О чём книга. Как детство связывает тело ребёнка, его личность и культуру, в которой он растёт. Отсюда же — знаменитые «восемь возрастов человека»: карта задач, которые жизнь ставит от младенчества до старости.
Кому полезна. Психологам, коучам, педагогам, родителям и всем, кого интересует, откуда берётся «я» и почему каждый возраст по-своему трудный. Тем, кто слышал про «кризис идентичности» и хочет прочитать первоисточник.
Кому не нужна. Тем, кто ищет практическое руководство по воспитанию или доказательную науку с цифрами. Это психоанализ середины XX века: много наблюдений и интерпретаций, мало измерений.
Стоит ли покупать. Выборочно. Обязательна глава 7 «Восемь возрастов человека» — ради неё книгу и знают. Сильны глава 6 об игре и главы 8–10 о национальной идентичности. Главу 2 о детской сексуальности и этнографию сиу и юрок можно пролистать, если вас не интересует история психоанализа.
Сколько нового. Плотная, но неровная: одна великая глава, несколько сильных и много старого психоаналитического языка.
Этот блок читается за 2 минуты. Дальше — сама книга в сжатом виде, около 40 минут.
Человек растёт сразу в трёх процессах: тело, личность (эго) и общество. Культура входит в ребёнка через самые простые вещи — как его кормят, пеленают, приучают к горшку — и передаёт ему картину мира своего народа.
Развитие не заканчивается в детстве. Жизнь проходит восемь стадий, на каждой решается свой конфликт двух полюсов. Удачное решение даёт эго новую силу: надежду, волю, целеустремлённость, компетентность, верность, любовь, заботу, мудрость. Центральное понятие — идентичность: чувство, что я остаюсь собой во времени и другие видят меня таким же.
Книгу писали для врачей и психологов, а читать её стали студенты самых разных специальностей. Книга выросла из практики психоаналитика. Её интересует эго — способность человека связывать свой опыт и действия в одно целое — и то, как эго укоренено в обществе. Отсюда три темы: эго и общество, детство, история. Все люди начинают детьми. Народы используют воспитание, чтобы вырастить свой тип взрослого, и всю жизнь страдают от страхов из того же детства. Книга честно субъективна: это «концептуальные путевые заметки».
Где находится невроз — в теле или в душе, в человеке или в обществе? Медицина ищет место и причину болезни, но с неврозом это не работает: невротик страдает ядром личности. Поэтому Эриксон начинает с конкретного случая и смотрит на много факторов сразу.
Трёхлетний Сэм ночью бьётся в судорогах — как бабушка, умершая от сердечного приступа пять дней назад. Через месяц он находит дохлого крота — снова приступ. Третий — после того как он раздавил в кулаке бабочку. Диагноз: эпилепсия, вероятно от повреждения мозга. Но через порог судорог перебрасывает идея смерти.
Незадолго до этого Сэма заперли дома с больной бабушкой, которую просили беречь. Однажды мать нашла бабушку на полу с приступом: похоже, Сэм её дразнил. Мальчику сказали, что бабушка уехала, а гроб назвали ящиком с книгами.
Семья — единственная еврейская в зажиточном городке. Сэму велели не драться и быть «милым мальчиком, хоть и еврей». Он превратил агрессию в остроумие.
В терапии Эриксон нарочно всё время выигрывал в домино. Сэм ударил его куклой, на миг потерял сознание, а потом сложил кости в продолговатый ящик точками внутрь. Эриксон сказал: ты боишься, что должен умереть, раз ударил меня, — как решил, что бабушка умерла из-за тебя. Сэм впервые признал, что видел гроб. Он научился предупреждать мать о приближении ярости, и большие припадки не повторялись.
Вывод: психосоматический кризис — это эмоциональный кризис в той мере, в какой больной отвечает на скрытый кризис значимых людей вокруг. Это не про вину. Самообвинения матери сами стали частью стимула.
Три процесса поделили три науки. Клиницист видит другое: телесное напряжение, тревога человека и паника группы — три облика одной тревоги. Значение факта определяется его значением в двух других процессах. Это релятивность.
Учитель за тридцать, безоружный санитар, на ночном плацдарме под огнём. Командир вдруг грубо ругается, кто-то суёт ему автомат. Утром лихорадка, потом паралич, с тех пор — головные боли. Оказалось: в четырнадцать лет пьяная мать навела на него револьвер. Он ушёл из дома и пообещал покровителю не пить, не ругаться и никогда не касаться оружия. На этой клятве держалось самоуважение.
Эриксона поразило: такие люди знали, кто они, но их жизнь перестала быть связной. Нарушена идентичность эго — чувство, что ты непрерывен и тождественен себе. Три процесса усугубили друг друга: паника группы, лихорадка тела, приказ нарушить клятву. После войны пришлось понять невроз сверхкомпенсации: человек страдает, чтобы искупить слабость, из-за которой подвёл товарищей. У санитара голова болела, когда он замечал, что ему лучше.
Формула: значимость любого факта выводится из значимости других фактов, которым он придаёт смысл и от которых его получает. С чего бы ни начать — с тела, личности или общества, — придётся ещё дважды начинать заново. Простой цепочки причин нет, помогает только методичное кружение по трём процессам.
Энн. Четыре года, задерживает стул на горшке, а утром опорожняется в постель. Эриксон молча строит обычное утро семьи из кубиков. Энн пинком выбрасывает куклу-мать и ставит к отцу три машинки — и тут же в слезах: «Где моя мама?» Она хватает карандаши Эриксона для матери, а назавтра приносит их обратно и обмаралась прямо в приёмной. Энн амбивалентна: возмещая ущерб одному, «нечаянно» вредит другому. Испугавшись, она дала «говорить» симптому.
Недержание — конфликт сфинктера. Это зона. Но Энн — «сфинктер с головы до пят»: она закрывается и открывается рывками, держит и вдруг роняет. Это модус — способ работы. Анальные сфинктеры — лишь образцы двух модусов: ретентивного (удерживать) и элиминативного (выталкивать).
Питер. Четыре года, задерживает стул по неделе. В его фантазиях слонёнок растёт в доме, пока не разорвёт его. Он воображает, что полон живого: удержишь — разорвёт, выпустишь — выйдет мёртвым. Он «беременный». Началось, когда ушла няня, сказав, что у неё будет ребёнок. Быть большим мать запретила, а няня любит маленьких. И Питер регрессировал — стал «маленьким», а в отчаянии остановился. Он одновременно и няня «с ребёнком», и малыш, к которому она может вернуться. Это сверхдетерминация: у симптома много связанных значений.
Теория либидо. Фрейд увидел, что невротики инфантильны и ищут удовольствия в разных зонах тела. На сменяющих друг друга стадиях детства разные зоны наделяются либидо — энергией, которая стремится к удовольствию. Зрелая генитальность — итог прегенитального развития. Компульсивный невротик фиксирован на анальной стадии или регрессировал к ней. Потом идёт латентность, и часть либидо сублимируется — уходит на несексуальные цели, например в любопытство.
Эриксон критикует «мифологию» Фрейда, где либидо — главная сила, а эго — лишь буфер.
Эпигенетический принцип. Главное открытие Фрейда: сексуальность развивается стадиями. Эриксон понимает это по аналогии с развитием плода. У каждого органа своё время. Если глаз не возникнет вовремя, он уже не сформируется: подоспеет срок другого органа. После рождения так же развиваются способности ребёнка. Культуры обходятся с ними по-разному, но правильный темп и последовательность решают. Энн и Питер застряли на теме удержания, как пластинка с царапиной.
Взаимное регулирование. Задача терапевта — вернуть взаимность ребёнку и родителям вместо попыток контролировать друг друга. Модусы органов сами по себе наивны — это способы приближаться. Оружием агрессии орган становится, только когда ребёнок использует модусы во враждебных фантазиях. Семья воспитывает малыша, воспитываясь им.
Устройство карты. Это главная схема первой части. В ней три составляющих:
Стадии идут слоями снизу вверх (I–V). Нормальный рост — по диагонали: на каждой стадии своя зона и свой главный модус, остальные работают как вспомогательные.
Стадия I — получать. Младенец живёт ртом, а заодно «вбирает» глазами и кожей. Главный модус — инкорпорация. Всё должно приходить вовремя и правильной силы. Сбой бывает двух типов. Внутри ребёнка: спазм выталкивает пищу, итог — недоверие ко всему входящему. Во взаимности: мать отдёргивает сосок, боясь укуса. Модальность «получать» — первая социальная. Получая, ребёнок закладывает основу, чтобы потом давать.
Стадия II — брать. Режутся зубы, руки хватают целенаправленно. Модальность — брать и удерживать.
Карта показывает два вида отклонений:
Изгнание из рая. Режутся зубы, кусать грудь нельзя, мать отдаляется. Гнев и бессилие сливаются в чувство, что ты сам разрушил единство с матерью. В этом Эриксон видит детский корень мифа о рае. Итог оральных стадий — базисное доверие против базисного недоверия. Это первый нуклеарный конфликт.
Мышцы добавляют к оси «присваивать» ось «отпускать». В одних культурах малыш сам учится опрятности, подражая старшим. Запад требует раннего и строгого приучения к горшку. Отсюда компульсивный, сверхаккуратный тип.
Стадия III. Анальная зона — зона двух конфликтующих модусов: ретенции и элиминации. Немцы зовут этот возраст стадией упрямства: ребёнок прижимается и вдруг отталкивает, копит вещи и выбрасывает. Модальности — удерживать и отпускать. Если дрессура слишком жёсткая, ребёнок ищет контроль через регрессию (сосёт палец) или фальшивую прогрессию (враждебность, показная независимость). Питер младенцем держал еду во рту — отклонение II3. Эта фиксация модуса сделала трудной стадию, где надо научиться «отпускать».
Итог — автономия против стыда и сомнения, второй нуклеарный конфликт.
Стадия IV — локомоторно-генитальная. Ребёнок крепко стоит на ногах, его тянет к новому. Главный модус — интрузивный: вторжение в чужие тела нападением, в уши напористой речью, в пространство движением, в неизвестное любопытством. Мальчик обращает первую любовь к матери, а соперничество — к отцу. Это эдипов комплекс. У девочки рядом с интрузией развиваются модусы инцепции (принимать) и инклюзии (вмещать).
Модальность «делать» (making) — добиваться, побеждать. У мальчика это лобовая атака, у девочки — «заманивание». Так закладывается инициатива. Но её сексуальное ядро незрело и запрещено. Отсюда чувство вины за преступление, которого человек не совершал. Вина направляет инициативу на «делание» вещей, а не людей. Это инициатива против чувства вины, третий нуклеарный конфликт.
Стадия V. Появляется рудиментарный генеративный модус — предчувствие, что генитальность служит продолжению рода. Интрузия и инклюзия расходятся в мужской (VМ) и женский (VЖ) модусы. Карту надо читать как постепенную дифференциацию частей, каждая из которых в какой-то форме существует с начала до конца.
Идеал психоанализа — генитальность, примиряющая любовь и секс, продолжение рода и труд. Общее правило: отклонения, подчинённые главному модусу, так же нормальны, как часты. Если они подменяют его, искажаются отношения человека, а при массовости — жизнь группы.
Влечения человека — не инстинкты. Ласточек завезли в Новую Зеландию — зимой они улетели на юг и не вернулись: инстинкт указывал на юг, а не на тепло. У человека не инстинкты, а фрагменты влечения. За долгое детство их собирает и наделяет смыслом традиция. В этом шанс человека и его ограничение. Смысл прегенитальности: врождённые способы достижения превращаются в социальные модальности конкретной культуры.
На модусах строится даже мышление: мы принимаем информацию, удерживаем, отбрасываем, передаём.
Около 150 детей 10–12 лет по одному строили на столе «захватывающую сцену из фильма». Киносцен почти не было: в постройках проступала жизнь детей.
Постепенно проступили половые различия. Независимые наблюдатели их подтвердили.
Эриксон связывает это с генитальными модусами и строением органов: у полов разное чувство пространства. Культуры развивают биологически данное и делят функции полов так, чтобы это было возможно для тела, значимо для общества и выполнимо для эго. Глава — мост от психосексуального к психосоциальному.
«Примитивное» общество — не младенчество человечества, а зрелая цельная форма жизни. Главный полевой опыт Эриксон получил у двух племён: охотников сиу и рыбаков юрок.
Дети сиу спокойно принимали то, чему их учили в школе, и так же спокойно отказывались. Вся жизнь сиу когда-то держалась на бизоне: еда, кров, обряды, игры. Потом белые истребили бизонов, кавалерия устроила бойню при Вундед-Ни, детей силой увозили в интернаты. Сиу развели скот — Вашингтон запретил им быть ковбоями. Их сделали фермерами на выжженной земле. Теперь сиу черпают идентичность из статуса тех, кому все должны.
Молодого сиу Джима мучает, что дети в игре говорят неприличные слова. В его детстве это запрещал отец, выросший в чужих краях. Эриксон объяснил: втайне он бунтовал против отца, а теперь делает с детьми то же самое. Вывод: мужчина, чья родовая цельность разрушена, отождествляет себя с разрушителем. А мелкие различия в воспитании определяют образ мира и идентичность.
Учителя жаловались: дети сбегают домой, не уважают собственность, апатичны. Индейцы ужасались, что белые бьют детей и «учат их плакать».
Поразительно: живя между двумя системами норм, дети не показывали внутреннего конфликта. Неврозов не было — только апатия, воровство, пассивное сопротивление. Мир сиу центробежный: пространство без границ, люди то собираются, то разлетаются. Педагоги же проповедуют центростремительную жизнь: участок, очаг, счёт в банке.
Кормление. Молозиво считали ядовитым: нечестно заставлять малыша трудиться ради водянистой жидкости — как ему потом доверять миру? Потом давали грудь всякий раз, как захнычет, три–пять лет. Но в этом раю был запретный плод: кусать грудь нельзя. Кусающегося малыша отнимали от груди, а он бушевал, туго привязанный к люльке. По силе ярости угадывали будущих охотников.
Связь с идеалами сиу:
Это не значит, что, покрутив ручки «машины воспитания», получишь национальный характер. Ценности держатся, только если работают экономически, психологически и духовно. Детство их закрепляет из поколения в поколение.
Удерживать и отпускать. Щедрости учили не тем, что жадность плоха, а тем, что дарить хорошо. Вещи ребёнка были неприкосновенны, пока он не созреет решать сам. Приучение к горшку — подражанием: старшие дети водят малыша в отведённое место. Главные механизмы морали — подражание и страх позора через сплетню. Упор на свободное отпускание, а не на удержание.
Мальчики и девочки. После пяти лет брат и сестра перестают говорить напрямую. Мальчика старшие братья вводят в мир охотника; братская верность — цемент общества. Девочку растят помощницей охотника и одновременно пугливой. Избегание брата и сестры стало образцом уважения во всей родне: напряжение внутри группы превращалось в уважение, а агрессию направляли на добычу и врага.
Танец Солнца. Избранные протыкали мышцы груди палочками на ремнях и, глядя на солнце, отступали в танце, пока не вырывали куски плоти. Эриксон связывает обряд с ранней травмой: ярость на материнскую грудь мужчина обращает на себя и делает центром истязания свою грудь. Несколько исключительных людей разыгрывают для всех, что спасение существует.
Видения. Подросток уходил в прерию без еды и получал видение, определявшее путь: охотник, лекарь — или роль «отклоняющегося»: хейока (шут) или бердаш (мужчина, живущий как женщина). Однородная культура даёт «другим» вторичную роль, а ужас направляет на духов, а не на человека.
Сиу лишили всех опор коллективной идентичности: охотника, воина, скотовода, фермера. Новой совести не заложили, поэтому старое воспитание работает на исчезнувший мир.
Совесть белого требует всё больше внутреннего контроля. Индейская совесть избегает соблазнов в чётких ситуациях славы и позора. Общий знаменатель сиу — центробежность: подвижные отряды, раздаривание, агрессия, отведённая на добычу.
В 1942 году Мак-Грегор год изучал 200 детей резервации. Воспитание во многом сохранилось. Но мир в их рассказах враждебный, с возрастом они становятся пассивными, краж втрое больше. Эриксон не винит в этом раннее воспитание: оно богато и свободно. Ребёнок выходит в мир с доверием, но подростком понимает, что инициатива не приведёт к идентичности. Разбуженной ярости некуда деться — нет бизона. Развитие останавливает не воспитание, а то, что его никто не связал с новыми социальными ролями. Воспитание меняется к лучшему, только когда перемену поддерживает вся культура.
Юрок — рыбаки с Тихоокеанского побережья, почти противоположность сиу. Весь мир для них — диск около 150 миль, разрезанный рекой Кламат. Сторон света нет — только «вверх по течению» и «вниз». Мир предельно центростремительный. Главное, о чём думает юрок, — собственность: всё точно оценено, деньги-раковины были ещё до белых.
Юрок ценили «чистую» жизнь: каналы природы и тела должны быть изолированы, нельзя мочиться в реку, есть в лодке. Только раз в год, в ход лосося, запреты снимают. Всем миром строят запруду, потом десять дней лова и сексуальной свободы. Это двойник танца Солнца.
Фанни, старейшая информантка, лечила детей. Неврозы, по её словам, бывают, если ребёнок в сумерках увидел «людей знания» — крохотных существ без половой жизни, которые зачинают через рот и живут вечно. Эриксон замечает: это портрет раннего детства. Фанни высасывала из ребёнка «хвори», впадала в транс и называла грех в семье: «Вижу старуху, которая желает зла другой». Бабушка ребёнка вставала и признавалась. Симптомы проходили, когда Фанни называла главный источник амбивалентности в семье и добивалась публичного признания. Основания у неё психологически верные.
Кормление. Первые десять дней — ореховый суп вместо груди. Потом щедро, но с жёстким сроком отлучения: около шести месяцев, когда режутся зубы. Это называется «забыть мать». Весь курс — пусть ребёнок как можно раньше отходит от матери: его подгоняют ползать, родители возобновляют близость, когда он хорошо ползает.
Рыбак, который говорит «пожалуйста». Ребёнка готовят ждать добычу, которая придёт сама, если вести себя хорошо. Отношение юрок к духам — пожизненное страстное «пожалуйста», в котором живёт тоска по рано отнятой матери. Хороший юрок умеет плакать на молитве: «Я вижу лосося», сказанное со слезами, приманит рыбу. Еда — церемония воздержания: есть медленно, не просить добавки, думать о деньгах и лососе. Эриксон предполагает: ритуал поднимает до галлюцинации тоску, разбуженную ранним отлучением, и ставит её на службу хозяйству.
