуса. Политолог Роберт Патнэм: две трети века американцы всё активнее участвовали в жизни церквей, профсоюзов, клубов и боулинга, а потом «почти одновременно стали делать всё это реже».
Артур Миллер о герое «Смерти коммивояжёра» Вилли Ломане: «Закон успеха: если проиграл — ты мёртв. И тебя взвешивают на этих весах, как Бог когда-то взвешивал людей». Сегодня мы все маленькие Ломаны: меряем статус профессиональным успехом, даже учёба и искусство нацелены на деньги. Символом статуса стала даже занятость: занятых людей в исследованиях считали компетентнее, амбициознее и востребованнее.
Идеальный человек смотрит на нас из рекламы: молодой, приятный, подтянутый, продуктивный, популярный, стильный, уверенный, экстраверт, занятой. Это игрок, лучше всех приспособленный к нашей игре, — фантазия экономики. Не дотягивая до него, мы читаем символы успеха как сигналы провала. Мы индивидуалисты: если победа в наших силах, поражение — только наша вина.
Людей, особо чувствительных к сигналам провала, психологи называют перфекционистами:
Психолог Томас Карран изучил больше 40 000 студентов в США, Британии и Канаде. С 1989 по 2016 год выросли все виды перфекционизма, сильнее всех — социальный: ощущение, что нужно «демонстрировать совершенство, чтобы получить одобрение», выросло на 32%. Авторы связывают это с неолиберализмом: общества стали индивидуалистичнее, материалистичнее и враждебнее, молодёжь живёт в более конкурентной среде, с нереалистичными ожиданиями и тревожными контролирующими родителями. Социальный перфекционизм и материалистические цели связаны с депрессией, тревогой, расстройствами пищевого поведения и самоповреждением — всё это растёт, особенно у молодых. Это ещё одно доказательство: смена правил игры меняет нас самих.
Статус относителен: мы меряем свой по тому, сколько, как нам кажется, есть у других. А играем мы в гигантских корпоративных племенах. Из 100 крупнейших экономик мира 69 — корпорации. Apple за первый квартал 2021 года заработала больше годового ВВП 135 стран, а её рыночная стоимость превышала ВВП Италии, Бразилии, Канады, Южной Кореи и России. В таких иерархиях легко чувствовать себя неудачником, даже обеспечивая семью с запасом. Статусная тревога — норма неолиберальной жизни.
Качество доступного статуса тоже упало. В валлийском Амманфорде шахты закрылись в 1976 году, потом супермаркет Tesco убил местных мясников и зеленщиков. Молодой житель рассказал автору: годами ходишь между полками, и никогда не скажешь «я чего-то добился в жизни».
Больше миллиона британцев работают по контрактам с «нулевыми часами» без гарантии работы. Профессор Гай Стэндинг описывает новый класс — «прекариат»: низкооплачиваемые, часто мигранты, на череде коротких работ. Их жизнь — «незащищённость, неопределённость, долги и унижение», почти полное подчинение и никакого влияния. Компании платят им меньше прожиточного минимума, остальное добавляют пособия. Автор считает это несправедливостью: заставляя трудолюбивых людей брать подачки, мы крадём у них заработанный статус.
Спор левых и правых — о том, как игры успеха создают и делят богатство: дать создателям максимум свободы или добавить им добродетели через налоги и регулирование. Капитализм почти волшебно поднимает уровень жизни, но лидеры игр успеха бывают беспощадными и социопатичными.
После кризиса 2008 года психологи нашли у студентов признаки затягивания: неолиберальная игра казалась сломанной, показатели индивидуализма и нарциссизма снизились. Тогда же появилось «я» соцсетей: люди, отчасти выросшие по правилам Twitter, Tumblr и Reddit, перенесли в офлайн их жёсткие, завязанные на добродетель игры с подвижной идентичностью. Эти бунтарские игры стали золотой лихорадкой статуса для молодых и привилегированных и могут расшириться. Многие их битвы — о провалах неолиберализма и о неравных возможностях играть для людей разной расы и пола.
Для игр успеха важно не кто ты, а что ты делаешь. С промышленной революцией важнее стал отдельный игрок. В 1859 году вышла первая книга такого рода — «Самопомощь» Сэмюэла Смайлса: даже человек со дна может подняться трудом. Мы перестали принадлежать племени и стали принадлежать себе. Отсюда новое радикальное правило: большая игра должна идти без границ класса, расы, пола и сексуальности.