Чистота и деньги. Калу особого значения не придают, но пожизненное избегание «враждебных» веществ даёт все черты «анального характера»: ритуальность, мелочные споры, скупость, накопительство. Влечения подчиняют расчёту: целомудренная девушка принесёт отцу хороший выкуп.
| Сиу | Юрок | |
|---|---|---|
| Мир | центробежный, прерия без границ | центростремительный, долина реки |
| Добыча | бизон: преследовать | лосось: ждать и просить |
| Грудь | много лет, запрет кусать | щедро, но отлучение в полгода |
| Ценность | щедрость, сила духа | собственность, «чистота» |
| Главный страх | потерять силу и подвижность | остаться без пищи |
| Обряд | танец Солнца | запруда и лов лосося |
Обе церемонии — коллективная игра на тему самой ранней опасности. Запруда смыкается, как гигантские челюсти: потеря груди на стадии кусания соответствует угрозе потерять поставки лосося.
Юрок не невротик. Он зовёт богов «как младенец», галлюцинирует «как психотик», скуп «как невротик с навязчивостями». Но это заученное умение изображать детскую установку в ограниченной области магии. Его эго соединяет оральность и здравый смысл.
Главная мысль. Невроз — состояние человека, где иррациональное откололось от рациональности. Примитивность — устройство общества, где дорациональное мышление встроено в рациональность, доступную при данной технике.
Культура использует детство тремя способами:
Даже самая «дикая» культура должна дать большинству «сильное эго» — достаточно твёрдое и гибкое, чтобы вывести человека из долгого детства с чувством идентичности. Лучший ключ к эго ребёнка — его игра.
Мысли качаются, как доска-качалка: от фантазий о всемогуществе к тому, как искупить вину. Посередине — точка покоя, где мы ближе всего к себе.
Для защиты у эго есть бессознательные защитные механизмы: Сэм нападал, когда пугался, санитар «сверхкомпенсировал» детскую ярость добродетелью. Но Эриксон идёт дальше: эго — «внутренний институт», который охраняет порядок внутри человека. От него зависит и порядок внешний. Дальше две картины: крах незрелого эго и детская игра, в которой ребёнок побеждает страхи.
Джин почти шесть, у неё детская шизофрения. Она носится по дому, сдёргивает покрывала, обнимает подушки и шепчет им. Её отношения с людьми центробежные — направлены прочь.
История. Когда Джин не было года, мать заболела туберкулёзом и говорила с ней только через дверь. Няня сыпала запретами и тёрла запачкавшегося ребёнка щёткой. Вернувшись к матери, девочка говорила шёпотом и боялась почти всего. Любовь к больной матери, видимо, перешла на подушки. Психолог записал: «ребёнок восстал против речи». Для таких детей органы чувств — враги: фильтр между внутренним и внешним повреждён, впечатления накрывают лавиной.
Лечение семьёй. Эриксон предложил семье снова жить вместе, а матери — заботиться о Джин под его руководством. Девочку потянуло к груди матери. Она пела монотонную песню вокруг слова «лифчик» с глаголами «трогать», «делать больно», «выбрасывать». Похоже, она считала, что её прикосновение причинило маме боль, а «выбросили» за это её. Таким детям трудно различать «я» и «ты». Их закон — «всё или ничего», отсюда сильное самонаказание.
«Свет в ложке». Когда мать начала приучать Джин спать одну, та твердила: «свет в ложке». Оказалось: последним «органом» матери в темноте была лампочка с абажуром-ложкой. А Джин тронула вилку и устроила короткое замыкание. Снова прикосновение навлекло беду и оставило её одну.
Пальцы. Джин узнала, что пальцы можно использовать не во вред. Она перебирала их по порядку, и каждый «делал» то, что она днём, — так училась связывать время. Нарисовала девочку с огромными руками и сказала: «Восхитительные руки!» Но когда отец уехал, она откатилась назад: снова прогнала человека прикосновением.
Почему эго бессильно. Сил усваивать и добиваться результатов у Джин хватало. Не хватало способности всё это интегрировать. Когда разрыв между возрастом и поведением вырос, лечение продолжили в стационаре. Об «отвергающей матери» Эриксон пишет осторожно и называет её профессиональным предрассудком. Такие дети с рождения слабее откликаются на мать, и это невольно её отдаляет. Пара «мать — ребёнок» — общий котёл. А мать Джин оказалась способна на исключительные целительные усилия.
Игра — «царский путь» к пониманию того, как детское эго собирает себя.
Бен Роджерс. В «Томе Сойере» Бен изображает пароход: он сразу пароход, капитан и колокол. Студенты искали в его игре травму. Эриксон видит растущего мальчика: тело и дух развиваются с разной скоростью, и в игре он сам себе хозяин. Определение: игра — функция эго, попытка согласовать телесные и социальные процессы с собой.
Игра взрослых — отдых и выход за рамки тяжести, времени, судьбы и роли.
Катушка на нитке. Мальчик у Фрейда бросал катушку с «о-о-о» («прочь») и вытягивал с радостным «тут». В жизни мать уходила, когда хотела, а в игре она на привязи. Он превратил пассивность в активность. Эриксон добавляет: если мать заинтересуется игрой, ребёнок выиграет во всём. Если обидится и отвернётся — он решит, что его месть прогнала её навсегда.
Чтобы увидеть единичный смысл, надо знать, во что обычно играют дети этого возраста, и следить за чувствами, ведущими к распаду игры.
Итог: взрослый в игре уходит от реальности, ребёнок идёт вперёд. Детская игра — детская форма способности осваивать опыт через модели ситуаций и овладевать реальностью через эксперимент и планирование.
«Выиграться» — естественный способ самоисцеления детства. Предел — распад игры: волнение растёт и разрушает игривость.
Мэри. Три года, кошмары, скованность. На первой встрече она сбивает игрушки куклой, держа её за ноги, потом роняет куклу от низа живота — и кричит «Мама!». Эриксон предположил: она боится трогать голой рукой и разыгрывает потерю «толкающего орудия». Выяснилось: в полгода ей удалили шестой палец, грозят удалить миндалины, а отец, боясь потерять работу, выгнал её из ванной: «Не лезь сюда!» Общий знаменатель — операция и разлучение.
На второй встрече Мэри построила для коровы хлев из кубиков, похожий на кисть с шестью пальцами, — и это вмещающая, «женская» форма. Потом крикнула Эриксону «Сиди там!» и захлопнула дверь. Это перенесение на отца: пассивное стало активным. От тревоги в аутосфере она пришла к насыщению игрой в микросфере и к триумфу в макросфере. Кошмары прекратились, отец стал водить её смотреть паровозы. Вывод: дети отражают в игре экономические и исторические кризисы родителей.
Ребёнок, научившийся ходить, чувствует новый статус — «тот, кто ходит». Он должен чувствовать, что его путь — удачный вариант групповой идентичности. Эго-идентичность крепнет только от искреннего признания реальных достижений, значимых в данной культуре. У нас ребёнка хвалят за старание, а не за результат.
Сын бомбардира. Пятилетний «маменькин сынок» стал поджигать поленницы. Его отец, которого ругали женщины в семье, стал героем-лётчиком и погиб над Германией. Когда мать била мальчика, он крикнул: «Если бы это был немецкий город, ты бы любила меня за это!» Позже он перестал поджигать и лихо «пикировал» на велосипеде с холма — им восхищались. Выводы: сила симптома часто защищает шаг к идентичности. Идентичность вырастает из интеграции всех отождествлений, но целое не равно сумме частей.
Чёрная идентичность. Расизм складывает чернокожему три идентичности: нежный «малыш» матери, порочный образ, грустный «негр белого человека». От оппозиции идеальных и порочных образов не уходит никто: «настоящий мужчина» боится в себе «женского» и «чужого».
Пространство-время эго хранит социальную топологию детства. Прочная идентичность невозможна без доверия первой стадии. Дальше Эриксон показывает место идентичности во всём жизненном цикле.
Каждая стадия жизни связана с одним из базовых институтов общества. Жизненный цикл и институты развивались вместе. Связь двусторонняя: человек несёт в институты остатки детского мышления и юношеского пыла, а живые институты закрепляют его детские приобретения.
На каждой стадии решается кризис между двумя полюсами. Признак удачи один: ребёнок будто разом «повзрослел и душой, и телом». Он живее, активнее, быстрее забывает неудачи и точнее идёт к цели.
Когда. Младенчество, оральная стадия. Решающая проверка — «стадия кусания», когда режутся зубы.
Признаки доверия. Малыш легко ест, глубоко спит, у него спокойный кишечник. Первое социальное достижение — он без особой тревоги отпускает мать из виду. Она стала и внутренней уверенностью, и внешней предсказуемостью. Отсюда зачаток идентичности: внутренние ощущения прочно связаны с внешним миром знакомых людей и вещей.
Эриксон выбирает слово «доверие», а не «уверенность»: в нём больше наивности и взаимности. Малыш полагается на постоянство взрослых. И доверяет себе — что справится с позывами и взрослым не нужно бояться его укуса.
Кризис кусания. Зубы болят изнутри, а взрослые снаружи уклоняются от единственного облегчения — укуса. Самое желанное — грудь, внимание матери — ускользает. Возможно, здесь прототип мазохизма: успокаивать себя болью, когда не удалось предотвратить потерю.
Что нужно от среды. Доверие зависит не от количества еды и ласки, а от качества отношений. Мать сочетает чуткость к малышу с твёрдым чувством собственной надёжности внутри своей культуры. Ключевая мысль главы: «дети становятся невротиками не из-за фрустраций как таковых, а из-за отсутствия или утраты социального значения в этих фрустрациях». Ребёнок вынесет почти любое лишение, если чувствует, что в действиях родителей есть смысл.
Неудача. Крайняя форма — детская шизофрения. У взрослых — привычный уход в шизоидное и депрессивное состояние. Восстановить доверие — главная задача терапии таких людей.
Здесь же рождаются две глубочайшие защиты. Интроекция — внешнее добро переживается как своя уверенность. Проекция — свой внутренний грех видится как чужое зло. У взрослых они возвращаются в кризисы любви, веры и определяют отношение к врагам.
Даже в лучшем случае стадия оставляет тоску по утраченному раю. Всю жизнь доверие спорит с чувством покинутости.
Институт: религия. Доверие, рождённое заботой, — пробный камень любой религии. Общее у всех: детская капитуляция перед Кормильцем, поза покорности, признание вины, призыв к единению. Личное доверие становится общей верой, личное недоверие — сформулированным грехом. Клиницист замечает: гордятся жизнью без религии как раз те, чьи дети без неё не могут.
Сила: Надежда.
Когда. Стадия мышечного созревания. Кризис ребёнок начинает сознавать на втором году жизни.
Конфликт. Мышцы открывают две модальности: удерживать и отпускать. Удерживание бывает жестоким ограничением или заботой «иметь и сохранять». Отпускание — выпуском разрушительных сил или спокойным «пусть себе».
Что нужно от среды. Контроль твёрдый, но убеждающий ребёнка в его силах. Малыш должен чувствовать: доверию ничто не грозит, даже его внезапной страсти выбирать и избавляться. Среда поощряет «стоять на своих ногах» и бережёт от бессмысленного стыда.
Неудача: навязчивость. Если ребёнку не дают осваивать выбор, он обращает тягу управлять против себя. Рано растит строгую совесть, попадает во власть навязчивого повторения, учится мелочному контролю. Это детская модель невроза навязчивости и взрослой привычки следовать букве, а не духу закона.
Стыд — когда ты видим, но не готов быть видимым. Как будто стоишь «со спущенными штанами». Хочется провалиться сквозь землю. По Эриксону, это гнев, обращённый на себя: хотел бы уничтожить «глаза мира», а не можешь — и хочешь исчезнуть сам. Избыток стыда не исправляет поведение. Он рождает желание ускользнуть или вызывающее бесстыдство.
Сомнение — брат стыда. Стыд связан с тем, что спереди. Сомнение — с «задом», которого ребёнок не видит, но куда другие вторгаются со своей волей. У взрослых это параноидный страх нападения сзади.
Исход. Из самоконтроля без потери самоуважения вырастают доброжелательность и гордость за свои дела. Из чужого сверхконтроля — склонность к стыду и сомнению. Внешне зрелые взрослые тоже боятся «потерять лицо» — и в политике это бывает роковым.
Институт: закон и правопорядок. Человеку всю жизнь нужно, чтобы его воля получала границы в порядке, который так же ограничивает волю других. Если взрослые вокруг живут с чувством справедливого достоинства, ребёнок надеется, что его автономия не обернётся стыдом.
Сила: Сила воли.
Когда. «Ходячая» стадия, по Фрейду — эдипова.
Что такое инициатива. Она добавляет к автономии предприимчивость, планирование и желание «атаковать» задачу ради самого движения. Модальность — «делать»: затеять, атаковать, победить. У мальчиков акцент на вторжении, у девочек — на «захватывании»: в мягкой форме — быть привлекательной и вызывать любовь.
Опасность — вина за задуманное. Затеи ребёнка далеко выходят за его возможности. Пик — борьба за особое место рядом с матерью. Ребёнок проигрывает, приходят покорность, вина, тревога. В фантазиях он великан, во сне в ужасе убегает.
Главный перелом. Ребёнок разворачивается от привязанности к родителям к превращению в родителя — носителя традиции. Он навсегда раскалывается внутри: на детский набор с потенциалами роста и родительский набор самоконтроля и самонаказания. То, что совесть всю жизнь остаётся отчасти детской, — суть человеческой трагедии. Супер-эго ребёнка бывает безжалостным. Один из глубоких конфликтов — ненависть к родителю, который сам выходит сухим из воды за грехи, которых ребёнок себе уже не прощает.
Неудача у взрослых. Истерическое отрицание — желание подавлено параличом, торможением, импотенцией. Сверхкомпенсация — испуганный так хочет спрятаться, что «высовывается». Психосоматика. А ещё — уверенность в своей правоте и поучающий надзор: человек больше запрещает, чем направляет.
Что нужно от среды и благоприятная сторона. Ребёнок никогда не учится так быстро и жадно. Он хочет делать дела с другими детьми, тянется к учителям и образцам. Он ищет отождествления уже не только с родителем, но с делом. Эдипова стадия связывает детские мечты с целями взрослой жизни.
Институт: экономический этос. Общество показывает детям образы идеальных взрослых — узнаваемых по одежде и занятиям, достаточно привлекательных, чтобы заменить сказочных героев.
Сила: Целеустремлённость.
Когда. Латентный период, школьный возраст.
Суть. Прежде чем «вступить в жизнь», ребёнок должен пройти школу — в поле, джунглях или классе. Он убедился, что в семье у него нет будущего. Теперь он хочет признания за полезное дело. Цель довести дело до конца вытесняет прихоти игры. Эго включает в себя инструменты и навыки.
Что нужно от среды: обучение. У бесписьменных народов учат взрослые и старшие дети, технологию передают, когда ребёнок готов взять инструменты. У грамотных — сначала дают грамоту и широкую базу. Чем сложнее специализация, тем больше школа становится отдельной культурой.
Неудача — чувство неполноценности. Отчаявшись в своих навыках или месте среди товарищей, ребёнок откатывается к семейному соперничеству и считает себя обречённым на посредственность. Развитие ломается, когда семья не подготовила к школе или школа не оправдала надежд.
Влечения на этой стадии спят — затишье перед бурей. Но социально стадия самая решающая: работа рядом с другими даёт понимание технологического этоса культуры.
Две опасности. Ребёнок чувствует, что его ценность определяют цвет кожи, происхождение или одежда, а не желание учиться. И глубже: человек сужает себя до своего труда. Если должность — единственная мера человека, он становится конформистом и «нерассуждающим рабом техники и её хозяев».
Институт: школа и технологический этос.
Сила: Компетентность.
Когда. Пубертат и юность. Детство кончается.
Конфликт. Тело растёт так же быстро, как в раннем детстве, плюс половое созревание. Все прежние опоры под сомнением. Подростка заботит, как он выглядит в глазах других и как связать прежние навыки с профессиями времени.
Определение. Эго-идентичность — больше суммы детских отождествлений. Это «накопленная уверенность», что внутренняя тождественность и непрерывность совпадают с тем, что человек значит для других.
Неудача: смешение ролей. Чаще всего молодых выбивает неспособность найти профессиональную идентичность. При сомнениях в половой идентичности бывают правонарушения и психозы — при верном лечении не такие фатальные, как в другом возрасте.
Как подростки держатся:
Отсюда тяга молодёжи к тоталитарным доктринам там, где она теряет родовую, аграрную или национальную идентичность.
Ум подростка — «ум моратория», отсрочки между моралью ребёнка и этикой взрослого.
Институт: идеология. Ум подростка идеологичен. Идеология обращается к молодым, которые хотят, чтобы сверстники признали их «своими». Чтобы не впасть в цинизм, им надо верить, что преуспевшие взрослые — лучшие из лучших.
Сила: Верность.
Когда. Молодой взрослый, отстоявший свою идентичность.
Закон перехода. Качество каждой стадии проверяется тем, что на следующей им надо рискнуть. Поэтому молодой взрослый готов слить свою идентичность с чужой.
Суть. Способность связать себя конкретными близкими отношениями и хранить им верность ценой жертв. Не бояться потерять себя в браке, дружбе, поединке, у наставника. Кто этого избегает из страха, приходит к изоляции.
Обратная сторона — дистанцирование: готовность изолировать и даже уничтожить тех, кто угрожает «нашим». Так рождаются предрассудки, которыми пользуются политика и войны.
Любить и работать. Фрейда спросили, что должен уметь обычный человек. Он ответил: «Любить и работать». То есть продуктивность, которая не поглощает человека настолько, что он перестаёт любить. Улучшить формулу нельзя.
Только теперь возможна зрелая сексуальность. Раньше секс служил поиску идентичности. Формула здоровья: человек способен на взаимность, но переносит её временную нехватку без сильной регрессии, когда этого требуют долг или верность. «Утопия генитальности» включает взаимность с любимым партнёром другого пола, верность, согласованные циклы работы, детей и отдыха — чтобы и детям дать удачное развитие.
Неудача — изоляция, избегание обязывающих связей, тяжёлые «проблемы характера». Бывает «изоляция вдвоём»: пара прячется от следующего кризиса.
Институт. Отдельно не назван. Близость — сплав культурных норм выбора партнёра, сотрудничества и соперничества.
Сила: Любовь.
Когда. Зрелость.
Суть. Книга о детстве, поэтому раздел короткий. Иначе он был бы центральным: генеративность сделала человека не только обучающимся, но и обучающим. Мода на зависимость детей скрывает зависимость старших от младших. «Зрелый человек нуждается в том, чтобы быть нужным».