Совсем недавно умнейшие люди думали иначе. Дэвид Юм, критик рабства, в 1754 году подозревал «негров и все прочие виды людей» в природной неполноценности. Психолог Гюстав Лебон в 1879 году писал, что мозг многих женщин ближе к мозгу гориллы, а выдающаяся женщина — диковина вроде «гориллы с двумя головами». Сегодня это табу. Юм и Лебон видели устойчивый ранг полов и рас и сплели вокруг него сон о превосходстве белых мужчин. Они не знали, что западная культура — продукт удачи и случая, а угнетение женщин — историческая несправедливость, а не закон природы.
Историк Линн Хант: тело и боль стали принадлежать человеку, а не общине, и его больше нельзя было принести в жертву общему благу.
Процесс не закончен. Миллиарды людей получают статус от цвета кожи, страны рождения, хромосом XX или XY. Это игра добродетели: замкнутая, про защиту своих. Мозг не перепрошить: при выборе партнёров по игре он опирается на сходство с собой.
Исследование более 200 000 откликов на вакансии в девяти западных странах нашло дискриминацию всех небелых групп везде. Хуже всего во Франции и Швеции: меньшинствам нужно на 70–94% больше откликов, чем белым, чтобы получить столько же приглашений. Британия третья — 55%.
Но есть и хорошее:
В других экспериментах расовые предубеждения исчезали, когда группе давали ясную информацию о компетентности, важной для общей задачи, или когда белых и чёрных игроков сажали в одну команду: пристрастие к своей команде перевешивало расовое. Вывод автора: мы запрограммированы не на расизм, а на пристрастие к своей группе. Подключишь жажду статуса к расе — получишь расовую игру. Подключишь к игре успеха — людей будет интересовать компетентность, а не цвет кожи.
Опрос в странах G7: около 80% считают мужчин и женщин одинаково пригодными к руководству в медиа, науке, медицине, праве, политике и финансах; в спорте, технологиях и инженерии — 65–75%; в обороне, полиции, моде и уходе за детьми — лишь около половины. Люди видят, где больше мужчин или женщин, и решают, что один пол в этом лучше. Это не только невежество, но и плохая стратегия успеха.
Почему в профессиях разный состав — спорно. Мужчины и женщины гораздо больше похожи, чем различны. Но в среднем различия есть. Исследование 200 000 человек в 53 странах нашло «большое и устойчивое» различие в выборе профессии. Анализ более полумиллиона человек: мужчин в среднем больше интересуют «вещи», женщин — люди, эффект большой и устойчивый. Стивен Пинкер: «огромная средняя разница».
Две оговорки. Это средние по группам, о конкретном человеке они ничего не говорят. И предпочтение — не способность. Попросите сто мужчин и женщин, интересующихся тракторами, шагнуть вперёд — мужчин шагнёт больше, и в тракторной отрасли их будет больше. Но женщины на тракторном заводе не работают хуже.
Феминистские исследователи часто отвергают такие данные как оправдание статус-кво. Спорят и о причинах: культура или гены (разделение труда за миллионы лет, материнство)? Спор опасен: он угрожает священной для некоторых истории, что неравенство полов вызвано только мужским злом. Но разумные эксперты есть в обоих лагерях, и никто не отрицает, что неравенство реально. Если причины отчасти генетические, придётся устроить общество так, чтобы женщин не наказывали за то, кто они есть.
Мы до сих пор рождаемся в касте. Как показала Адри Куссероу на родителях Верхнего Ист-Сайда, детям элиты её правила и символы записывают в мозг с рождения. Класс — это вкус, акцент и слова. Нэнси Митфорд в 1955 году составила списки слов высшего класса «U» и «не-U»: U говорят «lavatory paper», не-U — «toilet paper»; единственный U-ответ на тост «cheers» — осуждающее молчание. Итон выдаёт новичкам словарь: «Beak» — учитель, «Dry Bobs» — крикетисты. Итонцы узнают друг друга вопросом «Вы учились в школе?».
Звучит снобски, но так устроены все игры статуса. Знать, что туалет называется «lavatory», — то же самое, что знать, что сравнивать Индию с Марсом расистски, или что нельзя заглядывать в чужую яму для ямса. Это волшебные слова, по которым узнают своих и дают друг другу статус.
Алан Беннетт: «Частное образование несправедливо. Это знают те, кто его даёт, кто за него платит, и те, кто его получает».
Причины — «сеть старых друзей» (у Итона пожизненная база выпускников) и тоньше: люди из одной среды мгновенно узнают друг друга по неосознанным признакам, успокаиваются рядом и подтверждают друг другу сон. Это несправедливо закрывает дверь амбициозным и достойным.
Социолог Майк Сэвидж записал истории таких людей. Луиза выросла в муниципальном районе, в 14 лет не умела читать, а взрослой сидела в советах директоров бьюти-брендов с доходом больше 250 000 фунтов в год. Коллеги её уважали, но в болтовне об искусстве, отпусках и школах детей, которая смазывает деловые связи, она чувствовала «сильную изоляцию». Гита, дочь угандийских мигрантов с газетным киоском в Ист-Энде, стала успешным дизайнером, но «всегда дрейфовала между культурами», не принадлежа ни индийской, ни английской.
Окружающие не хотели им зла — они играли по встроенным в мозг правилам. Но они вошли в игру с форой — с привилегией.
Нас бесит незаслуженный статус, выставленный напоказ, и хочется стащить его обладателя вниз — насмешкой, унижением, изгнанием, казнью. Нацисты и коммунисты направляли ненависть на группы, чей статус считали незаработанным, и называли охоту на них честной игрой.
Опасность — в сне. Те, кто выше, могли подняться и трудом, и интригами, скорее всего — и тем и другим. Но мы охотно верим простой истории: они сжульничали и обворовывают нас. «Воины», рассказывающие такие истории, сами получают ранг и раздувают золотые лихорадки статуса: проклятые мигранты, белые, мужчины, женщины, миллениалы, бумеры…
Реальность запутаннее. Белая привилегия существует. Но самые богатые этнические группы Британии — китайцы и индийцы, китайцы зарабатывают на 30% больше белых. В университет поступают 69% школьников государственных школ китайского происхождения, 50% азиатского, 44% чёрных и 30% белых — они в самом низу. В США самая богатая группа — американцы азиатского происхождения. Расизм от этого не перестаёт быть реальным и серьёзным.
Привилегий много: ум, красота, психическое и физическое здоровье, талант; быть мужчиной в мужской игре или женщиной в женской; возраст до 30; частная школа и вуз; не бедное детство; связи, «правильный» акцент и регион; успешные или добрые родители; жизнь в западной культуре со свободами и правами. Привилегия — сложное, подвижное сочетание, своё у каждого человека в каждой игре.
Главная форма — генетическая. Темперамент, упорство, интеллект, общительность и сила тяги к статусу во многом наследуются и потом усиливаются воспитанием. Многие из элиты просто выскользнули из правильной утробы.
Если барьеры класса, пола и расы исчезнут, нами будет править генетическая элита — победители лотереи рождения. Они будут жить вместе, давать друг другу статус, заведут свои правила и символы, подкрутят игры в пользу себя и детей. А мы будем ими восхищаться, подражать им и обижаться — как сейчас. Элиты — неизбежность игры, в которую мы запрограммированы играть. Они будут всегда и всегда будут заставлять нас чувствовать себя маленькими.
На территориях неолиберализма идёт война двух коалиций, и каждая живёт в своём сне о реальности. Обе уверены, что игра подстроена. Одна считает, что её захватили белые, особенно белые гетеросексуальные мужчины. Другая — что её захватили высокообразованные элиты. Первая выиграла в культуре, образовании и бизнесе. Вторая — в политике: избрание Трампа и брексит в 2016 году. Автор считает, что эта битва может означать начало конца неолиберальной эпохи.
Их называют по-разному и часто оскорбительно: «вокеры», SJW, «прогрессивные активисты»; «альт-правые», «белые супремасисты», «национал-популисты». Автор называет их Новые левые и Новые правые.
Общее у них:
Это война окраин. Большинство не разделяет ни одну из картин. Но обе стороны считают врагом всякого, кто не с ними, и центр, где живёт большинство, попадает под огонь с двух сторон.
Общества входят в стресс, когда игры перестают выдавать ожидаемые награды. По британским данным, Новые левые — самая молодая из семи демографических групп, с перевесом миллениалов и поколения Z. Их относительный статус падает:
Второй предвестник краха — перепроизводство элит: элитных игроков больше, чем высоких мест. Новые левые — элитная каста: самые богатые семьи, больше всего магистров и докторов наук.
Итог — отказ от самой игры. Поддержка капитализма у молодых американцев упала с 39% в 2015 году до 30% в 2018-м. В 2019 году 36% миллениалов одобряли коммунизм. Социолог Томас Кушман: антикапитализм стал опорой светской религии интеллектуалов как статусной группы. В 2020 году удовлетворённость демократией у миллениалов впервые упала ниже 50%. Исследователь Роберто Фоа называет причины: долги, недоступное жильё, трудности с семьёй, успех от наследства, а не от труда.
Речь не обо всех избирателях Трампа и брексита, а о белом ядре — рабочем и нижнем среднем классе без высшего образования. С 1979 по 2005 год реальная почасовая зарплата белых американских рабочих без школьного аттестата упала на 18%. Политолог Кэтрин Крамер: они работают как родители, а живут хуже — «делают, что велели, чтобы пробиться, и почему-то этого мало». Социолог Сесилия Риджуэй: они выросли с ощущением, что они уважаемая сердцевина Америки, а теперь чувствуют, что прибрежные элиты презирают их как невежественную деревенщину и дают привилегии группам, которые работали меньше. Обида легко скисает в расизм: среди этих групп они видят афроамериканцев.