Генеративность — забота о том, чтобы устроить жизнь нового поколения и направлять его. Она включает продуктивность и творчество, но к ним не сводится. Иметь детей — ещё не генеративность.
Неудача. Навязчивая псевдоблизость, застой, обеднение жизни. Человек балует себя, как своего единственного ребёнка. Причины — раннее детство, себялюбие от слишком напряжённого строительства успешной личности и, снова, нехватка «доверия к роду человеческому».
Институт. «Все социальные институты кодифицируют этику производящей преемственности».
Сила: Забота.
Когда. Старость.
Суть. Плод семи стадий у того, кто заботился о делах и людях и принял победы и поражения. Составляющие целостности:
Человек понимает относительность стилей жизни, но защищает достоинство своего. С такой цельностью смерть теряет мучительность.
Неудача. Страх смерти. Отчаяние — чувство, что времени слишком мало, чтобы начать другую жизнь. Его прячет «тысяча мелких отвращений к себе».
Культура. Детские конфликты становятся созидательными, только если их поддерживают институты. Целостность позволяет быть и ведомым, и лидером.
Цикл замыкается. Словарь Вебстера определяет доверие как «уверенность в целостности другого». Первая ценность определена через последнюю. Отсюда формула: «здоровые дети не будут бояться жизни, если окружающие их старики обладают достаточной целостностью, чтобы не бояться смерти».
Сила: Мудрость.
Эриксон заканчивает главу диаграммой. Строки — стадии, столбцы — компоненты.
| Стадия | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 |
|---|---|---|---|---|---|---|---|---|
| VIII | Целостность против отчаяния | |||||||
| VII | Генеративность против стагнации | |||||||
| VI | Близость против изоляции | |||||||
| V | Идентичность против смешения ролей | |||||||
| IV | Трудолюбие против неполноценности | |||||||
| III | Инициатива против вины | |||||||
| II | Автономия против стыда и сомнения | |||||||
| I | Доверие против недоверия |
Два допущения. Личность растёт ступенями — по готовности интересоваться всё более широкой средой. Общество поощряет эту готовность и держит нужную скорость и порядок.
Что следует из диагонали. Каждая точка связана со всеми, и все зависят от того, разовьётся ли каждая вовремя. Каждая точка существует до своего критического срока. Младенец проявляет подобие автономии, когда вырывается из крепких рук. Но решающее столкновение со средой наступает на втором году.
Темп может различаться: человек или культура задерживается на доверии или ускоряется. Любой сдвиг меняет все поздние стадии. Пустые клетки — вопросы. Например: каким становится доверие к старости? Если оно выросло в зрелую веру, карта помогает понять путь человека.
Чем карта не является. Это инструмент мышления, а не предписание для воспитания. Развитие идёт через поворотные точки выбора между прогрессом и регрессом.
Главная ошибка прочтения. Думать, что доверие и другие «положительные» качества достигаются раз и навсегда. Это проекция на ребёнка идеологии успеха. «Отрицательные» чувства остаются парой «положительных» всю жизнь. «Личность непрерывно ведёт бой с опасностями существования, равно как метаболизм тела борется с распадом».
Базисные добродетели. Позже Эриксон составил перечень качеств, которые дают удачные исходы стадий:
| Стадия | Качества |
|---|---|
| Доверие против недоверия | Энергия и Надежда |
| Автономия против стыда и сомнения | Самоконтроль и Сила воли |
| Инициатива против вины | Направление и Целеустремлённость |
| Трудолюбие против неполноценности | Система и Компетентность |
| Идентичность против смешения ролей | Посвящение и Верность |
| Близость против изоляции | Аффилиация и Любовь |
| Генеративность против стагнации | Производство и Забота |
| Целостность против отчаяния | Самоотречение и Мудрость |
Без этих восьми добродетелей и их восстановления в каждом поколении другие системы ценностей теряют смысл.
Классический психоанализ смотрел на тень детских фрустраций во взрослой жизни. Эриксон предлагает смотреть, как общество смягчает детские конфликты, обещая безопасность и идентичность. Цивилизации берут детские страхи и поднимают ценности эго до коллективных идеалов. Но институты переживают своё время и начинают держаться на эксплуатации тех же страхов. Каждое поколение должно оживить институт заново.
Пациент Фрейда страдал от запретов. Сегодняшний не знает, во что верить и кем быть. Об идентичности задумались, когда она стала проблемой: машины угрожают аграрным и аристократическим идентичностям. Изучать её сейчас так же важно, как во времена Фрейда — сексуальность. Дальше — три страны, входившие в промышленную революцию: Америка, Германия, Россия.
Какую черту ни назови американской, найдётся столь же типичная противоположность. Идентичность нации складывается из того, как история соединила полюса: миграцию и оседлость, конкуренцию и сотрудничество, религиозность и свободомыслие. Американская идентичность держится, пока человек уверен: следующий шаг за ним, он всегда может всё бросить. Статус здесь — эскалатор, а не платформа.
Американские психиатры винят в шизоидной личности пациентов «материнское отвержение». Мать в историях болезни холодная, властная, подавляет отца. Эриксон видит в этом мстительность: пациентов в детстве много обвиняли, теперь они обвиняют матерей. «Мамочка» — составной образ. Она моральный авторитет, но тщеславна и инфантильна. Учит самоконтролю, но не может ограничить калории. Стоит за традицию, но боится стать бабушкой. Она жертва, а не победитель.
Корни. Континент заселяли мужчины, бежавшие от любой власти. Женщине пришлось стать совестью и учительницей, иначе община распалась бы. Она перестроила воспитание, чтобы не ослабить будущих колонистов опекой: быть «сосунком» хуже, чем грешником. Сегодняшнее «отвержение» — недостаток, выросший из исторического достоинства. Добавились ожесточённое пуританство, иммиграция и идея «механического» ребёнка, настроенного, как часы. Мать стала «мамочкой», когда отец сложил с себя роль главы.
Фольклор показывает этот комплекс в чистом виде. Джон Генри в день рождения узнаёт, что ужин прошёл и собак уже покормили. Он ломает кровать, требует гору еды и уходит из дома, не дождавшись её. Жизнь начинается с неутолённого аппетита, а выход — встать на ноги и уйти раньше, чем дали. Он умирает с молотом, доказывая, что человек сильнее машины.
Его наследник — ковбой: мужчина без матери и без женщины. Американская песня отрицает потребность в любви. Свобода тут связана не с родиной, а с возможностями: свободен остаться или ехать дальше. На дне — комплекс отказа от матери и брошенности ею. Американцы встретили двух самодержцев — суровый континент и машину. Человеку, который делает себя сам, опека не нужна, а если была — её отрицают.
Типичный юноша — высокий, робкий с девушками, скупой на чувства, с размытыми целями. Мать дала ему свободу, уверенная, что в детстве «изгнала из него дьявола». Ранняя дрессура — например, раннее приучение к горшку — захватывает сферу контроля ребёнка до того, как он может согласиться. Отсюда политическая апатия: всё решено заранее.
Отец становится скорее старшим братом. Семья работает как Конгресс: выбирает то, что меньше всего вызывает протест. Это растит людей без диктаторских замашек, готовых к компромиссу. Но абсолюты тонут в банальностях. Юноша ненавидит автократов, но терпит «боссизм»: не отличает босса от «босса» — самовластного дельца, управляющего людьми как машинами.
Вывод. Место патернализма заняли «мамизм» и «боссизм». Гуманизации детства нужен двойник — омоложение политики. Демократия не может позволить молодёжи оставлять законы, войну и мир «боссам».
Нацизм — немецкая версия универсальной возможности нашей эпохи. Прогресс раскалывает старую совесть и освобождает разрушительные силы. Эриксон разбирает рассказ о детстве в «Майн Кампф» как современный миф. Миф смешивает факт и вымысел так, что смесь «звучит правдой» для эпохи. Уравнение и для семьи, и для нации: молодая мать (Германия) предаёт пылкого сына ради дряхлого тирана (Австрии).
Одного эдипова комплекса мало. У Гитлера была редкая способность действовать на людей. Он, как актёр, точно чувствовал, сколько истерии, жившей в каждом немце, можно показать от своего лица.
Составной портрет: отец приходит домой — и стены «собираются с духом». Мать при нём спешит угодить, дети не дышат. Позже подросток видит отца раболепным перед начальством. Отсюда тяжёлый немецкий пубертат: бунт и тайный грех, цинизм и покорность.
Строгие отцы есть везде. Немецкое отличие — в нехватке внутреннего авторитета. Другие народы впитали аристократический идеал свободного человека: в французе — рыцарь, в англичанине — джентльмен. Немецкий отец в решающий момент оказывался старшиной и чиновником. Юноша бунтовал, уходил в природу или «одинокие гении», а потом сам становился бюргером с вечной виной. Отцы бессознательно поощряли этот бунт: далеко не уйдут.
Гитлер — не отец, а юноша, отказавшийся им стать. Возвеличенный старший брат, главарь шайки, сплочённой восхищением, террором и общими преступлениями. Его книга дала юноше убеждение: никакой старик не должен стоять между ним и матерью-Германией. Образ матери он делил на кухарку и мраморную деву. Его речь полна Судьбы и Богини Истории, которые то предают героя, то угождают ему.
Сложный конфликт отрочества он заменил шаблоном: действие без размышлений. Совесть назвал «еврейским изъяном». Аскеза давала ему право разрешить немцам ненавидеть и убивать.
У Германии нет естественных границ. Все конфликты Европы доигрывались в ней и в душе немца. Сложились два типа: «слишком широкий» немец, принимавший чужой мир, и «слишком узкий» — покорный и механический. Ни один не дал образа зрелого демократа. Гитлер вывел вперёд «узкого».
Антисемитизм — проекция с зерном. Самые окружённые народы поддались пропаганде против самого рассеянного. Евреи остаются собой, рассеянные по миру, и это кажется угрозой. Маркс, Фрейд и Эйнштейн показали относительность ценностей, мотивов, измерений. В спокойные эпохи такие идеи укрепляют общество. Во времена тревоги классы, теряющие статус, цепляются за абсолюты.
Вывод. Тотальное поражение рождает чувство тотальной исключительности и готовность пойти за тем, кто пообещает новую идентичность. Поэтому забывать нельзя.
Эриксон разбирает советский фильм о детстве Горького (1938, Марк Донской) как большевистскую легенду. Алёша почти не говорит и не действует. Он смотрит и воздерживается. Каждая сцена — искушение вернуться к старой морали: к фатализму, жалости, покаянию, крепостному праву. Алёша показывает новый тип — русский индивидуализм. Без Лютера он сам вырабатывает «протестантскую» мораль.
Бабушка — земля, сила плоти, языческая Русь. Её закон — отдавать, её вера — выносливость. В этом сила народа выживать и его слабость: примирение с рабством. Главное искушение — спрятаться в её спокойной совести. Мать слабая и ускользающая, уходит к чиновнику. Алёша проглатывает тоску.
Дед — скупой садист. После порки приходит с пряником: «Не беда, что лишнее перетерпел, — в зачёт пойдёт!» Кто страдал, вправе мучить слабых. Слившись с мучителем, Алёша усвоил бы мазохистскую привязанность к власти — сильный фактор русской истории. Народ хотел одного «сильного отца», даже если тот перебьёт сыновей. В финале мальчик отвечает деду прищуром-бритвой и уходит непобеждённым.
Цыганок подставляет руки под розги и учит лежать «киселём» — соблазн непротивления. Слепого Григория Алёша обещает водить, но прячется. Он не действует из вины. Его мораль — осторожность и созревание направления.
Жилец-революционер даёт главный урок: «Это очень трудно — уметь взять!» Не ждать, пока дадут, а хватать — с чистой совестью.
Лёнька — парализованный мальчик в подвале, единственный играющий ребёнок фильма. Алёша отдаёт ему белого мышонка — последнюю забаву. Каждый его отказ — обет: он сжигает мосты к регрессии. Ватага собирает Лёньке коляску — механический протез свободы.
Русских младенцев туго пеленали месяцами. Эриксон осторожен: нельзя сказать «русские такие, потому что их пеленали». Скорее усиливают друг друга три темы: зимняя теснота и весеннее освобождение, пеленание и бурная радость распелёнывания, «деревянная» выносливость и взрыв души. Горький писал: «А ты сделай усилие — перевернись!»
Три системы образов: бабушка — утраченный рай и политическая апатия; дерево и огонь — тупой труд и вспышки страсти; железо и сталь — дисциплина и «нержавеющий» реализм. Отсюда псевдонимы Сталин и Молотов. Алёша — сын земляного прошлого и отец индустриального будущего.
Сообщество, к которому он идёт, похоже на протестантское: ответственная элита вместо посредников, совесть на дисциплине, спасение — успех в этом мире. Но партия не терпела сектантства, и диктатура пролетариата стала диктатурой бюрократии.
Вывод. Революции в России и Азии — попытка догнать уровень совести, который дала западная Реформация. Алёшам не нужна дарованная свобода — они хотят «взять» её на равных. Нужно убедить их, что их протестантизм — это наш протестантизм.
Человек забывает главное из детства, и у творцов истории та же «зона молчания». Он не хочет видеть, почему из детских побуждений разрушает построенное. Причина — решение никогда не встречаться с детской тревогой.
Каждый взрослый когда-то был маленьким. Чувство малости — неистребимый слой души. Человек ждёт от внешнего врага того, что угрожает ему изнутри. Власть и эксплуатация реальны. Вопрос — сколько детских страхов на них проецируется.
Страх направлен на конкретную угрозу, её можно оценить и встретить действием. Тревога — размытое напряжение: раздувает опасность или не даёт её увидеть. Рузвельт: «Нам нечего бояться, кроме страха». Эриксон: «…кроме тревоги». Трезвый ум — умение осознавать страх, не поддаваясь тревоге.
У ребёнка страх и тревога неразличимы. Детские страхи — предки взрослых тревог за идентичность и территорию. Страх нападения сзади, страх остаться маленьким, страх пустоты. Отсюда детский корень потребности во враге: лучше конкретный противник, чем неведомая угроза.
Главный вывод книги. Только постепенно растущее чувство идентичности, основанное на опыте социального здоровья в конце каждого детского кризиса, даёт человеку равновесие. Где идентичность утрачена, в наступление идут объединённые детские страхи. Индустриализация разрушает старые идентичности, массы ищут псевдоидентичности, а пропаганда этим пользуется.
Идентичность — не конформизм: здоровый человек подгоняет роли под себя и меняет общество.
Это знание выросло из изучения тревоги, а не здоровья. Воспитание «по науке» рождает новые предрассудки. Сын психиатра на вопрос, кем хочет быть, ответил: «Пациентом». Нужен диалог того, что мы знаем как учёные, и того, во что верим как люди.
Здравомыслие — терпимость к различиям, осторожность в суждениях и при этом способность к вере и возмущению. Предвзятость даёт стабильность за счёт проекции на врага — до первой катастрофы.
Детство — главное основание для эксплуатации человека человеком. Пара «большой — маленький» — первая в ряду: мужской — женский, имущий — неимущий. Цель — партнёрство, где стороны равны, потому что каждая нужна общему делу. Поправка к формуле «фрустрация ведёт к агрессии»: человек, который во что-то верит, выносит много фрустрации. Точнее — эксплуатация ведёт к бесплодной ярости.
Психология часто уменьшает человека до животного, машины, статистики. Альтернатива — обращаться к скрытой разумности людей. Пример — роды без тревоги: женщина понимает, откуда боль, и становится партнёром врача. Тревога уходит, а с ней часть боли.
Фрейд отказался от гипноза: эго пациента само смотрит в лицо тревоге. Аналитик учит наблюдаемого наблюдать себя. Смысл психоанализа, по Эриксону, — помочь трезвее смотреть на возможности и опасности технологического будущего.
Классика психологии развития. Эриксон, психоаналитик и антрополог, показывает, как детство связывает тело ребёнка, его личность и культуру, в которой он растёт. Внутри — клинические случаи, наблюдения за воспитанием у индейцев сиу и юрок, знаменитые «восемь возрастов человека» и анализ того, как детство формирует идентичность целых народов: американцев, немцев эпохи Гитлера, русских по юности Горького. Книга для тех, кто хочет понять, откуда берётся «я» и почему каждый возраст ставит человеку свою задачу.
Человек растёт сразу в трёх процессах: тело, личность (эго) и общество. Ни один не объясняет развитие в одиночку. Культура входит в ребёнка через самые простые вещи — как его кормят, пеленают, приучают к горшку, — и так передаёт ему картину мира своего народа.
Развитие не заканчивается в детстве. Жизнь проходит восемь стадий от младенчества до старости. На каждой решается свой конфликт двух полюсов: доверие против недоверия, идентичность против смешения ролей, генеративность против стагнации. Удачное решение даёт эго новую силу — надежду, волю, компетентность, верность, любовь, заботу, мудрость. Центральное понятие книги — идентичность: чувство, что я остаюсь собой во времени, и другие видят меня таким же.
Ко второму изданию (1963). Книгу писали для врачей, психологов и социальных работников, а читать её стали студенты самых разных специальностей. Студенты Гарварда отговорили Эриксона её переписывать: путевые заметки молодости не правят в старости. Поэтому он только прояснил тёмные места, расширил объяснения, которые часто понимали неправильно, и добавил сноски — критику самого себя и ссылки на поздние работы.
К первому изданию. Книга выросла из психоаналитической практики: из тревоги маленьких детей, апатии индейцев, растерянности ветеранов, самонадеянности юных нацистов. Психоанализ привык изучать конфликт, и легко было бы объявить культуру, религию и революцию «массовыми неврозами». Эриксон от этого отказывается. Его интересует эго — способность человека связывать свой опыт и действия в одно целое — и то, как эго укоренено в устройстве общества.
Поэтому книга сразу о трёх вещах:
Аналитик — необычный историк: он сам вовлечён в то, что изучает, и его реакции становятся инструментом. Поэтому книга честно субъективна — это «концептуальные путевые заметки». Эриксон пришёл в психологию из искусства, учился детскому анализу у Анны Фрейд в Вене, в США много работал с антропологами.
Старый вопрос психопатологии: где находится невроз и что его вызывает — тело или душа, человек или общество? Сегодня говорят, что невроз психосоматичен и психосоциален. Но это лишь замена «или» на «и»: душа по-прежнему мыслится «вещью» отдельно от тела, общество — «вещью» вне человека.
Медицина ищет место и причину болезни, и с инфекциями это сработало. С неврозом — нет. Невротик страдает не органом, а ядром личности: он переживает парализующее одиночество и распад опыта. Это невротическая тревога, и о ней терапевт знает очень мало. Поэтому Эриксон начинает с конкретного случая и нарочно водит лучом по многим факторам сразу.