Их сон: элиты держат власть, называют их «белой швалью» и «достойными сожаления», а ранг меньшинств незаслуженно поднимают. В Британии меньшинства — чаще иммигранты: элиты десятилетиями продвигали глобализацию, и в белые рабочие районы пришли чернокожие, восточноевропейские и мусульманские работники. Политологи Роджер Итуэлл и Мэттью Гудвин называют это относительной депривацией: убеждением, что твоя группа проигрывает другим. Миллионы уверены, что прошлое лучше настоящего, а настоящее лучше будущего.
Позиции Новых правых: за национальное государство, против глобализации, иммиграции и «гиперэтнических перемен». По Итуэллу и Гудвину, чувство, что игра подводит их группу, — «абсолютно центральное» для движения. Сильнее всего оно у белых мужчин без квалификации: на них пришёлся удар исчезновения надёжных работ и экономики знаний, которая ценит дипломы. С этим чувством соединились кампании Трампа и брексита. В Европе его воплощают Марин Ле Пен, Маттео Сальвини, Виктор Орбан.
Журналистка Рани Молла (Wall Street Journal, Bloomberg, Vox; элитные Оберлин и Колумбийская школа журналистики) прокомментировала репортаж о белых рабочих птицефабрики с оплатой от $13 в час: «да заткнитесь вы… каково это — иметь все преимущества и всё равно ныть». Для Новых левых преимущества даёт белизна. Для Новых правых — элитное образование, как у самой Моллы. Итуэлл и Гудвин: «В сердце этого разлома — образование».
Высшее образование чаще даёт «культурно-либеральное мышление», а в него входят взгляды на нацию и иммиграцию. Британские Новые левые гордятся британскостью меньше всех групп; 85% из них считают иммиграцию полезной при 43% по стране. Их соперники играют в националистические игры: чужие языки, лавки, еда и религии для них — символы поражения.
Новых правых бесят символы того, что враг выигрывает элитные игры:
Новые левые институционализировали свою игру через индустрию «Разнообразие, равенство и инклюзия» (DEI):
Вывод: Новые левые стали движением золотой лихорадки статуса. Оно раздаёт крупный статус и деньги тем, кто хорошо играет; тысячи людей живут за счёт активной веры в его догматы. Движение использует трюк монотеистов. Христиане придумали ад, породили тревогу о спасении и предложили свою игру как единственный выход. Новые левые опускают планку обвинения в нетерпимости так, что признаком вины становится уже белизна или мужской пол, а спасение предлагают только через заметную, рьяную и безупречно правильную игру.
Затянутые игры добродетели ткут враждебные сны, где враг — плоский злодей. Новые левые демонизируют белых, Новые правые — меньшинства. Политолог Джастин Гест изучил два белых рабочих района: Янгстаун в Огайо и Дагенем в Лондоне. В обоих белые рабочие чувствовали себя вытесненными, исключёнными из политики и жертвами расовых предубеждений. Гест: многие воспринимают борьбу за равенство как личную потерю статуса — как кампанию по понижению белых, а не повышению других.
Янгстаун скатился от «стальной столицы мира» до среднего дохода $14 996. «Это американский кошмар». На вопрос, кто защищает их интересы, чаще всего отвечали: «я сам». Частая обида: о чернокожих заботятся так, как о них никогда. Мать двоих детей: «Раз ты белый, считают, что ты богат. Мы работаем на двух работах, а нам никаких льгот».
Дагенем был почти целиком белым, теперь почти половина жителей — выходцы из Африки, Карибов, Южной Азии и Восточной Европы. Завод Ford закрылся в 2002 году. 59-летняя Нэнси Пембертон держала в саду пять британских флагов и сажала цветы так, чтобы они цвели флагом. Она ругала румын и халяльные лавки: «Мы похожи на пригород Найроби». Молодые повторяли то же: 22-летняя девушка — «они получают всё первыми», 18-летний парень — «я снаружи, заглядываю внутрь к иммигрантам».
Частая присказка — «я не расист, но…». Гест считает её не оправданием, а просьбой быть услышанным: слово «расист» для этих людей — «кнопка отключения звука, нажатая, пока человек ещё кричит о потере». В 40 интервью он услышал её 32 раза.
Автор объясняет: жители Дагенема играют в игры с символами расы и нации. Глобализация понизила ранг их игр и покрыла их территорию символами поражения. Им неважно, что иммиграция выгодна экономике, а автоматизацию и вывод производства, которые тоже их подкосили, они не чувствуют кожей. Они видят только упадок. В 2007 году на вопрос, как улучшить район, жители Дагенема и Баркинга чаще всего отвечали: «сделать как пятьдесят лет назад».