Что случилось. Трёхлетний Сэм ночью бьётся в припадке. Матери он кажется копией сердечного приступа, от которого пять дней назад умерла бабушка. Врачи не уверены в диагнозе. Через месяц Сэм находит дохлого крота, засыпает мать вопросами, есть ли смерть везде, — и ночью снова судороги. Диагноз подтверждают: эпилепсия, вероятно, от повреждения левого полушария. Третий припадок — после того как Сэм нечаянно раздавил в кулаке бабочку. Врачи дописывают: «провоцирующий фактор — психический стимул». То есть мозг даёт низкий порог судорог, а через порог перебрасывает идея смерти.
Бабушка. За несколько месяцев до беды мать отца впервые приехала в новый дом. Для матери Сэма визит был экзаменом. У бабушки было больное сердце, и Сэма, который как раз любил дразнить взрослых, просили её беречь. Однажды мать ушла и, вернувшись, нашла бабушку на полу с приступом: похоже, Сэм её дразнил. Бабушка болела и умерла за пять дней до первого припадка. В тот вечер Сэм сложил подушки горкой и уснул сидя — как бабушка.
Мать уверяла, что сын не знал о смерти: ему сказали, что бабушка уехала в Сиэтл, а гроб назвали ящиком с книгами. Но Сэм не верил. В игровой группе он строил из кубиков продолговатые ящики с заделанными отверстиями. А когда мать наконец призналась, ответил: «Ты всё врёшь. Она в Сиэтле».
Какой он был. Смышлёный, своевольный, драчливый. В прежнем районе со смешанным населением бить первым было нормой, а идеал мальчика был двойной: крутой парень на улице, умница дома. Теперь семья — единственная еврейская в зажиточном городке. Сэму велели не драться и быть вежливым с неевреями, стать «милым мальчиком, хоть и еврей». Он переделал агрессию в остроумие и стал задирой-шутником. Но накануне приезда бабушки он до крови ударил ребёнка, и его заперли дома с бабушкой, которую нельзя дразнить.
Мелкие припадки часто шли сразу за вспышками агрессии: Сэм бросал камень в незнакомца или говорил матери «Ты — мачеха».
Сцена с домино. Эриксон начал лечить Сэма через два года после начала болезни. Играя в домино, он нарочно всё время выигрывал. Сэм побледнел, ударил его куклой по лицу, на миг потерял сознание, очнулся и сказал: «Продолжим». Собирая кости, он сложил их в продолговатый ящик, точками внутрь. Эриксон сказал: чтобы видеть точки, пришлось бы лежать внутри, как покойнику в гробу; ты боишься, что должен умереть, раз ударил меня; когда выносили гроб бабушки, ты решил, что она умерла из-за тебя. Сэм согласился — впервые признав, что видел гроб.
Роль матери. Мать вспомнила: в разгар подготовки к приезду свекрови Сэм бросил ей в лицо куклу и расшатал зуб. Она ударила его с такой яростью, какой оба от неё не ждали. Над этим стояла история семьи — потомков беженцев от погромов, для которых тема гнева, насилия и беззащитности еврея была внутренней реальностью.
Возраст. В 3–4 года у любого ребёнка резко растут энергия движения, любопытство и детская жестокость — и нетерпимость к запретам. Рост инициативы делает его уязвимым к принципу талиона: «око за око, зуб за зуб».
Лечение и его смысл. Дозы лекарств снижали по мере того, как инсайт укреплял слабые места. Однажды Сэм сказал лежащей матери: «Только очень плохому мальчику хотелось бы вспрыгнуть на маму». Мать ответила: и хорошему мальчику может такое прийти в голову, но он знает, что на самом деле этого не хочет. Сэм усвоил, что есть два способа «хотеть», и сделал мать союзницей: стал предупреждать её о приближении ярости или припадка. Мелкие припадки стали редкими, большие не повторялись.
Эриксон не утверждает, что психоанализ лечит эпилепсию. Он показывает другое: психосоматический кризис — это эмоциональный кризис в той мере, в какой больной отвечает на скрытый кризис значимых людей вокруг. Это не про вину. Самообвинения матери («я повредила ему мозг») сами были частью стимула и зеркально повторяли страх мальчика, что мать умрёт из-за выбитого зуба. Вина рождает «виноватое возмещение», которое часто приносит ещё больший ущерб.
Организм. Повреждение мозга — необходимое условие, но не причина: многие живут с ним без припадков. Оно облегчает разрядку любого напряжения и снижает порог к тревогам родителей.
Эго. Сэм пользовался контрфобической защитой: испугавшись — нападал, услышав неприятное — расспрашивал. Значит, многое в нём относится к организации опыта в эго. Эго хранит цельность опыта: готовит к разрывам непрерывности, позволяет предвидеть опасности, соединяет дарования с социальными возможностями. Так возникает чувство идентичности: я — это я, и я становлюсь тем, кем меня хотят видеть. Когда роль «смышлёного задиры» перестала спасать, Сэм почувствовал себя открытым для нападения — и удар пришёл изнутри тела.
Общество. Человек всю жизнь формируется в группах: семья, класс, нация. Тело подвержено напряжению, эго — тревоге, член общества — страху группы. Отсюда первые клинические постулаты: тревоги без телесного напряжения нет, но нет и индивидуальной тревоги, которая не отражала бы скрытого беспокойства окружения. Смерть бабушки подтвердила то, что внушали Сэму: он плохой мальчик. А родители учили, что маленький еврей должен быть особенно хорошим, чтобы не оказаться особенно плохим.
Три процесса поделили три науки — биология, психология, социальные науки. Каждая разрезает целое ради своего инструмента. Клиницист видит другое: телесное напряжение, тревога человека и паника группы — три облика одной тревоги. Значение любого факта определяется его значением в двух других процессах — это релятивность. Причину катастрофы Сэма узнать нельзя. Можно увидеть, как во всех трёх процессах сошлась одна нетерпимость к ограничениям.
Учитель за тридцать уволен из армии с «психоневротической травмой». Главный симптом — изнуряющие головные боли.
Как началось. Ночь, тихоокеанский плацдарм, огонь невидимого противника. Среди морпехов растут злость и страх: вдруг командование списало их? Наш герой — безоружный санитар. Паника до него не доходит: солдаты кажутся ему детьми. В санитары он пошёл, потому что не мог носить оружие; не пил, не курил, не ругался. Дальше память обрывочна: командир вдруг грубо ругается, кто-то суёт санитару автомат. Утром — лихорадка, вечером налёт, а он лежит и не может ни двигаться, ни помогать. В тылу звон металлической посуды прошивает голову, как очередь. С тех пор — головные боли.
Почему он такой правильный? В его списке раздражителей металлические звуки привели к ворам, недоверию — и к матери. В четырнадцать лет мать в пьяной ярости навела на него револьвер. Он вырвал оружие, сломал и ушёл из дома навсегда. Покровителю он пообещал не пить, не ругаться, не распутничать и никогда не касаться оружия. Стал хорошим учителем — до ночи, когда отцовская фигура разразилась бранью, а в руки сунули автомат.
Военный невроз. Такие люди жили в постоянной готовности к панике. У них сломана система скрининга — способность не замечать лишние стимулы. Они не могли глубоко спать, забывали вещи, терялись в своём районе — то есть не могли опереться на функции эго, упорядочивающие время, пространство и проверку реальности.
Утрата идентичности. Больше всего Эриксона поражало, что эти люди знали, кто они, но их жизнь перестала быть связной. Нарушена была идентичность эго — способность ощущать себя непрерывным и тождественным себе. Автомат стал символом зла, угрожавшего принципам, на которых держалась личная целостность. Тревога вспыхивала и от мысли, что дома надо красить крышу или позвонить девушке — а этого уже не будет. Эриксон видит здесь американскую черту: мужчина должен хранить свободу следующего шага и уверенность, что им никто не помыкает.
Три процесса усугубили друг друга:
После эвакуации солдаты бессознательно продолжали страдать, чтобы оправдать её. После Первой мировой говорили о неврозе компенсации (болезнь ради пособия), после Второй пришлось понять невроз сверхкомпенсации — желание страдать, чтобы искупить слабость, из-за которой подвёл товарищей. У санитара голова болела именно тогда, когда он замечал, что ему стало лучше.
В обоих случаях задача — понять, как одновременные сдвиги в организме, эго и среде ослабили центральную защиту. Сдвиги усиливают друг друга, когда травма в одном ряду перегружает два других или когда одна тема сходится во всех рядах. Опасна и повсеместность изменений — когда угроза нависла над слишком многими опорами сразу.
Формула: релевантность любого факта в истории болезни выводится из релевантности других фактов, которым он придаёт значение и от которых его получает. Откуда бы вы ни начали — с тела, личности или общества, — придётся ещё дважды начинать заново. Когда нет простой цепочки причин, помогает только «тройная бухгалтерия» — методичное кружение по трём процессам.
Дальше план книги: в части I — фрейдовская теория либидо и её связь с эго и обществом; в части II — воспитание у американских индейцев; в части III — законы эго и восемь стадий психосоциального роста; в части IV — юность и идентичность в США, Германии и России. Исторический смысл: человечество должно решить, будет ли оно дальше использовать детство как склад иррациональных страхов или поднимет отношения взрослого и ребёнка до партнёрства.
Кишечник физиологически дальше всего от лица — главного инструмента общения. Поэтому сбой в его работе удобен для тайного протеста. У взрослых он прячется за жалобами на тело, у детей выглядит упрямой привычкой.
Энн. Четырёхлетняя девочка бледна, угрюма, сосёт палец. Она задерживает стул на горшке, а потом опорожняется в постель ранним утром, пока мать не пришла. Недавно её сбила машина.
Эриксон ничего не спрашивает, а молча строит из кубиков дом: девочка в кровати, женщина рядом, ванная с открытой дверью, мужчина у машины в гараже — обычное утро. Энн оживает: пинком выбрасывает куклу-мать, захлопывает дверь ванной и ставит к отцу три блестящие машинки. Ответ без слов: она не хочет отдавать матери даже положенное и хочет дать отцу больше, чем он просит. Тут же — слёзы: «Где моя мама?» Энн хватает карандаши со стола и впихивает их матери. Через полчаса звонит: умоляет о встрече, чтобы вернуть карандаши. Назавтра сидит в приёмной с карандашами в одной руке и чем-то в другой — и вдруг обмаралась. На пол падает игрушечная собачка без лапы. Соседскую собаку, которая тоже пачкала в доме, за это били, а недавно её сбила машина и она лишилась лапы.
Объяснение. За несколько минут игры Энн сказала, что «ненавидит» мать и «любит» отца, — и испугалась, как Адам, услышавший «Адам, где ты?». Она поступила как все амбивалентные люди: возмещая ущерб одному, «нечаянно» вредят другому. Взяла карандаши, чтобы задобрить мать, и тут же понадобилось вернуть их терапевту. Испугавшись, что он расскажет, она перестала действовать и дала «говорить» симптому.
Зона и модус. Недержание — конфликт сфинктера. Это зональный аспект. Но Энн ведёт себя как «сфинктер с головы до пят»: лицом и чувствами закрыта, открывается рывками; её руки крепко держат карандаши и вдруг роняют. Она не справилась с задачей «давать, не отнимая» — любить отца, не обкрадывая мать — и откатилась к автоматическому чередованию «удержать — вытолкнуть». Это аспект модуса. Анальные сфинктеры — лишь анатомические образцы двух модусов: ретентивного (удерживать) и элиминативного (выталкивать). Из этой позиции есть два пути: внутрь и назад (регрессия) и наружу и вперёд — к инициативе, которая тут же вызывает вину.
Питер. Четырёхлетний мальчик задерживает стул по неделе и удерживает даже содержимое большой клизмы. Есть растяжение кишки, но держит его конфликт. За обедом Питер выдаёт фантазии:
Любимая картинка: волк ест пряничного человечка, «но ему не больно, потому что еда не живая!». Вторая: паровоз въезжает в туннель с дымом, выезжает без дыма — «в тёмном туннеле умер». Вывод Эриксона: мальчик воображает, что полон чего-то живого и драгоценного. Удержишь — разорвёт, выпустишь — выйдет мёртвым. Он «беременный».
Эриксон нарисовал слониху в разрезе с двумя выходами — для «каки» и для детёнышей. Питер перебил: когда мама носила его, она надевала пояс, чтобы он не выпал в туалете, а потом ей разрезали живот. После ухода Эриксона у мальчика случился «сверхчеловеческий» стул.
Почему началось. Три месяца назад ушла няня Мёртл — главная опора мальчика при вечно занятых родителях. Перед этим Питер стал грубо на неё нападать, и она спокойно принимала его «мужской» напор — на её родине это норма. Мать сочла это неправильным и решила воспитывать сына сама. Уходя, няня сказала, что выйдет замуж и у неё будет ребёнок; потом написала, что просто любит ухаживать за малышами. Питер попробовал быть большим — мать это запретила, а няня любит маленьких. И он регрессировал: стал «маленьким», а в отчаянии — остановился. Так бывало и раньше: младенцем он держал еду во рту, на горшке сидел без результата, пока мать не сдавалась.
Сверхдетерминация. У симптома много связанных значений. Питер одновременно стал няней «с ребёнком» и малышом, к которому няня может вернуться. Так бывает при утратах: скорбя, мы становимся и ушедшим человеком, и собой той поры. Ретенция здесь — модус, выделительный тракт — образцовая зона для трёхчастного процесса: остановить — вцепиться — не выпускать. Толкование страха разбудило автономию и инициативу, а диета и беседы сняли остальные задержки.
У взрослого. Невротическая «анальность» — это страсть к порядку, чистоте и точности, сверхсдержанность: время, деньги и любовь раздаются только по ритуалу. Анализ находит за этим тайные грязные фантазии и желание устранить близких. Такой человек амбивалентен, не замечает, что его правила — способ контролировать других, постоянно что-то искупает и, как Энн, увязает глубже. Строгой совести легче быть наказанной, чем жить с тайной ненавистью. То, что у ребёнка ещё подвижно, у взрослого застыло в характер.
Теория либидо. Фрейд увидел, что невротики и перверты инфантильны, ослаблены в генитальной сексуальности и ищут удовольствия в других зонах тела, и связал это со столкновением детских импульсов и строгого воспитания. Его вывод: на сменяющих друг друга стадиях детства разные зоны наделяются либидо — энергией, стремящейся к удовольствию. Зрелая генитальность — итог прегенитального развития. Компульсивный невротик фиксирован на анально-садистической стадии или регрессировал к ней. Зависимые рвутся назад к оральному поглощению, маниакально-депрессивные чувствуют себя то пустыми, то безгранично богатыми, истерички одержимы половой ролью, ставшей неприемлемой в детстве. Перверты открыто делают то, чего невротики бессознательно хотят.
После прегенитальных стадий наступает короткая детская генитальность, а затем латентность: органы не созрели, а первые объекты закрыты табу инцеста. Большая часть прегенитального либидо сублимируется — уходит на несексуальные цели: любопытство к телу матери — в интерес к механизмам, жажда молока — в жажду «молока мудрости». Главный источник невроза Фрейд видел в подавленных, а не переросших стремлениях. Тут Фрейд стал критиком викторианства: общество требует от детей невозможной сублимации — а сначала надо дать им живую силу, без которой сублимация невозможна.
Мифология Фрейда. Фрейд описал либидо языком термодинамики — сохранения и превращения энергии, — и рабочие гипотезы застыли в истины. Эриксон сравнивает ранний психоанализ с повестью Стюарта «Буря», где героем стала сама стихия: либидо — главная сила, а эго — лишь буфер между ней и враждебным миром. Теперь, когда психоанализ занялся эго, детьми и обществом, нельзя превращать людей в марионеток мифического Эроса.
Эпигенетический принцип. Главное открытие Фрейда-исследователя: сексуальность развивается стадиями. Тогдашняя сексология была на уровне средневековой эмбриологии с её гомункулусом — готовым человечком в семени. Эриксон предлагает понимать психосексуальное развитие по аналогии с развитием плода. Каждый орган имеет своё время. Если глаз не возникнет вовремя, он уже не сформируется: подоспеет срок другого органа, и тот подавит запоздавший. Сбой темпа в критический период рождает уродства «в избытке» или «в недостатке». После рождения ребёнок развивает уже не органы, а последовательность двигательных, сенсорных и социальных способностей. Культуры по-разному обходятся с ней, но правильный темп и последовательность остаются решающими.
У Энн и Питера темп и последовательность нарушились. Они застряли на теме удержания и выталкивания, как пластинка с царапиной, и не смогли перейти к следующей — любви к значимому человеку другого пола. В фантазиях они изгоняли ненавистных и удерживали любимых, торжествуя над родителями. Но эти дети любили и хотели быть любимыми. Не путайте ребёнка с его симптомом.
Ярость вместо «инстинкта смерти». Спор о фрейдовском инстинкте смерти Эриксон оставляет философам. Его интересует конкретная ярость, которая вспыхивает, когда блокируют действие, важное для чувства собственной власти. Что с ней происходит, когда её подавляют, и как она питает враждебность — один из главных вопросов психологии.
Взаимное регулирование. Задача терапевта — восстановить взаимность между ребёнком и родителями. Вместо мучительных попыток контролировать друг друга нужно взаимное регулирование, которое возвращает самоконтроль обоим. В больной семье каждый ищет суррогат власти: родители — в работе и светской жизни, дети — в собственном теле. Аутоэротизм даёт иллюзию независимости. Но, получая удовольствие от зон тела, ребёнок использует модусы органа во враждебных фантазиях захвата других. Только этот поворот делает орган оружием агрессии. До него модусы наивны — это способы приближаться и вступать в отношения. Эриксон называет это адгрессией (движением «к») до её превращения в агрессию. И ещё: родители не «готовые» люди. Семья воспитывает малыша, воспитываясь им.
Что наносить на карту. У Гезелла голого мальчика 56 недель ставят перед зеркалом. На неопубликованных снимках у него эрекция — не аномалия, но в нормативный ряд не вошло: такое случается не по графику. А если случится при смущённой матери, может стать решающим для отношения ребёнка к себе и сексу. Поэтому на карту наносится примерная последовательность стадий, на которых возбудимость «эрогенных» органов и реакции близких легко порождают столкновения.
Устройство карты. Большой круг — организм. В нём три зоны: орально-сенсорная, анальная, генитальная (важна нервная связь, а не анатомия: уретра относится и к анальной, и к генитальной). Пять модусов органа:
Стадии идут слоями снизу вверх (I–V). Нормальный прогресс — движение по диагонали: на каждой стадии своя зона и свой главный модус. Остальные модусы работают как вспомогательные. Каждой паре «зона — модус» соответствует социальная модальность — способ отношений с людьми. Для модальностей Эриксон берёт простейшие английские слова.
Стадия I: получать. Младенец живёт и любит ртом, мать — грудью. Главный модус — инкорпорация: младенец зависит от того, что доставляют к его «входам». Он так же «вбирает» глазами и кожей, поэтому стадию лучше называть орально-респираторно-сенсорной. Всё должно приходить вовремя и правильной силы, иначе открытость сменяется защитой.
Между минимумом для жизни и максимумом допустимой фрустрации — зона свободы, и культуры распоряжаются ею по-своему. Одни туго пеленают и кормят при каждом всхлипе, другие дают свободу и заставляют ждать еды. В этом разнообразии есть скрытая мудрость: цельные культуры дают во взрослой жизни противовесы тем страхам, которые сами провоцировали в детстве.
Вспомогательные модусы есть и здесь: сжатие дёсен, срыгивание, смыкание губ, стремление вжаться в грудь. Они остаются подчинёнными, пока взаимная регуляция не нарушена. Два типа сбоя:
Модальность «получать» (to get — принимать то, что дают) — первая социальная модальность. Ей учатся через взаимную регуляцию: мать развивает способы давать, ребёнок — способы получать. Рот и сосок — центры общей ауры тепла, где расслабляются оба. Это первый опыт дружественной непохожести. Получая, ребёнок закладывает основу, чтобы потом самому давать. Если взаимность распадается, ребёнок изнуряет себя или делает вселенной палец, а мать вталкивает сосок или нервно меняет смеси. Помогают объятия, тепло, улыбка, голос.
Стадия II: брать. Режутся зубы, приходит удовольствие кусать. Глаза выхватывают предметы из фона, руки хватают целенаправленно. Модальность — брать (taking) и удерживать (holding on to). Новая стадия — не новая зона, а готовность глубже прожить её и усвоить её социальный смысл.
Две фиксации.
Изгнание из рая. Даже лучшая среда не убережёт младенца от жестокой перемены: прорезываются зубы, его отнимают от груди, мать отдаляется. Боль от зубов облегчается только кусанием, а кусать грудь нельзя. Гнев на зубы, на отнимающую мать и ярость от бессилия сливаются в смутное чувство, что человек сам разрушил единство с матерью. Эриксон видит здесь детский корень мифа о рае и запретном яблоке. Поэтому раннее единство должно быть глубоким, а неизбежное «зло» — умеренным и с утешением. Резкая потеря матери без замены может дать анаклитическую депрессию (термин Рене Спитца) или хроническую печаль на всю жизнь.
Итог: оральные стадии рождают базисное доверие и базисное недоверие — источник надежды и обречённости на всю жизнь. Это первый нуклеарный конфликт личности.
Опорожнение с рождения сопровождается чувством «отлично!». Со временем стул становится регулярным, а мышцы добавляют к оси «присваивать» ось «отпускать». Ребёнок учится чередовать удержание и выталкивание по желанию.
Роль культуры. В одних культурах на это не обращают внимания: старшие дети уводят малыша в кусты, и он сам учится, подражая им. Западная цивилизация с её нравами среднего класса и идеалом механизированного тела настаивает на раннем и строгом приучении к горшку. Отсюда компульсивный тип с механической аккуратностью и бережливостью — «в любви так же, как в испражнениях».
Битва за автономию. Анальная зона лучше всех подходит для упорства в противоречивых импульсах: она — зона двух конфликтующих модусов, ретенции и элиминации. Сфинктеры — часть мускулатуры с её двойственностью «напрячь — расслабить». Немцы называют этот возраст стадией упрямства. Ребёнок говорит «я», «мне», «моё», нежно прижимается и вдруг отталкивает, копит вещи и вышвыривает их в окно.
Модальности: удерживать (holding on) и отпускать (letting go). Если дрессура слишком жёсткая или ранняя, ребёнок теряет власть над телом (боится своих фекалий как чудовищ внутри) и над миром. Он ищет контроль одним из двух путей:
Стадия III на карте. Ретенция (3) и элиминация (4) господствуют в анальной зоне и распространяются на всю мускулатуру. Если контроль нарушен, перекос проявляется на всех уровнях: спазм кишки, общая вялость или скованность, параноидный страх враждебного внутри, компульсивная систематизация среды.
Карта в работе. Младенцем Питер держал еду во рту — отклонение II3. Эта фиксация модуса сделала трудной стадию III, где надо научиться «отпускать». Другие пути в сторону: анальная инкорпорация (дети засовывают в анус мелкие предметы; чаще — фантазии, готовящие перверзии) и перекос элиминации, который у взрослых живёт в «туалетной» брани.
Итог: из чувства внутренней «хорошести» растут автономия и гордость, из «плохости» — стыд и сомнение. Нужно прочное раннее доверие и твёрдость среды, которая защищает от анархии неразвитого суждения. Иначе ребёнок почувствует, что глупо выставил себя напоказ (стыд), или попадёт в ловушку оглядки назад (сомнение). Автономия против стыда и сомнения — второй нуклеарный конфликт.
Ходьба. К концу третьего года ребёнок по-настоящему стоит на ногах: он забывает, что «делает ходьбу», и выясняет, что можно делать с ходьбой. Он готов открыть свою половую роль, входит в «детскую политику» двора и сада, учится интрузивно — его тянет к новому. Это сцена для инфантильной генитальности. Она остаётся рудиментом и обычно уходит в латентный период.
Мальчик. Ориентация фаллическая: появляется интерес к гениталиям обоих полов. Гордость ребёнка — он почти как родители — получает удар: в половом смысле он им уступает и никогда не займёт место отца рядом с матерью. Глубинные следствия этого Фрейд назвал эдиповым комплексом. Термин запутывает, но практика подтверждает простое: мальчики обращают первую любовь к материнским фигурам, а соперничество — к тем, кто ими «владеет».
Интрузивный модус задаёт поведение стадии: вторжение в чужие тела через нападение, в уши и умы через напористую речь, в пространство через движение, в неизвестное через любопытство. Половые акты взрослых видятся детям опасной агрессией.
Девочка. Её интрузивность растёт так же, но она должна принять, что у неё нет пениса. Где культура делает женскую роль понятной, это интегрируется легко. Иначе рядом с модусами женской инцепции (принимать) и материнской инклюзии (вмещать) развивается либо дразнящая требовательность, либо липкая зависимость.
Стадия IV на карте — локомоторно-генитальная. Интрузивный модус (5) виден в движении, агрессивном мышлении и сексуальных фантазиях. На карте девочки эта стадия — частичный возврат к инкорпоративным модусам: более тонкое чувственное различение и принимающие черты будущего материнства. Близость женских генитальных модусов к оральным — источник особой эксплуатируемости женщины.
Модальность «делать» (making) — добиваться успеха, побеждать. У мальчика это лобовая атака, у девочки — провокация или «заманивание», то есть умение стать привлекательной. Так закладывается инициатива. Но её сексуальное ядро биологически незрело и запрещено инцестом. «Эдиповы» желания ведут к смутным фантазиям насилия, а оттуда — к чувству вины за преступление, которого человек не совершал и не мог совершить. Эта вина направляет инициативу на идеалы и практические цели — на «делание» вещей, а не людей. Инициатива против чувства вины — третий нуклеарный конфликт.
Стадия V. Карту дополняет рудиментарный генеративный модус — смутное предчувствие, что генитальность служит продолжению рода. Пол — не сумма отличий, а уникальность, в основе которой функции будущего отца и будущей матери. Интрузия и инклюзия поляризуются: появляются мужской генеративный модус (VМ) и женский (VЖ).
Как читать карту. Её строили слой за слоем, но читать нужно как последовательную дифференциацию частей, каждая из которых в какой-то форме существует с начала до конца внутри целого организма. Эриксон признаёт, что карта порой кажется шаблонной, но она помогает упорядочить наблюдения. Пример: если инцепция у женщины — возврат к инкорпорации, значит, тема младенческой зависимости повторяется. В одних культурах это делает женщину вечным иждивенцем, а у мужчины страх зависимости ведёт к неумеренной интрузивности. Освобождение невозможно, пока это не осознано обоими полами.
Утопия генитальности. Психоанализ видел идеал в интеграции стадий, которая даст три примирения: оргазма и внегенитальных потребностей, любви и секса, секса, продолжения рода и труда. У невротиков следы прегенитальности видны в половом цикле: вместо взаимности они бессознательно предпочли бы инкорпорацию, ретенцию, элиминацию или интрузию. Многие другие без всякого диагноза предпочли бы зависеть или подчинять, губить или гибнуть, — лишь бы не любить зрело.
Отклонения у мужчины: V1 — получать, не давая; V2 — стремление завладеть чужой силой; V3 — задержанное семяизвержение; V4 — преждевременное; V5 — фаллически-агрессивная установка. Желание родить уходит в творчество и поддержку женщины. В зрелости всё подчиняется мужскому генеративному модусу (VМ).
Отклонения у женщины: главная позиция — VЖ. V1 и V2 — фригидность вместе с сексуальной жадностью, требование без отдачи; V3 — неспособность расслабиться и позволить мужчине начать; V4 — частые спазмы без цельного переживания; V5 — фаллическая позиция и интрузивное принуждение. VМ у женщины — способность разделить мужскую роль, которая делает её понимающим товарищем и наставником сыновей. Творчество у обоих полов требует пропорции VМ и VЖ.
Общее правило: отклонения, подчинённые главному модусу, так же нормальны, как часты. Если они подменяют главный модус, искажаются социальные модальности человека, а при массовости — жизнь группы.
Зачем прегенитальность. Не только ради генитальности. Её суть в том, что в раннем столкновении с уходом врождённые способы достижения (агрессия) превращаются в социальные модальности конкретной культуры.
Инстинкт и влечение. У животных инстинкты врождённые и негибкие. Английских ласточек завезли в Новую Зеландию — зимой они улетели на юг и не вернулись: инстинкт указывал юг, а не тепло. У высших животных есть «разделение инстинкта»: стремление детёныша и забота родителя вместе завершают приспособление. Но влечения человека — не инстинкты. Это фрагменты влечения, которые за долгое детство собирает и наделяет смыслом традиция. В этом шанс человека и его ограничение: он выживает, только если воспитание даёт ему совесть — твёрдую и гибкую, которая направляет, не подавляя.
Модусы и мышление. Модусы органа задают базовую ориентацию к людям и вещам: вбирать, удерживать, выпускать, проникать. На них строится любая функция — даже мышление. Мы принимаем информацию, схватываем ценное, часть удерживаем, часть отбрасываем, передаём другому. Карикатуры перекосов: кто-то жадно глотает знания, кто-то грызёт их в углу как кость, кто-то копит не переваривая, кто-то расточает неусвоенное, а «интеллектуальные насильники» пробивают чужую защиту своими мнениями. Любую связь можно описать через взаимность модусов или через одностороннюю агрессию. Итог: традиция, достраивающая фрагментарные влечения, навсегда привязывает человека к институтам его детства — и оставляет беззащитным перед деспотизмом внутреннего правителя, совести.
Исследование. Около 150 здоровых детей 10–12 лет, участников долгого исследования в Калифорнийском университете, по одному строили на столе «захватывающую сцену из фильма». За полтора года — около 450 сцен. Но киносцен почти не было: дети строили по внутреннему замыслу, и в сценах проступала их жизнь.
Уникальные элементы:
Общие элементы. Эриксон ничего не ждал, но постепенно заметил, что ожидает от мальчиков и девочек разных конфигураций. Девочки чаще строили круг мебели без стен, куда вторгается что-то смешное — поросёнок или отец верхом на льве. Мальчик, построивший такую сцену, у двери воскликнул «Что-то не так!» и переставил зверей. Полный мальчик с женоподобным сложением дважды строил «девичью» сцену, а после гормональной терапии возвёл самую высокую и тонкую башню.
Кубики безличны и легко считаются. Двое независимых наблюдателей, не знавших гипотезы, оценили фотографии, и их оценки значимо совпали.
Мальчики:
Вывод: «высокое — низкое» — мужская переменная. Крайняя высота с падением, по клиническим данным, отражает сомнение или страх за свою маскулинность.
Девочки:
Вывод: «открытое — закрытое» — женская переменная.
Что это значит. Пространственные тенденции соответствуют генитальным модусам и строению органов: у мужчины — наружные, способные к вторжению, у женщины — внутренние, с проходом к неподвижно ожидающей яйцеклетке. Эриксон считает, что это отражает глубокую разницу в чувстве пространства у полов.
Объяснение через социальные роли не работает. Почему мальчики не используют кукол-мальчиков и почти не берут лётчика в разгар войны, а любят полицейского, которым мало кто хочет стать? Почему не строят спортивных площадок? Почему девочки, любящие дом, строят низкие стены, а не крепости? Мирная игра на фортепиано и полицейский, перекрывающий движение, выражают благополучие внутри и осторожность снаружи — динамику, которую не объяснить простым следованием культурным идеалам.
Итог главы. Опыт прочно связан со схемой тела. Одни постройки направляют движение, другие возводят и совершенствуют; стены огораживают, открытые интерьеры вмещают, не отгораживаясь от мира. Взаимопроникновение биологического, культурного и психологического — предмет всей книги. В этой главе Эриксон строит мост между психосексуальным и психосоциальным. Культуры развивают биологически данное и делят функции полов так, чтобы это было возможно для тела, значимо для общества и выполнимо для эго. Первые данные похожего исследования в Индии показывают те же половые различия в пространстве при совсем другом игровом мире.
Законы человеческой жизни часто ищут на окраинах: у больных, у детей, у «примитивных» народов. Но вывод «дикарь — это ребёнок или невротик» оказался ошибкой. У «примитивных» народов своя взрослая норма, свои неврозы и своё детство. Примитивное общество — не младенчество человечества, а зрелая цельная форма жизни.
Почему индейцы? Свой главный полевой опыт Эриксон получил у них. Антрополог Скаддер Микил взял его к сиу в Южную Дакоту, Альфред Крёбер — к юрок, рыбакам с Тихоокеанского побережья. У обоих были информанты среди стариков, помнивших старое воспитание.
Задача была практической: государство вложило много денег в индейские школы. Дети сиу спокойно принимали то, чему их учили, и так же спокойно отказывались. Откуда это безразличие? У детей две правды, белая и индейская. Изучая это противоречие, Эриксон нашёл следы того, что когда-то было правдой для детей прерий.
В резервации Пайн-Ридж живут около 8000 индейцев рода оглала племени сиу (дакота). Когда-то они кочевали отрядами, гонялись верхом за бизонами и истязали себя ради видения от Великого Духа. Охоту на бизонов сиу освоили всего за несколько веков до белых, и вся жизнь держалась на этом звере: еда, одежда, кров, посуда, топливо, обряды, мифы, детские игры. «Когда пропали бизоны, умер и сиу», — писал антрополог Уисслер.
Дальше пошли катастрофы:
Трапперов и храбрых генералов сиу принимали, чиновников — нет: Америка так и не решила, завоевать индейцев, обратить или освободить, и индейцы видели в этом ненадёжность.
Позже правительство устыдилось, но годы обмана приучили сиу не доверять. Теперь они черпают безопасность и идентичность из статуса тех, кому все должны.
В лавке исследователи познакомились с Джимом — бедным искренним молодым сиу, выпускником школы. Он жил в родственном племени жены. Узнав, что Эриксон психоаналитик, позвал в гости: его беспокоит, как растут дети.
Джим — третье поколение резервации. Оно прошло интернаты, но кроме поверхностной адаптации ничего не достигло и зажато между достоинством дедов и взглядом белых, для которых индеец — пережиток.
Пока говорили о детстве у сиу, женщины весело рассказывали, а Джим мрачно молчал. Когда они ушли готовить, он сразу заговорил о своём. Его дети в игре говорят неприличные слова, а он этого не выносит. Жена смеётся: все дети так говорят. Джима ранят намёки белых на распущенность индейцев. К племени жены у него оказались те же предрассудки, что у белых к сиу.
Как пациент на приёме, Джим запутался и признался. В родительском доме его расстроила брань детей родственников: «Когда я был маленьким, такого быть не могло». Кто бы это пресёк? «Мой отец». Отец Джима вырос в чужих краях и, вернувшись, требовал от детей иных норм, чем у сиу. Так он отгородил их от сверстников. Теперь та же стена отделяла Джима от его детей и от самого себя. А ведь сиу смотрели на детскую брань снисходительно: стыдили или просили деда сделать внушение.
Эриксон объяснил Джиму амбивалентность. Вероятно, втайне он бунтовал против отца. Открытый бунт он подавил ценой того, что сделал со своими детьми то же самое. Но мотив отца был ему чужим, поэтому запреты только злили жену, мучили детей и рождали в нём парализующее сомнение. Джим подумал: «Полагаю, в ваших словах что-то есть». Для индейца это много.
Вывод: мужчина, чья родовая цельность разрушена, принудительно отождествляет себя с разрушителем. И мелкие различия в воспитании надолго, иногда роковым образом, определяют образ мира, чувство порядочности и идентичность.
Второй источник — семинар педагогов, белых и индейцев. Любая группа требует от детей жертв и держится за свои правила как за бесспорные. Поэтому из-за мелочей воспитания мирные соседи встают на дыбы.
Учителя жаловались: дети сбегают домой, не уважают собственность, апатичны, «излишне сексуальны». Пугало именно отсутствие дерзости: дети кивают, а делают по-своему. «Их невозможно понять».
Самое важное говорили с глазу на глаз. Учителя винили отсутствие приучения к горшку и якобы поощряемую мастурбацию, хотя по фактам ни того, ни другого не было больше, чем в любом интернате. Показательно, что тайное возмущение белых касалось ровно того, что психоанализ считает ключевым в раннем детстве: выделений и половых органов. Индейцы же видели злой умысел в активном воспитании белых: те хотят оторвать ребёнка от мира и протолкнуть на следующую ступень побыстрее. «Они учат своих детей плакать!» Хуже всего, по их мнению, что белые бьют детей. Сами они только пугают ребёнка совой или «белым человеком».
Три примера.
Собственность. В одном классе был мальчик-изгой. Про его отца все говорили: «У него есть деньги» — он ходил в банк. Это нарушало главный принцип сиу: щедрость. Нет еды — едешь в гости, и еду делят, пока не кончится. Самый презираемый — богач, который не делится. Венец системы — «раздаривание», когда на празднике хозяин раздаёт всё имущество. И сегодня ребёнок на празднике с сияющим лицом раздаёт монетки, которые родители копили специально. Он излучает то, что Эриксон назовёт чувством идентичности: «Я такой, каким вы меня видите, и такими были мои предки».