Ночные сны — смесь правды и безумия: знакомые люди в знакомых местах, перемешанные с бредом. Сны об иерархиях такие же. Новые левые видят игру целиком сексистской и белой супремасистской. Новые правые видят элиты, которым на них наплевать. Это ошибки преувеличения: не все белые — фанатики, не все элиты презирают белых рабочих. И ошибки умолчания: каждая сторона не видит, что в обоих снах есть и ненависть, и правда.
Что если отменить статус и оставить только связь? Неравенство создаёт богатство, богатство — частная собственность. Значит, отменим собственность, будем жить и работать сообща и делить изобилие по нужде. Назовём это коммунизмом.
Корни идеи — в Древней Греции, где землю впервые сделали товаром и впервые увидели неравенство от этого. Платон описывал государство, где общее всё, включая жён и детей, и даже глаза, уши и руки становятся общими. Слово «коммунизм» придумали в Париже 1840-х: оно означало идеал полного равенства без частной собственности и режим, который воплотит этот сон о чистой связи.
После промышленной революции (раньше 80–90% мировой экономики было сельским хозяйством) буржуазия заметно богатела за счёт униженных рабочих. Злились не только рабочие, но и интеллектуалы, которых раздражал рост статуса нуворишей. Маркс и Энгельс в «Манифесте» 1848 года: теорию коммунистов можно выразить одним положением — уничтожение частной собственности.
Сон коммунистов:
Ленин ненавидел буржуазию слепо и тотально. Многие историки видят корень в унижении семьи. Отец, сын портного, поднялся до дворянства и получил орден Святого Владимира 3-й степени, но местная потомственная знать встречала выскочку снобским пренебрежением (историк Роберт Сервис). Когда старшего брата Сашу казнили за «смехотворно дилетантский», но почти удавшийся заговор, семью отбросило на обочину. Гости перестали приходить, на улице глазели, «респектабельный Симбирск» выразил отвращение, виноватыми считали даже детей. Пришлось уехать. Историк Виктор Себестьен: отсюда ненависть Ленина к либералам и «благодетелям из среднего класса» до конца жизни; «политика — дело личное, и это было личным». Соратник позже писал: главной чертой Ленина была не забота о бедных, а ненависть.
Революция 1917 года открыла больше семидесяти лет коммунизма в России; к 1970-м этот сон правил третью человечества. Но большевики даже в лучший момент набирали меньше четверти голосов, власть взяли переворотом и были окружены соперниками. Грандиозный лидер, движимый унижением; группа с жёсткой игрой доминирования-добродетели; параноидальная неуверенность; реальные и воображаемые враги. По логике игры в статус это идеальный рецепт ада.
Маркс предусматривал переходную «диктатуру пролетариата»: доминированием отнять собственность. Ленин разрешил «грабить награбленное». Буржуазию, «бывших людей», унижали уборкой снега и улиц. Баронесса Мейендорф продала бриллиантовую брошь за 5000 рублей — хватило на мешок муки.
Власть над нейронной территорией должна была стать полной. Ленин запретил другие партии и фракции. Угрозы объявили «классовыми врагами», включая христиан: тысячи священников и монахинь убили, некоторых распяли или бросили в кипящую смолу. После покушения на Ленина в 1918 году игра затянулась ещё сильнее: тысячи арестов, пытки.
Государство объявило своим всё зерно. Когда зерна не хватило, Ленин «увидел во сне» ведьм — кулаков, зажиточных и успешных крестьян: «Пауки… пиявки… Беспощадная война против кулаков! Смерть им!» Телеграмма 1918 года требовала повесить не меньше 100 кулаков так, чтобы народ видел, опубликовать имена, отнять хлеб, назначить заложников — и заканчивалась припиской: «Найдите людей потвёрже».
Бесклассовая утопия всё не наступала. Историк Шейла Фицпатрик: политика дискриминировала «бывших людей» и поощряла рабочих, новый «класс-диктатор». В пайках наверху были красноармейцы и чиновники, потом рабочие, внизу буржуазия — ей давали хлеба «ровно чтобы не забыть запах». Вернее всего подняться можно было через партию: к 1920 году на государство работали 5,4 млн человек, чиновников было вдвое больше, чем рабочих. Историк Орландо Файджес: «Не диктатура пролетариата, а диктатура бюрократии».
Играя, начинаешь верить. Миллионы подключили свой статус к игре и поверили в историю, где отсталый СССР станет самой передовой страной. Писатель Артур Кёстлер вступил в компартию Германии в 1931 году, прочитав у Маркса, что правящие классы дадут движению «свежие элементы просвещения»: «Этим элементом, к моей радости, оказался я».