Кочевнику щедрость была необходима: много вещей не унесёшь, а племя живёт удачей лучших охотников. Но нужды меняются быстрее добродетелей. Добродетель, которая когда-то спасала, каменеет и мешает приспособиться.
Вывод семинара: бесполезно доказывать другой стороне, что её идеалы нелогичны. У всякой совести своя логика, которая охраняет её цельность.
Состязание. «Они безынициативны», — говорили учителя. Бегуны мнутся на старте: «Зачем бежать? И так известно, кто победит». Ученика, который старается выделиться, насмешки тянут обратно к среднему уровню — как мальчика с богатым отцом.
Чистота. Индейская девочка в школе узнаёт, что она «грязная». Её приучают к гигиене, и она приезжает домой чистой и нарядной. Но скоро мать и бабушки называют её «грязной девушкой»: по-индейски чистая девушка соблюдает запреты при менструации, например не трогает определённую еду. Вернуться к этому девушки уже не могут, а жить как американки им не дают. Образ мира не меняется ни от фактов, ни от аргументов.
Самое поразительное: годами живя между двумя системами норм, дети не бунтовали и не показывали внутреннего конфликта. Неврозов у маленьких сиу не нашли — только культурную патологию: воровство, апатию, пассивное сопротивление. Невроз был лишь у немногих «индейцев белого человека». Конфликт двух миров не стал внутренним конфликтом ребёнка. Оживал ребёнок, только когда семьи съезжались в прерии на праздник и старшие вспоминали прошлое.
Эриксон описывает это через пространство. Мир сиу центробежный: пространство без границ, где люди то собираются, то разлетаются. У белых сиу охотно взяли то, что работает на центробежность: лошадь, ружьё, автомобиль. Остальное — пассивное сопротивление и мечта о реставрации. Племя до сих пор ждёт, что суд вернёт ему Чёрные горы. А педагоги проповедуют центростремительную жизнь: участок, очаг, счёт в банке, жертва настоящим ради будущего. Способы воспитания держатся до последнего — знак того, что навязанная жизнь ещё не дала образов новой идентичности.
Роды. Рожали на ложе из песка, держась за колышки. Белые называли его «кучей грязи», но это часть гигиены равнин: всё, что выходит из тела, отдают песку, ветру и солнцу. В роддомах старухи видели угрозу стойкости и несправедливость к младенцу, которого там учат плакать.
Кормление: получать и брать. Объяснения индейцев удивительно совпали с психоаналитическими. Молозиво считали ядовитым. Нечестно заставлять малыша трудиться ради водянистой жидкости — как ему потом доверять миру? Поэтому община устраивала младенцу приём: родственники выжимали сок лучших ягод прерии в бизоний пузырь, похожий на грудь, и «хорошая женщина» кормила новорождённого. Тем временем старухи отсасывали молозиво из груди матери.
Потом ребёнок получал грудь всякий раз, как захнычет, днём и ночью, и мог с ней играть. Кричать от беспомощности он не должен. Кормили три–пять лет, в среднем три года. Мужу велели держаться от жены подальше: считалось, что от близости молоко жидеет и у младенца понос. Отлучения как такового не было: ребёнок постепенно переходил на другую еду. Излишек молока считался общей собственностью.
В этом раю был запретный плод: нельзя кусать грудь. Бабушки со смехом рассказывали, как отнимали грудь у кусающегося малыша и как он бушевал. Тогда матери говорили: пусть покричит, здоровее будет. По силе ярости угадывали будущих хороших охотников. А разъярённый малыш был туго привязан к люльке и не мог выплеснуть гнев движениями.
Люлька не жестока: она как материнское чрево. Мысль Эриксона в другом. Устройство люльки, где её ставят и как долго используют — рычаги, которыми культура усиливает нужные черты.
Как это связано с идеалами сиу? Первая добродетель — щедрость. Похоже, она растёт из детского права на неограниченную грудь. Вторая — сила духа: свирепость в охоте и войне, готовность мучить врага, умение терпеть боль. Возможно, её питало подавленное желание кусать. Щедрые матери сами раззадоривали «свирепость охотника» у малыша с режущимися зубами, а потом его ярость переносилась на образы погони и убийства.
Важная оговорка. Речь не о том, что, повернув ручки в «машине воспитания», получишь национальный характер. Речь о ценностях и энергии, которую воспитание им отдаёт. Ценности держатся, пока культура считает их естественными. Но они не устоят, если не работают экономически, психологически и духовно. Поэтому их закрепляют в раннем детстве из поколения в поколение. А воспитание должно быть встроено в общий синтез, где климат и анатомия, экономика и психология подкрепляют друг друга.
Пример. Дети сиу, а иногда и взрослые женщины, держат пальцы во рту. Но не сосут, а играют с зубами: щёлкают ногтями, стучат. Клиницист видит здесь след заблокированного желания кусать — так же, как сосание пальца у белых возмещает ненадёжное удовольствие от груди. У женщин чаще: раньше они зубами плющили иглы дикобраза для вышивки, и привычка осталась для них «нормальной».
Позже щедрость поддерживали примером. Родители отдавали вещь, если гость ею восхитился. Но вещи ребёнка были неприкосновенны. Ценность собственности — в праве её отдать, когда это поднимет престиж. Пока ребёнок не созрел для такого решения, его вещи не трогали.
Удерживать и отпускать. Щедрости учили не тем, что жадность плоха, а тем, что дарить хорошо.
Психоанализ связывает отношение к собственности с тем, как ребёнок распоряжается выделениями. Сиу дают ребёнку самому постепенно прийти к правилам опрятности. Малыша, как только он пошёл, старшие дети водят в отведённое место. Увидев, как делают другие, ребёнок почти никогда не пачкает штаны в школе. Здесь он впервые учится подражать и избегать позора — главным механизмам первобытной морали. Ребёнок сперва улавливает тон поучающей сплетни, потом её содержание, потом сплетня касается его самого. Она будит гордость, внушает страх разоблачения, а бунт гасит тем, что ребёнку дают самому сплетничать о других.
Вывод: у сиу приучение к горшку и отношение к собственности совпадают. Упор на свободное отпускание, а не на удерживание. И окончательные правила откладываются до возраста, когда ребёнок может решить сам.
Мальчики и девочки. Первые строгие запреты касаются не тела, а близости. После пяти лет брат и сестра перестают смотреть друг на друга и говорить напрямую. Девочка остаётся у матери и типи, мальчик уходит к старшим мальчикам.
У мальчиков перемен меньше, хотя ковбой вытеснил охотника: малыш арканит пень. Эриксон посмеялся над мальчиком, уверявшим, что поймает кролика руками, и понял, что совершил бестактность. Такие фантазии — подготовка к мастерству, на котором стоит идентичность охотника. Старинная игра — «костяные лошадки»: мелкие кости, которые мальчики перебирают в карманах и гоняют в скачках и охоте. Их фаллическая форма наводит на мысль, что они растят фантазии соперничества и агрессии.
Старшие братья вводили мальчика в мир охотника. Братская верность стала цементом общества дакота. Всё воспитание работало на уверенность мальчика: сначала щедрость матери, потом братья. От матери его отрывали, подчёркивая право на самостоятельность. Он учился держаться с ней почтительно — через стыд, а не через внутренний запрет. Гнев он направлял на дичь, врага, «распущенных» женщин и на себя в поисках духовной силы. Юноша мог взять силой девушку, пойманную вне мест для порядочных, и хвастаться этим.
Такая свобода для мальчиков требовала защиты девочек. Эриксона не покидало ощущение, что женщину эксплуатировали ради «духа» охотника: самоубийства у женщин сиу, по рассказам, были, у мужчин — нет. Девочку растили помощницей охотника и матерью охотников: шить, готовить, ставить типи. И одновременно — пугливой: ходить размеренно, не выходить за границы лагеря, после созревания спать со связанными ногами. Если мужчина касался её половых органов, это считалось победой над невинностью — как «засчитанная победа», когда воин касался врага в бою.
Но ритуальная война не убивала любовь. Те, кто готов был пожертвовать престижем, привязывались особенно глубоко: юноша звал девушку флейтой любви и укрывал общим одеялом, а она шла, не хватаясь за нож.
Система избеганий была сложной. Брат и сестра, тесть и зять не сидели рядом. Со свояками полагалось только шутить. Но запреты были частью серьёзных отношений. Сестра отдавала шитьё и вышивку будущей семье брата: «У него искусная сестра» — высокая похвала. Брат отдавал ей лучшую добычу и тела врагов для увечья. На танце Солнца она омывала раны, которые брат нанёс себе сам. Избегание между братом и сестрой стало образцом уважения и помощи во всей родне, а верность братьев — образцом товарищества. Это не просто защита от инцеста: внутри группы напряжение превращалось в уважение, а агрессию, разбуженную ещё на стадии кусания, направляли на добычу, врага и изгоя. Принадлежность держалась на репутации. Упорствующий становился жертвой сплетни, как враг.
Танец Солнца. Потеря рая груди во вспышках ярости на стадии кусания, по Эриксону, может быть источником глубокого чувства собственной испорченности. Религия превращает его в идею первородного греха. Поэтому покаяние отвергает жадность и показывает добровольное страдание.
Танец Солнца шёл летом: пир, обряды плодородия с вольностями, похвальба подвигами, подарки. Кульминация — избранные протыкали мышцы груди палочками на ремнях, привязанных к столбу, и, глядя на солнце, отступали в танце, пока не вырывали куски плоти. Своим страданием они обеспечивали милость Солнца и Духа Бизона.
Эриксон связывает обряд с ранней травмой. Ярость на материнскую грудь, когда-то разжигаемую самими матерями, взрослый мужчина обращает на себя и делает центром истязания свою грудь. Вроде «око за око», хотя младенец не мог совершить того, что искупает мужчина. Смутные доречевые желания оставляют осадок греха глубже, чем реальные поступки. Буквально следовать этому всем не нужно. Культура даёт ритуал, где несколько исключительных людей разыгрывают для всех, что спасение существует.
Видения и те, кто не вписался. Однородная культура награждает почётом за жертвы. А что с теми, кто «другой»: мужчинами, не желающими быть героями, женщинами, не желающими быть их подругами? Сиу не ждали снов взрослых. Подросток сам уходил в прерию — безоружный, почти нагой, без еды — и просил у божества руководства. Видение приходило на четвёртый день, и совет толкователей решал, что оно велит: хорошо охотиться и воевать, придумать песню или танец, стать лекарем или жрецом — или принять одну из ролей для «отклоняющихся».
Тот, кому привиделась Птица Грома, становился хейока: на всех общих событиях вёл себя как можно глупее, пока советники не сочтут его исцелённым. Иначе его убьёт молния. Эриксон видит здесь знакомый приём эго: дети с нечистой совестью дурачатся и унижают себя. Выставь себя на посмешище — и духи простят. У белых это профессия грустного клоуна. А ловкий хейока мог стать даже вождём.
Другим снились луна или «женщина-двойник» — знак, что жить по правилам своего пола больше нельзя. Девушка во сне выбирает между инструментами для выделки кож и мешками с праздничными уборами. Выбрала второе — она уходила от женской доли, сама гонялась за мужчинами, считалась «помешанной», но могла прославиться ловкостью. Юноше луна подсовывает вместо лука женский ремень для ношения тяжестей. Не успел схватить лук — становился бердашем: одевался как женщина и делал женскую работу.
Итог. Однородная культура даёт «отклоняющимся» вторичную роль: шута, распутницы, мастера. Насмешки и ужас остаются, чтобы большинство подавило в себе то, что эти люди олицетворяют. Но ужас направлен на духов, вторгшихся в сон, а не на человека. «Примитивные» культуры признают власть бессознательного: отклонение считается волей духов, а не личной прихотью.
Сиу травматично лишился реальности, на которой держалась его цельность. Был охотником — бизонов истребили. Стал воином — разбили. Научился пасти скот — отняли. Стал фермером — затосковал на истощённой земле. Так сиу лишили опор коллективной идентичности. Страх голода заставил отдать функцию кормления завоевателю. Новой совести правительство не заложило, поэтому старое воспитание остаётся инструментом прежнего культурного синтеза.
Принцип сиу. Пока ребёнок мал, он может быть индивидуалистом. Тело не вызывает неприязни, своеволие не осуждают. Только когда появились сила и уверенность, от ребёнка требуют подчиниться традиции — через безжалостный стыд, общественное мнение, и касается это поведения, а не тела. Традиция гибкая: заботится о его нуждах, отводит опасные влечения на внешних врагов и позволяет списывать вину на духов.
Принцип белых. Строгое регулирование функций в самом раннем детстве — гарантия эффективности потом. Младенцу ставят «метроном режима». Только после этой механической социализации ребёнка поощряют быть индивидуалистом. Он честолюбив, но заперт в стандартном наборе профессий. Это дало Западу власть над техникой, но и глубокое недовольство и потерянность.
Совесть белого требует всё более внутреннего контроля: бороться с соблазном без свидетелей, ради всё более высоких стандартов. Индейская совесть занята тем, чтобы избегать соблазнов в чётких ситуациях славы и позора. «Внутренний голос» ей не нужен. Несломленный сиу не понимает, зачем стремиться к чему-то, кроме реставрации, если у него есть память изобилия.
Система сиу примитивна в точном смысле: маленькая этноцентричная группа приспособлена к одному куску природы. Каждого ребёнка она готовит к одному делу — охоте. Развивает орудия, которые продлевают тело к добыче. Влияет на природу только магией. Это даёт однородность, и общий знаменатель у сиу — центробежность: подвижные отряды, рассеянное по большой родне напряжение, лошадь и ружьё, раздаривание собственности, агрессия, отведённая на добычу и чужаков.
Воспитание даёт этому основу. Сначала — постоянный центр доверия: щедрая мать. Потом зубы, младенческий гнев и мышечная агрессия устроены так, что свирепость разжигается до предела, направляется в социальное русло и выпускается на добычу и врага. Это не простая причинность, а взаимное подстраивание тела, психики и общества. Только такая цельность даёт чувство, что в мире уютно. Но в американской системе бывшие аристократические черты — равнодушие к собственности и отказ состязаться — ведут на самое дно.
В 1942 году Гордон Мак-Грегор целый год изучал 200 детей Пайн-Ридж с тестами и наблюдением дома и в школе. Это проверка клинических впечатлений Эриксона.
Сохранилось: тугое пеленание; отлучение чаще в 11–18 месяцев; палец не сосут, зато щёлкают ногтем по зубам; к горшку приучают подражанием; дети охотно дарят; главные средства — пристыдить и дать покричать «для силы»; бьют редко. К пяти годам ребёнок знает, что его нежно любят.
Изменилось: обычай избегания почти исчез. Многие дети выходят из соревнования в классе: «требование конкурировать противоречит характеру ребёнка дакота». За побег из школы не наказывают — родители сами бросают дело, когда растеряны. Большинство не заканчивает школу: учёба не обещает ни идентичности, ни дохода. Семья стала не опорой, а убежищем беспомощных. Крепче всего братские связи, слабее всего — с отцами, которые ничему не могут научить.
Тесты. Интеллект детей немного выше, чем у белых. Недоедание даёт апатию, а апатия мешает выбраться из нужды. Мир в рассказах детей опасный и враждебный, раннее семейное тепло вспоминают с тоской. Фантазии уходят в прошлое — не в славу, а в то приятное, что может вернуться. С созреванием дети замыкаются и становятся пассивными, краж втрое больше.
Спор с выводом. Мак-Грегор решил, что пессимизм детей вызван «репрессивными силами» раннего воспитания. Эриксон не согласен. Раннее детство дакота даже в бедности богато и свободно. Ребёнок выходит в школу с доверием к миру, долей автономии и инициативы. Но в подростковом возрасте понимает: инициатива не приведёт к идентичности. Отсюда отрешённость.
Отношения уважения распались, целей для инициативы нет. А младенческая ярость, которую воспитание по-прежнему разжигает, остаётся без выхода. Результат — апатия и депрессия. Стыд без достижимых наград становится садистской привычкой, местью. Где раньше агрессия отводилась, теперь она проецируется: даже лошадь, бывший друг, становится врагом в рассказах. В эпоху бизонов был зверь, на котором сходились образы охоты и убийства. Сейчас цели нет, и человек пугается своей неиспользованной агрессии. Мстительное воровство — единственный выход «хватающей и кусающей» свирепости.
Значит, развитие останавливает не воспитание. Его останавливает то, что за сто лет никто не связал механизмы воспитания с новой системой социальных ролей, как когда-то с охотой на бизонов. Вывод Эриксона: в долгую поможет только улучшение положения всей сельской бедноты и небелого населения страны. Воспитание меняется к лучшему, только когда перемену поддерживает более широкая культура.
Для контраста — юрок, рыбаки и собиратели желудей с Тихоокеанского побережья. По основным формам жизни они почти противоположны сиу.
Сиу кочевали по равнинам. Юрок жили в узкой лесистой долине реки Кламат и сами замкнули себя в границах. Весь мир для них — диск около 150 миль, разрезанный рекой. Остальное они не замечали, а того, кто рвался дальше, считали безумцем. Молились горизонтам, где жили духи-поставщики: озеро в верховьях, дом лосося за океаном, место, откуда приходит олень, и север, откуда раковины-деньги. Сторон света не было — только «вверх по течению» и «вниз», «к реке» и «от реки». Мир предельно центростремительный.
Главное, о чём юрок думает, говорит и молится, — собственность. Всё точно оценено и становится поводом для гордости или бесконечного спора. Деньги-раковины были у юрок ещё до белых.
Каждый год в устье Кламата — «рот» мира юрок — входят несметные стаи лосося.
Сиу ценили сильный характер, юрок — «чистую» жизнь: избегать нечистых связей и постоянно очищаться. После близости с женщиной рыбак проходит «потельню», из которой можно вылезти только через крошечную дыру — если ешь умеренно и скользок от пота. Потом купание в реке. Каналы природы и тела должны быть изолированы. Нельзя есть в лодке, мочиться в реку. Олень обойдёт ловушку, если оленина касалась воды.
Только раз в год, в ход лосося, запреты снимают. Всем миром строят запруду — самое крупное и самое коллективное предприятие юрок. Потом десять дней лова и разгул веселья и сексуальной свободы. Этот обряд — двойник танца Солнца у сиу.
В деревне юрок Эриксона встретили подозрительно: он гостил у врагов влиятельной семьи, его считали агентом по земельным делам. Но как только юрок понимает, что вы друг, подозрительность уходит.