Дальше правила и символы записывались в его голову:
В 1921 году Ленин ввёл НЭП с элементами капитализма, экономика быстро росла, но праведники называли его «новой эксплуатацией». После смерти Ленина в 1924 году Сталин заменил НЭП форсированной индустриализацией и коллективизацией, обещая обогнать Запад.
Снова началась охота на ведьм — на самых компетентных крестьян, дававших почти три четверти товарного зерна. «Ликвидация кулачества как класса»:
В 1936 году случился неурожай. Виноватыми не могли быть коммунисты — значит, тайные враги. Но игра была предельно затянутой: частной жизни не существовало, французский гость видел «необычайное единообразие» в одежде и, очевидно, в умах. Если все говорят, что верят, как найти уклонистов? Сталин был на вершине формальной игры, но не знал, где стоит в настоящей игре в головах окружающих. Файджес: отсюда и начались чистки.
Так начался, возможно, самый известный в истории случай статусной паранойи — Большой террор:
Террор бил по успешным и открыл вакансии для миллионов: крестьяне становились рабочими, рабочие — чиновниками, учителя — профессорами. Сталин создавал людям игры в статус и резко отвернулся от сна о равенстве:
Деньгам нужны были символы статуса, на которые их тратить. В 1936 году по личному решению Сталина появилось советское шампанское; директор производства получал 2000 рублей в месяц, в десять с лишним раз больше рабочего. Импорт какао-бобов вырос с 1400 тонн в 1934 году до 11 100 тонн в 1937-м. Вернули ёлки как «новогодние»: в 1938 году в одном Ленинграде продали 210 000. Гастроном хвалился 50 сортами хлеба, 200 видами конфет и 38 видами колбасы. Ресторанам высшего разряда разрешили поднять цены на 30% ради качества — но тех, кто стал хвастаться превосходством, объявили «группой фашистских бандитов».
Официально классов было три, социологи насчитали минимум десять: от правящей элиты до принудительного труда. Класс писали в паспорте, от него зависели учёба, суд, жильё, пайки и даже право голоса. Промышленные рабочие — около 40% работников — получали около 75% еды. Столовые делились минимум на три секции по статусу. Элиты получали квартиры, машины с шофёрами, лагеря для детей и прислугу, спавшую под столом. Диссонанс гасили тем, что им ничего не принадлежит — это доступ, а не собственность, — и что они не элита, а авангард: скоро так будут жить все.
Номенклатура жила «на Марсе». В 1933 году, когда крестьяне ели кору и друг друга, её возили на юг в роскошных поездах. За месяц один вагон-ресторан расходовал, среди прочего, 500 кг колбасы, 100 кг икры, 160 кг шоколада и 60 000 сигарет. К распаду СССР номенклатура с семьями насчитывала около трёх миллионов человек, около 1,5% населения. Историк Ричард Пайпс: примерно такая же доля, как дворянство при царизме в XVIII веке, и с похожими привилегиями.
Дело не в невезении с Лениным и Сталиным и не в русской культуре: иерархии и ужасы возникли и в Камбодже, и в Китае. Ошибку исправил ещё ученик Платона Аристотель: жажду возвыситься создаёт не собственность, а наша природа. «Уравнивать нужно не имущество, а желания людей».
Притча о коммунистах показывает: избавить жизнь от игры невозможно. В ранних десятилетиях СССР видна вся игра в статус: её неистребимость и насилие; грандиозность лидеров; неизбежность элит; изъян — ощущение, что тебе всегда недодали; унижение как главное оружие; тирания кузенов; войны за нейронную территорию; готовность верить в любой сон, от которого зависит статус; активная вера и тайный язык; лидеры, обещающие райский статус и назначающие врагов; цикл «сплетня — возмущение — консенсус — жестокая кара»; паранойя вождей; токсичная мораль, выдающая зло за добродетель; необходимость для игры раздавать статус, чтобы выжить; сила золотой лихорадки.
Идеалисты говорят, что люди от природы ищут равенства. Это неправда. Утописты говорят о несправедливости, строят новые иерархии и ставят себя наверх. Так делаем мы все. Жажда ранга — тайная цель нашей жизни, через неё мы создаём смысл и идентичность. Это худшее в нас, лучшее в нас и неизбежная правда о нас: равенство для людей всегда будет несбыточным сном.
Удовольствие от статуса — приз за игру по правилам человеческой жизни. Природа подкупает нас, чтобы мы делали нужное для выживания: придумала оргазм ради секса, любовь ради младенцев, вкус ради еды, а ради жизни в группе — навязчивые радости связи и признания.