Откровенный цинизм юрок к белым Эриксон объясняет тем, что внутренне они к белым ближе, чем сиу. Им не пришлось многое переучивать. Сиу потерял бизона, а юрок до сих пор ловит лосося и говорит с ним. Главное — юрок всю жизнь имел дело с собственностью и умеет говорить на языке долларов с ритуальной убеждённостью. Поэтому обиды он выражает открыто, а не пассивным сопротивлением.
Фанни, одна из старейших информанток Крёбера, звала себя «доктором» и лечила детей. Над психоанализом она смеялась, хотя его принципы легко переводились на её язык.
Откуда у детей неврозы — плохое настроение, отказ от еды, кошмары? Ребёнок в сумерках увидел «людей знания» — крохотных существ, живших до людей. Они ростом с малыша, не знают полового акта, взрослеют в полгода, живут вечно и зачинают через рот. Эриксон замечает: это портрет раннего детства — маленькие, оральные, магические, без половой жизни, вины и смерти. Видят их только дети, потому что дети ещё могут в сумерках регрессировать к этой стадии.
Лечение идёт по ступеням. Сначала бабушка идёт туда, где ребёнок играл, плачет и просит духов не трогать его. Потом зовут соседскую бабушку спеть свою песню: индейцы понимают, что в кризис близкая родня для лечения бесполезна. Потом идут к Фанни и торгуются: «Дам десять долларов». — «Я стою пятнадцать».
Фанни высасывает из пупка ребёнка «хвори» — слизистые сгустки. У каждой есть «пара», которую тоже надо найти. Потом впадает в транс и толкует: «Вижу старуху на Лысых холмах, которая желает зла другой женщине». Встаёт бабушка ребёнка и признаётся. Или: «Вижу мужчину с женщиной, хотя он просил у духов удачи и не должен был её касаться». Встаёт отец или дядя.
У Фанни, похоже, есть набор типичных грехов, как набор «типичных событий» у школ психотерапии. Она знает слухи и читает лица. Связывая вину за скрытую агрессию или распутство с симптомами ребёнка, она опирается на верные психологические основания. Симптомы обычно проходят, когда она назвала главный источник амбивалентности в семье и добилась публичного признания.
Рождение и кормление. У юрок рождение охраняют запреты на рот: мать при родах держит рот закрытым, родители не едят лосося и оленины, пока не заживёт пупок. Первые десять дней ребёнка кормят не грудью, а ореховым супом. Потом кормят щедро — но в отличие от сиу есть чёткий срок отлучения: около шести месяцев, когда режутся зубы. Это самое короткое кормление среди индейцев. Отлучение называется «забыть мать», при нужде мать на несколько дней уходит.
Раннее отлучение — часть общего курса: пусть ребёнок как можно раньше отходит от матери. Начинается это в утробе. Беременная работает внаклонку, чтобы плод «не опирался на позвоночник», и массирует живот в сумерках, чтобы он не спал. Ноги в колыбели свободны, бабушка массирует их, чтобы ребёнок раньше пополз. Родители возобновляют близость, только когда он хорошо ползает. Спать в сумерках младенцу не дают.
Первый кризис юрок совсем не как у сиу. В нём сходятся зубы, принудительное отлучение, поощрение ползать и возвращение матери к половой жизни.
Рыбак, который говорит «пожалуйста». Ребёнка готовят быть рыбаком: тем, кто поставил сети и ждёт добычу, которая придёт сама, если он ведёт себя хорошо и вовремя говорит «пожалуйста». Отношение юрок к духам-поставщикам — пожизненное страстное «пожалуйста», которое питает остаток младенческой тоски по рано отнятой матери. Хороший юрок умеет плакать на молитве. Слова «Я вижу лосося», сказанные со слезами и с верой в самим вызванную галлюцинацию, приманят рыбу. Нетерпение показывать нельзя, и надо убедить себя, что не желаешь лососю зла.
Затем вторая ступень орального воспитания. Еда — церемония воздержания: не хватать, не брать без спросу, есть медленно, не просить добавки. Брать ложкой немного, опускать её, пока жуёшь, есть молча и всё время думать о деньгах и лососе. Такого «пуританства в еде» почти нет у других народов. Эриксон предполагает: ритуал поднимает до галлюцинации жадную тоску, разбуженную ранним отлучением. Желаемое за действительное поставлено на службу хозяйству: юрок умел «увидеть» деньги на деревьях или лосося в мёртвый сезон. Позже туда же идёт и энергия половых фантазий: в потельне юноша учится думать о деньгах и не думать о женщинах.
Мифы высмеивают несдержанность. Канюк облысел, потому что от нетерпения сунул голову в горячий суп.
Чистота вместо горшка. Калу особого значения не придают. Важнее избегать контакта враждебных веществ: моча не «грязная», просто лососю не понравятся жидкости человека. Пожизненное избегание требует защит, встроенных в личность. И поведение юрок показывает все черты, которые психоанализ находит при «анальной фиксации»: навязчивую ритуальность, мелочные споры, скупость, накопительство.
Секс и деньги. Ребёнка рано учат подчинять влечения хозяйственному расчёту. Целомудренная девушка принесёт отцу хороший выкуп, и от суммы зависит её положение и положение её потомков. Юноша копит на достойную жену. Все дурные черты взрослого юрок объясняют тем, что за его мать или бабушку «заплатили не полностью»: мужчина так хотел жениться, что взял жену в кредит. Его эго не смогло совместить влечение и экономику. Где секс не сталкивается с богатством, к нему относятся с юмором.
Сиу преследовал всё, что бродит по прерии: дичь, врага, женщину. Юрок насторожен и боится ловушки — она поймала даже бога. Создатель мира юрок был сильным бродягой, который подвергал мир опасности. Однажды он зашёл по побережью слишком далеко и не устоял перед женщиной-скатом. Она зажала его и утащила в океан. Мораль: вот куда ведёт центробежная страсть. Разумный мужчина избегает дурной женщины и неподходящего места — всего, что угрожает его благам. Это и значит быть «чистым», человеком «со здравым смыслом».
Оба мира примитивны: этноцентричны, заняты своим куском природы, орудиями и магией. Мир юрок осторожно-центростремительный, мир сиу — мощно центробежный.
У юрок почти не было иерархии и вкуса к войне. Как «увидеть» лосося значит приманить его, так «не видеть» врагов значит избежать войны: юрок верховьев спокойно пропускали врагов, шедших воевать с юрок низовьев. Безопасность давала система избеганий: не ввязаться в драку, не оскверниться, не прогадать в сделке. При этом юрок жили постоянным желанием урвать выгоду.
Река похожа на пищеварительный канал, устье — на рот, открытый к горизонту, откуда идёт лосось. Весь год юрок молятся горизонту, уверяя в смирении. Но раз в год слезами заманивают бога обратно — ровно на столько, чтобы поймать его лосося. Две половины запруды смыкаются, как гигантские челюсти. Добыча в ловушке. Как и танец Солнца, это коллективная игра на тему самой ранней опасности: потеря груди на стадии кусания соответствует угрозе потерять поставки лосося. После праздника — свобода и ночные страсти: единственный раз юрок распущен, как его создатель.
Чтобы быть одновременно избегающим и пристойно ненасытным, юрок должен смиренно молиться и убеждённо галлюцинировать, хорошо плести сети и вместе строить запруду, упорно торговаться и управлять входами и выходами своего тела так, чтобы пути воды и пищи подчинялись магии. Однородность мира юрок держится на сплаве хозяйственной этики, магии, географии и физиологии. Воспитание готовит этот сплав.
Юрок не невротик. Юрок зовёт богов плачем «как младенец», галлюцинирует «как психотик», шарахается от грязи «как больной фобией», скуп и недоверчив «как невротик с навязчивостями». Значит ли это, что он беспомощен? Нет. Узаконенная беспомощность — не черта характера и не симптом. Это заученное умение изображать детскую установку, которую культура сохранила для ограниченной области магии. За её пределы установка не выходит. Успешный юрок умел в одних ситуациях вопить душераздирающе, а в других проявлять огромную силу духа — его эго соединяло оральность и здравый смысл. А «оральный» и «анальный» типы у белых — это люди в тупике, жертвы гипертрофированных модусов без однородной культуры вокруг.
Накопительство юрок не только анальное, но и пищевое: требующий рот, запасающий желудок, скупые сфинктеры. Накопленное служит празднику и престижу всего племени. У белых анальный характер становится невротическим чаще всего из-за матери, тревожно сверхозабоченной выделениями ребёнка.
Главная мысль. Невроз — индивидуальное состояние, где иррациональное непримиримо отколото от развитой рациональности. Примитивность — организация общества, где дорациональное мышление встроено в ту рациональность, какая возможна при данной технике. Фрейд, расшифровывая первое, пролил свет на второе.
Эриксон не искал «базовую структуру характера» сиу и юрок. Он искал, как два племени сводят свои идеалы в ясный план жизни. Этот план защищает от тревоги, которая могла бы перейти в панику: охотников — от страха потерять силу и подвижность, рыбаков — от страха остаться без пищи.
Для этого культура использует детство тремя способами:
Общество не может растить сообщество инфантилов или невротиков. Даже самая «дикая» культура должна дать большинству «сильное эго» — ядро, достаточно твёрдое и гибкое, чтобы примирять противоречия, вмещать различия и выводить человека из долгого, полного страхов детства с чувством идентичности и цельности.
В следующей части Эриксон делает мерой всех вещей эго отдельного человека. Лучший ключ к эго ребёнка — его игра. Поэтому от магии первобытных народов книга переходит к игре наших детей.
Если честно спросить себя, о чём мы мечтали последнее время, окажется: мысли качались, как детская доска-качалка.
В одну сторону — фантазии о том, что хочется сделать: о всемогуществе, полной свободе, вседозволенности. Невинность кончается там, где ради мечты мы в воображении отбрасываем или раним близких. Потом доска резко падает в «должное»: что надо было сделать, как исправить натворённое, как искупить вину.
Есть и точка покоя посередине. Там мы не рвёмся и не обязаны быть другими. Эриксон пишет: здесь, где мы меньше всего осознаём себя, мы ближе всего к тому, чтобы быть собой. Но долго в ней не удержаться.
Фрейд показал: лишь малую часть этих колебаний мы осознаём и разряжаем в фантазии, игре и снах. Остальное скрыто, но прорывается в иррациональных поступках или в коллективном круге «захват — искупление».
Тот же круг Эриксон видел у индейцев. Сиу в обряде протыкают себе грудь колышками на ремне и пятятся в трансе, пока не разорвут мышцы, — возможно, возмещая давний гнев на мать. Юрок, построив запруду, на время дают себе сексуальную свободу, а потом возвращают самоограничение, которое гарантирует им ещё год лова священного лосося.
У психоанализа есть названия для двух крайностей. Давление желаний — «Оно». Гнёт совести — «Супер-эго». А вот спокойного индейца за сезонной работой психоанализ поначалу описывал только отрицаниями: нет мании, нет депрессии, совесть и желания заключили перемирие. Он вырос из изучения болезни, и о «промежуточной стадии» ему было почти нечего сказать.
«Оно» — древнейшая часть души: всё, что осталось от амебы, обезьяны, внутриутробной жизни. Эго сидит на этом животном слое, как торс кентавра на лошадином туловище. Только кентавр пользуется сочетанием, а эго считает его опасным и навязанным.
«Супер-эго» — автоматический регулятор, сдерживающий «оно» совестью. В нём живут следы жестокого подавления — угрозы увечья и изгнания. В депрессии оно бьёт эго такими варварскими методами, что их не отличить от методов «оно».
Эго живёт между ними. Оно балансирует, отбивает крайности и держит связь с реальностью: проверяет восприятие, отбирает воспоминания, направляет действия, собирает способность человека ориентироваться и планировать.
Для защиты у эго есть защитные механизмы — бессознательные устройства. Они позволяют отложить удовлетворение, найти замену, договориться между желанием и запретом. Сэм нападал, когда пугался, — «контрфобическая» защита. Добродетельность морского пехотинца была «сверхкомпенсацией» детской ярости.
Но Эриксон идёт дальше защит, описанных Анной Фрейд. Эго для него — «внутренний институт», который охраняет порядок внутри человека. От этого порядка зависит и весь внешний. Эго — не сам человек и не его индивидуальность, хотя без эго её нет.
Дальше две картины: поражение незрелого эго и детская игра, в которой ребёнок побеждает свои страхи.
Многие дети, больные шизофренией, красивы, в их глазах — отчаяние и смирение. Кажется: правильный человек вернёт ребёнка к норме, а виноваты «отвергающие» родители. Эриксон замечает: «отвергающая мать» — профессиональный предрассудок психиатров.
Джин было почти шесть. Она вихрем носилась по дому, сдёргивала покрывала со всех кроватей и искала подушки. Найдя, обнимала их и шептала им что-то хриплым голосом.
Её отношения с людьми были центробежными — направленными прочь. Это бегство объединяет много симптомов: поглощённость воображаемым, протест против близости, бегство от речи в попугайский повтор фраз.
Когда Джин не было и года, мать заболела туберкулёзом и слегла. Говорить с дочерью она могла только через дверь, а ребёнка держала новая няня.
Няня Ядвига спешила и сыпала запретами: «Ах ты маленькая грязнуля!» Запачкавшегося ребёнка она тёрла щёткой, как палубу.
Через четыре месяца 13-месячную Джин пустили к матери. Девочка говорила шёпотом, боялась узорного ковра, мяча, хруста бумаги. Страхи росли: «грязные» вещи, потом брат, потом почти все люди. Она стала печальным молчаливым ребёнком.
Возможно, любовь к подушкам — след тех месяцев, когда её не пускали к материнской постели. Не в силах принять отлучение, она ушла от людей, а любовь к больной матери перенесла на подушки. Её давний фетиш — простынка, которую она прижимала к лицу и зажимала в зубах.
У таких детей в прошлом часто есть травма рта. Джин с десяти дней до года мучила молочница, пить было больно. Кроме подушек, она любила только механизмы — взбивалки, пылесосы, радиаторы. К людям оставалась равнодушна.
Психолог в четыре года записал: «ребёнок восстал против речи». Для Эриксона это ключ. Такие дети воспринимают свои органы чувств как враждебные и чужие. Фильтр между внутренним и внешним миром повреждён, впечатления и импульсы накрывают лавиной. Поэтому глаза, уши, речь — враги, нарушители границ «себя». Отсюда закрытые глаза и заткнутые уши. Помочь может только осторожное, строго дозированное и очень последовательное материнское ободрение.
Спорный вопрос: вызвало ли болезнь отсутствие матери — или у ребёнка с рождения особые потребности, которые мать не поймёт без специалистов?
Когда Эриксон познакомился с Джин, она давно жила у воспитательницы и казалась безразличной. Но на Рождество, вернувшись от родителей, растоптала их подарки. Может быть, ей стало не всё равно.
Эриксон предложил семье снова жить вместе, а матери — взять заботу о Джин на себя под его руководством. Сначала лечить семью, потом ребёнка.
Джин ответила решительными попытками близости — слишком решительными и прицельными. Её стали притягивать органы тела. Она хватала братьев и отца за гениталии, выхватывала у отца сигареты. Эти беззащитные дети безошибочно находят чужие уязвимые места.
Сильнее всего её тянуло к груди матери, и мать могла это терпеть. Джин часами сидела у неё на коленях, тыкала в соски и пела монотонную песню вокруг слова «лифчик» с глаголами «трогать», «делать больно», «выбрасывать». Похоже, она считала, что прикосновение причинит маме боль. И что это она сделала маме больно, а «выбросили» за это её. Самые глубокие образы — изгнание и искупление.
Таким детям труднее всего различать активное и пассивное, «я» и «ты». Потом Джин стала прямо просить наказать её.
Вывод Эриксона: получив возможность общаться с матерью по-своему, Джин вернулась на пять лет назад, в мамину болезнь. Такие дети отлично помнят отдельные события, но память не складывается в чувство идентичности. Путаница, чей палец или чья грудь пострадали, — это и трудности языка, и дырявая граница «я — другой». На ранней стадии эго любая боль кажется внешней, любое удовольствие — внутренним. Джин, видимо, из этой стадии не выросла, а очень рано осталась с няней, помешанной на «не трогай!».
Добавляется мощная склонность к самонаказанию. Закон этих детей — «всё или ничего». «Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его» они понимают буквально. Мальчик в приступе может всерьёз просить отрезать ему «нехороший» пенис.
Мать терпеливо объясняла, что Джин не виновата в её болезни, и нянчила её как младенца. Через несколько месяцев Джин стала изящнее, заговорила больше. И она начала играть: укладывала игрушечную собачку, строила из кубиков поезда, которые «шли на восток». Однажды ясно посмотрела матери в глаза: «Не поедем долго на поезде, как раньше». — «Нет, мы будем жить вместе».
Улучшения прерывались кризисами. С шизофреническим мышлением можно ужиться, только если сделать его понимание профессией. Мать взяла эту задачу.
Пример. Мать начала приучать Джин спать одну. Та вдруг стала твердить: «свет в ложке», «крематорий в ложке». Эриксон попросил показать «свет в ложке». Джин показала штепсельную вилку, от которой недавно отбила кусок и устроила короткое замыкание. А в её комнате висела лампочка с экраном в форме ложки.
Всё сложилось. Когда свет в холле погасили, осталась только лампочка-«ложка». Она стала последним «органом» матери, и к ней Джин относилась с той же любовью и страхом, что к груди и прежним фетишам. И тут её «вредные» пальцы тронули вилку — всё погрузилось во тьму. Снова одно прикосновение навлекло беду и грозило оставить её одну в темноте. Причину выяснили, выздоровление продолжилось.
Джин стала чувствовать, что пальцы не обязательно вредят: их можно использовать, чтобы учиться и делать красивое. Её захватила игра «этот поросёнок делает одно, тот — другое». Каждый палец делал то, что она днём: шёл в магазин, ехал на лифте, плакал всю дорогу домой. Так, перебирая пальцы по порядку, она училась связывать время и многих «я», которые делали разное. Но сказать «я сделала это» не могла. Эго шизофреника постоянно перепроверяет и собирает опыт, потому что в момент событий он не кажется достоверным.
Пальцы, с которых сняли запрет, вернулись в «телесное эго». Джин выучила буквы, рисуя их пальцами. Научилась играть на ксилофоне, сыграла семье и впитывала похвалы — новое чувство. Так Джин «сублимировалась» и обретала друзей.
Но вместе с частями себя она находила и новых врагов: научилась опасно тыкать пальцами в глаза, особенно отцу. Когда отец уехал в командировку, Джин откатилась назад: шёпот, простынка, отказ от еды. Ведь она снова прогнала человека прикосновением. В слезах она повторяла: нет у Джин «баклажана», отрежь себе палец, возьми ножницы. Старая реакция самонаказания.