Но в игре есть скрытые ловушки. Мозг заставляет верить мифам своей группы и убеждает, что мы не игроки, а моральные герои историй. Играя за всё больший статус, мы ткём сон со святыми и демонами. Он выглядит как реальность, доказательства видны повсюду. Он может толкнуть на жестокость, а может — на игру, которая делает мир лучше. Чтобы играть в правильные игры и выигрывать нужное, автор предлагает семь правил.
Престиж нам добровольно дают соигроки, и подача сильно влияет на то, сколько дадут.
Автор сводит это в три измерения: теплота, искренность, компетентность. Логика через три пути к статусу:
У лидеров правило чуть другое. Теплота полезна, но важнее рвение за игру. Лидеры всегда побеждали историей «наша группа заслуживает больше статуса, и со мной мы его получим». Главное — чтобы страсть не переросла в высокомерие. Большую шишку не любит никто.
Маленькие моменты доминирования даются слишком легко. Крайние случаи из книги — Карен Тёрнер, онлайн-травля, массовые убийцы, тираны — это попытки взять статус силой, и любой может соскользнуть в такое «второе я». Но вред копится и от мелочей: хмурого взгляда, вздоха, жалобы. Они помогают добиться сиюминутного, но понижают наш ранг в чужих глазах.
Часто это происходит потому, что игровые схемы в голове не выключаются, и нас затягивает в бессмысленные соревнования на пятачке. В очереди на досмотр в аэропорту или в разговоре с колл-центром можно напомнить себе: собеседник может мешать или хамить, но это не вызов нашему рангу. Вместо того чтобы давить, можно дать престижный ответ — уважение и признание его усилий. Своего можно и не получить (хотя шансы вырастут), но все уйдут с лучшим мнением о нас, включая нас самих. Накопления доминирования превращаются в накопления престижа, а со временем — в репутацию и её награды.
У нас есть статус, который можно давать. Он ничего не стоит и не кончается. Людям, которые чувствуют свой статус, легче принять наше влияние. Прося об одолжении или ставя задачу подчинённому, лучше избегать даже тонких признаков давления и дать человеку самому прийти к «правильному» решению. Если выбора не было, у него отняли подарок — возможность гордиться поступком.
Как это делать, зависит от культуры, особенно при переходе с Запада на Восток. В индивидуалистических обществах работает напоминание о свободе. В эксперименте незнакомца просили дать денег на автобус. Когда добавляли «вы вольны согласиться или отказаться», доля согласившихся росла с 16% до 40%. Автор объясняет это статусом: согласие под давлением — уступка доминированию, и статус уходит тому, кто давил. Если человек решил сам, он не слабый, а добродетельный, и награда за щедрость по праву его.
Главная опасность — тирания, и она весело заманивает обещанием большого статуса. Сегодня войны идут за психологическую территорию, и тираны не говорят «вы неправы». Они начинают с того, во что мы уже верим, и их доводы морально убедительны. Кто против конца эксплуатации русских масс? Против возрождения Германии? Против борьбы с насилием над детьми? Коммунисты, нацисты и охотники на сатанистов говорили игрокам то, что те хотели слышать, и игроки искренне верили, что стоят на стороне добра.
Понять, что тебя соблазнили, можно по тому, за что в игре дают статус. Тирании — игры доминирования-добродетели, их разговоры крутятся вокруг послушания, веры и врагов. Проверочные вопросы:
Если да — это, вероятно, тирания. Способность к ней есть в каждом: кузены вшиты в наш код. Тирания не «левое» и не «правое», а человеческое. Она не марширует по улицам, а соблазняет историями.
Лучшая защита — играть во много игр. Зомбированные люди вложили всю идентичность в одну игру и получают связь и статус только от неё, поэтому обязаны верить в её сон, каким бы бредовым он ни был. Они рискуют навредить другим и рухнуть сами: если игра провалится или их выгонят, распадётся само «я». Игроку с разными идентичностями это не грозит. Психологи находят, что люди со «сложной», множественной самоидентичностью счастливее, здоровее и эмоционально устойчивее.
Но не во все игры стоит играть одинаково. Чтобы заслужить престиж, нужно стать по-настоящему ценным для соигроков, а это требует времени и упорства в одном деле больше, чем в других. Поэтому жизнь стоит выстроить как иерархию игр: верхняя получает больше всего сил и даёт больше всего смысла.
Одни формы статуса добыть легче других. Для тех, кто не красив, легче всего добродетель: достаточно судить людей. Статус относителен, и чужое понижение поднимает нас — хотя бы в голове. Смартфоны и соцсети положили глобальные игры добродетели в карман. Но этот статус дорого обходится другим, особенно в смеси с доминированием.
Многим полезно сознательно сузить моральную сферу. Сколько времени вы тратите на то, чтобы судить других? Сколько дешёвого порченого статуса получаете за это? Сузить сферу — значит смотреть внутрь, заниматься своим поведением, а не чужим. И перестать мимоходом осуждать далёких игроков в других снах, которых мы не хотим понимать и которых так легко принизить и возненавидеть.
Наркотик морали отравляет эмпатию. Наш сон кажется реальным, поэтому и моральные убеждения кажутся предметами, которые можно выкопать и показать всем, если привести правильные аргументы. Но моральные «факты» существуют только в умах. Если считать их материальными, чужая моральная реальность становится ложью, а её носители — лжецами и злодеями.
Так мы спорим о вопросах без ответа. Спрашивать, «хорошие» или «плохие» иммиграция, неолиберализм или религия, бессмысленно — это чистая игра в статус: ответ зависит от того, в какую игру ты играешь. Правда о сложных явлениях в том, что это компромиссы (trade-offs): у них набор плюсов и минусов, которые по-разному бьют по разным играм.
Мышление компромиссов значит:
Даже в самых злых конфликтах каждая сторона держит часть правды. Сны Новых левых и Новых правых одновременно истинны и ложны. Нужно, чтобы у меньшинств были все возможности процветать, и нужно понимать, что отчуждение белых и нуждающихся существует и ранит их. Бороться надо с нетерпимостью обеих сторон. Иммиграция не «хорошая» и не «плохая» — это сделка, которая по-разному затрагивает разных людей. Путь вперёд найдётся скорее, если увидеть сквозь моральный мультфильм мир не драконов и драконоборцев, а игроков, договаривающихся о компромиссах.
Гипериндивидуалистический неолиберальный мир нас меняет: исследования показывают, что мы острее реагируем на сигналы неудачи и становимся перфекционистами. Планка ценности так высока, что нас устраивает только идеал.
Есть другой путь. Психологи пишут, что статус успеха можно заработать «мелкими актами неконформизма, которые не нарушают базовых стандартов группы, но привлекают внимание». Делать своё требует воображения и смелости. Но пока вы полезны и не нарушаете священных правил, вы можете подняться. Оригинального игрока соперникам ещё и труднее догнать. Для тех, кто изводит себя неспособностью быть идеальным, это облегчение: часто лучшая стратегия — не быть идеальным, а быть другим.
Игра в статус — заговор, в который мы вступаем, чтобы чувствовать себя важными. Когда выживание обеспечено и связь есть, остаётся состязание. Но статус нельзя найти в сейфе в бункере или поцеловать перед сном. Мы колдуем его из символов: почтение, влияние, деньги, лесть, взгляд в глаза, одежда, украшения, должности, порции апельсинового сока, место слева или справа в самолёте. Вкладываем годы в проекты, которые становятся всепоглощающими. Вверх и вниз. Победы приводят в экстаз, поражения бывают так тяжелы, что толкают к самоубийству.
Выйти из игры нельзя, но мудрость даёт само знание о ней. Как это знание помогает автору:
Утешение в том, что до вершины не доходит никто: ни звёзды, ни президенты, ни гении. Земля обетованная — мираж. Жизнь — не история, а игра без конца. Поэтому искать стоит не окончательной победы, а скромного прогресса — бесконечного удовольствия от движения в правильном направлении. Никто не выигрывает игру в статус. И не должен. Смысл жизни не в том, чтобы выиграть, а в том, чтобы играть.
Одна рамка объясняет всё. Статус у Сторра объясняет любовь, религию, нацизм, соцсети, серийных убийц, культурные войны и распад СССР. Сам автор в заметке о методе признаёт: его знание «широкое, но неглубокое». Он советует читателю копать дальше, где тот «наверняка найдёт науку новее и противоречащую части работ здесь».
Метод журналистский, не научный. Яркая история, цитата эксперта, вывод. Как объяснение это работает, как доказательство слабее. Часть исследований, на которые он опирается, маленькие и не всегда воспроизведены.
Политически заряженные главы. Главы 19, 26 и 27 — про активистов, привилегии и культурные войны. Сторр старается быть симметричным, но примеров перегибов слева в книге заметно больше, и они подробнее.
Тяжёлый материал. Главы про массовых убийц, Голодомор и Холокост написаны подробно и физиологично. Это часть аргумента, но читать тяжело.
Практики мало. Двадцать восемь глав объясняют, как устроен мир, и только одна даёт советы.
Легко скатиться в цинизм. Из «всё — игра в статус» легко вывести, что искренности не бывает. Сторр этого не утверждает, но читатель может.
Это пересказ, а не замена книге. Здесь содержание без воды: концепции, механика, примеры и инструменты. Авторская интонация, полные исследования и живые истории остались в оригинале.
Купить книгу · Другие книги в библиотеке
Пересказ подготовил Алексей Шаповалов, 2026-09-25. Тренерская