Мать объяснила отъезд отца и убедила, что «баклажан» исчез не оттого, что она себя трогала. Джин заново прошла ступени игры с пальцами: от «девочка спит в пылесосе» к «мальчик бежит». Научилась читать и считать до двадцати на пальцах рук и ног. Однажды нарисовала девочку с огромными руками, каждая с пятью тщательно прорисованными пальцами. Долго смотрела и сказала: «Хорошие руки». Потом: «Прелестные руки». Потом: «Восхитительные руки!»
Однажды Эриксон услышал Первую сонату Бетховена и решил, что играет одарённый взрослый. Играла Джин. Такие сюрпризы обманывают: внушают веру в полное выздоровление там, где есть лишь отдельные слишком быстрые успехи. Джин играла изумительно — пока не восстала против этого дара, как когда-то против речи.
Ребёнок теряет равновесие то из-за тяги к части тела другого, то из-за беспощадного самонаказания и перфекционизма. Сил усваивать и добиваться высоких результатов хватает. Не хватает способности всё это интегрировать. Эго бессильно.
Когда Джин подросла, разрыв между возрастом и поведением стал слишком велик, и она быстро растеряла достигнутое. Лечение продолжили в стационаре.
О роли «материнского отвергания» Эриксон пишет осторожно. Такие дети очень рано слабее откликаются на взгляд, улыбку, прикосновение матери, и это невольно отдаляет мать. Пара «мать — ребёнок» — общий котёл: он усиливает благополучие обоих и ранит обоих, когда связь рвётся. У детей, которых видел Эриксон, не хватало «передающей мощности». Во втором издании он уточняет: это не довод за врождённую природу болезни, а спор с модной идеей, будто её вызывает отвергающая мать. Первопричин он не ищет. А мать Джин оказалась способна на исключительные целительные усилия.
Перефразируя Фрейда, Эриксон называет игру «царским путём» к пониманию того, как детское эго собирает себя. Джин показала крах этой сборки. Теперь — как эго лечит себя в игре.
Эпизод из «Тома Сойера». Том белит забор. Мимо идёт Бен Роджерс с яблоком и изображает пароход «Большая Миссури». Он сразу пароход, капитан и колокол: сам командует и сам выполняет. Заметив Тома, разыгрывает сочувствие.
Эриксон оценивает Бена высоко по всем трём пунктам: яблоком заботится о теле (организм), в воображении управляет кучей частей (эго), мгновенно трезво оценивает Тома (общество).
Студенты искали в игре травму: деспотичный отец, мокрая постель. Эриксон видит другое: Бен — растущий мальчик. Расти — значит делиться на части, которые развиваются с разной скоростью. Трудно управлять и неуклюжим телом, и раздвоенным духом.
Игра даёт эго временную победу над телом и собой. Мозг — капитан, нервы и мышцы — машина, тело — корпус. Внутри этой системы Бен сам себе хозяин. А метафоры берёт из машинного века и примеряет идентичность его героя — капитана.
Отсюда определение: игра — функция эго, попытка согласовать телесные и социальные процессы с собой. Её назначение — вызвать ощущение власти эго и осуществить его в промежуточной реальности между фантазией и действительностью.
Играющий человек делает то, что выбрал сам, без давления нужды и без страха последствий. Игра — то, что не работа. Марк Твен: делать искусственные цветы — работа, лезть на Монблан — развлечение. Пуритане видели в забаве грех. Шиллер: «Человек бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет».
Для взрослого игра — отдых. Она даёт выйти за жёсткие рамки реальности:
Это узкая область, где эго чувствует себя выше пространства, времени и социальных рамок. Но с условием: играть редко, работать большую часть времени.
Отсюда загадка: кто не работает, тот не должен и играть. Поэтому взрослые объявляют детскую игру то работой, то пустяком. По Спенсеру, игра расходует лишнюю энергию детёнышей, которых кормят родители. Ранний психоанализ добавил «катарсическую» теорию: игра выпускает запертые чувства.
Фрейд описал игру полуторагодовалого мальчика. Тот никогда не плакал, когда мать уходила, но зашвыривал мелкие вещи с протяжным «о-о-о-о» — «fort», «прочь». Потом Фрейд увидел, как он бросает за край кроватки катушку на нитке («о-о-о-о») и вытягивает её с радостным «da» — «тут». Позже мальчик встретил вернувшуюся мать словами «Беби о-о-о»: он научился исчезать сам, приседая перед зеркалом.
Фрейда занимало навязчивое повторение — потребность снова проигрывать болезненный опыт: пересказывать ссору, видеть во сне травму, жениться на партнёре того же невыносимого типа. Человек бессознательно устраивает новые версии старой темы, потому что не научился ни справиться с ней, ни жить с ней.
В игре с катушкой главная тема — кто-то исчезает и возвращается — соответствовала главному событию дня: мать уходит и приходит. В жизни она уходила, когда хотела. В игре она на привязи. По Фрейду, мальчик превратил пассивность в активность.
Эриксон развивает. Отбросив предмет, ребёнок мстит: «не хочешь быть со мной — ты мне и не нужна». С зеркалом он идёт дальше: он и тот, кто уходит, и тот, кого оставляют. Он овладел всей ситуацией.
Но что он сообщает вернувшейся матери? Что научился уходить от себя. Такая одинокая игра может стать началом привычки исправлять жизнь только в фантазии. Если ребёнок встретит мать холодностью, а она обидится и отвернётся, он решит, что его месть прогнала её навсегда. Если же мать заинтересуется игрой и даже погордится его выдумкой, он выиграет во всём: приспособился, научился новому, получил признание.
Всегда ли игра скрывает что-то личное и зловещее? Дети берут материал, который даёт культура и который им по силам по возрасту. Сегодняшние Бены не изображают пароход, а гоняют на велосипедах, воображая себя истребителями. Поэтому у игры три слоя смысла:
Чтобы увидеть единичный смысл, надо знать, во что обычно играют дети этого возраста и среды, и следить за чувствами в игре — особенно ведущими к распаду игры.
Мальчик строит огромную башню и сам её пинает. Матери считают его «деструктивным». Но если башню уронит кто-то другой, радости нет. Видимо, игра растёт из недавних падений, когда стоять на ногах было ново. Теперь он сам роняет — пассивное стало активным. Заодно убеждается, что есть кто-то слабее, кто не плачет и не зовёт маму.
Если башню толкнёт другой, ребёнок может почувствовать себя башней — и веселье пропадает. Так же дети, слишком отождествляющие себя с клоуном, не выносят его падений. Отсюда многие детские страхи: взрослые грубо вмешиваются в ещё хрупкую власть ребёнка над миром.
Игра начинается с собственного тела — это аутокосмическая игра, её мир — аутосфера: повторение ощущений, движений, звуков. Потом ребёнок проверяет, какой крик вернёт мать, ощупывает её лицо. Это его первая география.
Микросфера — маленький мир послушных игрушек. Тихая гавань для «капитального ремонта» эго. Но у неё свои законы: игрушки ломаются, их отнимают старшие. Часто микросфера соблазняет выразить опасную тему — и наступает внезапный распад игры, дневной двойник кошмара. Напуганный ребёнок откатывается в аутосферу: в грёзы, сосание пальца. Если же власть над игрушками удаётся, она сливается с преодолением страхов, перенесённых на них.
Макросфера — мир, разделённый с другими. Сначала ребёнок обращается с другими как с вещами. Потом учится, что можно только в фантазии, что — среди игрушек, а что — разделить с другими. Одиночная игра надолго остаётся гаванью для ремонта чувств после бурь в «социальных морях». И в неё ребёнок приносит ту часть эго, которая пострадала сильнее всего. На этом держится игровая диагностика.
Детская игра — не то же, что игра взрослого, и не отдых. Взрослый уходит от реальности. Ребёнок идёт вперёд, к новым ступеням власти над миром и собой.
Гипотеза Эриксона: детская игра — детская форма человеческой способности осваивать опыт через модели ситуаций и овладевать реальностью через эксперимент и планирование. Взрослый в лаборатории, на сцене, за чертёжной доской делает то же: оживляет прошлое, исправляет ошибки в модели и предвидит будущее с точки зрения исправленного прошлого. Как у Блейка: «Забавы ребёнка и заботы старика — плоды двух времён года».
Игровая терапия держится на наблюдении: ребёнок, потерявший безопасность из-за скрытого страха или вражды в семье, с помощью понимающего взрослого может снова найти покой в игре. Раньше это делали бабушки и тётушки. Условие простое: игрушки, взрослый и никаких помех. Ведь «выиграться» — самый естественный способ самоисцеления в детстве.
У взрослых аналог — потребность «выговориться». Предел наступает, когда человек переносит детские конфликты на само лечение (Фрейд: «невроз перенесения»). У ребёнка перенесение отмечает ту же точку. Волнение так нарастает, что разрушает игривость. Это распад игры — внезапная или медленная неспособность играть. Его уже видели у Энн и Сэма. Теперь — случай с полным циклом распада и триумфа.
Мэри три года. У неё кошмары и приступы тревоги в игровой группе, странная манера поднимать вещи, скованность — особенно в туалете. При ней обсуждали удаление миндалин.
Мэри прячет лицо в материнской юбке, но бросает лукавый взгляд — маленькая актриса. Показывает на куклу: «Что это?» Мать выходит — Мэри неожиданно не против.
Она берёт куклу за ноги и с озорной улыбкой начинает сбивать её головой игрушки. Оглядывается — не слишком ли? Видит улыбку и хохочет. Возбуждение растёт. Она опрокидывает игрушечный поезд. Когда падает локомотив, замирает и бледнеет. Держит куклу у низа живота и роняет. Снова и снова. Потом кричит: «Мама!» Мать уводит её. Мэри мило прощается с секретарём.
Эриксон считал встречу удачной: Мэри без слов сообщила, что ей угрожает. Она толкала вещи не рукой, а куклой — значит, не решается трогать голой рукой. Это совпадает со скованностью. Гипотеза: её тревожат руки как орудия агрессии. Роняя куклу от низа живота, она разыгрывала потерю «толкающего орудия» оттуда. Не пенис ли это, которого у неё нет? В саду она впервые ходила в туалет вместе с мальчиками.
Мать добавляет: Мэри родилась с шестым пальцем, его удалили в полгода. О шраме она настойчиво спрашивала «Что это?» и слышала «комар укусил». Значит, она, возможно, уравнивает шрам на руке и генитальный «шрам», потерянный палец и отсутствующий пенис.
Ещё деталь. Отец, нервничая из-за угрозы потерять работу, вытолкал Мэри из ванной, куда она привыкла приходить смотреть, как он бреется: «Не лезь сюда!» («You stay out of here!»). Для неё, которой ритуалы давали безопасность, это было горем.
Общий знаменатель — операция и разлучение: удалённый палец, грозящие миндалины, мифическая операция, делающая мальчика девочкой; разлука с матерью в саду, изгнание от отца.
Противоположность распаду — насыщение игрой: игра, после которой ребёнок восстановлен, как после сна, «сделавшего своё дело».
На второй встрече Мэри сразу отпустила мать и решительно взялась играть. Встала на два кубика — снова удлинение конечностей, теперь ног. Четверть часа строила домик для игрушечной коровы — строго прямоугольный и точно по размеру. Пристроила к нему пять кубиков и долго примерялась с шестым. Спокойно, сосредоточенно, с оттенком материнского порядка. Закончила с сияющей улыбкой.
Хлев похож на кисть руки с шестью пальцами. И это «включающая» форма — женское вместилище, как корзинки и колыбельки. Две реконструкции в одной: палец вернулся, а «потеря» из генитальной области опровергнута.
Затем Мэри утянула мать из кабинета, крикнула Эриксону «Той там!» — детское «Stay in there!», «Сиди там!» — и захлопнула дверь. Он подыграл, высовывая в щель пищащую корову.
От тревоги в аутосфере она перешла к насыщению в микросфере и к триумфу в макросфере. «Той там!» — её первые слова Эриксону. Это перенесение на отца: дома её выгнали «Не лезь сюда!», здесь она заперла мужчину «Сиди там!». Пассивное стало активным, направление — обратным. Слишком хитро для трёхлетки? Всё происходит бессознательно, и силу эго нельзя недооценивать даже у маленькой девочки.
Игровая терапия опирается на такое самоисцеление; где его нет, нужен детский психоанализ. Но мир, обретённый в игре, надо поддержать. Родители приняли рекомендации:
Через несколько недель Мэри спокойно расспрашивала Эриксона о поездах. Миндалины удалять не пришлось. Кошмары прекратились. Она свободно играла с детьми. Отец стал водить её к локомотивному депо любоваться паровозами.
Отец под угрозой потери статуса ужесточил самоконтроль — и стал нетерпим к любопытству дочери. Вывод: дети отражают в игре, а где игра не удаётся — переносят в свою жизнь, исторические и экономические кризисы родителей. Паровозы стали общими для отца и дочери символами силы, поддержанными всей машинной культурой, в которой ей предстояло стать женщиной. После терапии родитель должен поддерживать перестройку ребёнка в согласии с образами своей эпохи — а с ней и растущее чувство идентичности.
Идентичность наводит мосты между стадиями детства, когда телесное «я» и образы родителей получают культурный смысл, и ранней взрослостью, когда открываются социальные роли.
Ребёнок, научившийся ходить, повторяет ходьбу из удовольствия. Но он сразу чувствует и новый статус — «тот, кто ходит». В каждой культуре у этого свой оттенок: «далеко пойдёт», «твёрдо стоит на ногах» или «за ним нужен глаз да глаз». Из таких шагов растёт реалистичная самооценка и убеждённость: я иду к реальному будущему. Ребёнок должен чувствовать, что его путь — его эго-синтез — удачный вариант групповой идентичности.
Детей нельзя обмануть пустой похвалой. Эго-идентичность крепнет только от искреннего признания реальных достижений, значимых в данной культуре.
Пример из Рут Бенедикт. У папаго дед попросил трёхлетнюю внучку закрыть тяжёлую дверь. Никто не помог; старики ждали, пока она справится, и дед степенно поблагодарил. У шайеннов мальчику с рождения давали лук по росту. Первую добычу каждого вида семья праздновала так же всерьёз, как отцовского бизона. Убитый бизон был последней ступенью детства, а не новой ролью.
У нас иначе. Ребёнок вносит вклад, только соревнуясь со взрослым. Его хвалят за старание, а не за результат, и у него нет мерки своих достижений. Наши теории, противопоставляющие детскую игру труду, — предубеждение, которое лишает детей раннего источника идентичности.
Племенной мир мал, но цельный: орудия — продолжения тела, дети участвуют в работе. Цивилизация расслоена: ребёнок включает в эго-синтез лишь куски общества, а люди работают продолжениями машин. Неврозы — попытка приспособиться к пёстрому настоящему магией однородного прошлого, которую передаёт воспитание. Беспокойные дети бегут из игры в «вредные» поступки, требуя права искать идентичность: их не пускают быть маленькими партнёрами в большом мире.
Во время войны соседский пятилетний мальчик из «маменькиного сынка» стал непокорным, и его потянуло к поджогам.
Родители разошлись. Мать с сыном жила у родственниц, ругавших отца. Отец ушёл в авиацию и стал героем. В его отпуск сын увидел: мужчина, которому учили не подражать, — центр всеобщего восхищения. Мать передумала разводиться. Вскоре отца сбили над Германией.
Ключ дал сам мальчик. Когда мать била его за подожжённую поленницу, он крикнул: «Если бы это был немецкий город, ты бы любила меня за это!» Поджигая, он был бомбардиром, как отец.
Толкование: конфликт конца эдиповой стадии резко обострился. Отец стал ожившим идеалом и соперником — это обесценило «женские» отождествления сына. Мальчику пришлось срочно перестроиться. Гибель соперника усилила вину и скомпрометировала новую мужскую инициативу.
Эпоха даёт ребёнку ограниченное число значимых моделей. Роль бомбардира подсказала синтез: энергичный темперамент, стадия созревания, эдипов возраст, мышечные возможности, темперамент отца, герой эпохи. Где синтез удаётся — бурный рост. Где нет — непослушание и правонарушения. Если среда отнимает у ребёнка средства для следующего шага идентичности, он защищает его с силой загнанного зверя. Без чувства эго-идентичности нельзя чувствовать себя живым. Лишение идентичности может толкнуть на убийство.
Подтверждение Эриксон увидел сам. Поджоги прекратились, и мальчик стал «пикировать» на велосипеде с холма, ловко объезжая визжащих детей. Он снова был самолётом — но теперь виртуозом, которым восхищались.
Выводы:
Главное: идентичность вырастает из интеграции всех отождествлений, но целое не равно сумме частей. Ядро своей идентичности появляется рано, и его даже приходится защищать от чрезмерного отождествления с родителями.
А если среда позволяет жить только ценой постоянной потери идентичности?
Чернокожий мальчик воображает себя героем радиопередачи — Красным всадником. Однажды замечает, что всадник в его фантазии цветной, и перестаёт фантазировать. Раньше очень выразительный, теперь он всегда спокоен и улыбается. Белым он нравится.
Чернокожие младенцы часто получают щедрое телесное тепло — запас чувственности на всю жизнь. Феодальный Юг использовал его и создал идентичность раба: тихого, покорного, всегда готового служить. Но в фундаменте трещина. Обе расы закрепили цепочки «светлый — чистый — умный — белый» и «тёмный — грязный — глупый». Отсюда раннее суровое приучение к чистоте — будто можно отмыться до белой идентичности.
Складываются три идентичности:
На Севере «возможности» оборачиваются хитрой несвободой «только для чёрных»: старая идентичность рушится, новая не собирается, фрагменты застывают в карикатурах. Устав от своей карикатуры, человек уходит в ипохондрию — невротический откат к идентичности раба.
От оппозиции идеальных и порочных образов не уходит никто. Бессознательная порочная идентичность — то, на что человек не хочет быть похож, — складывается из образов изувеченного тела, чужой этнической группы, угнетённого меньшинства. Поэтому «настоящий мужчина» в снах и предрассудках боится женской сентиментальности, негритянской покорности, еврейской интеллектуальности. Эго сводит все противоположности к одной простой альтернативе, чтобы увидеть в хаосе одно сражение.
Фольклор и половые предрассудки делают один ход: отличающий признак — тёмная кожа или «немужские» гениталии — достался меньшинству по оплошности или в наказание и считается пятном.
Пространство-время эго хранит социальную топологию детства и образ своего тела. Поэтому историю пациента надо связывать с историей семьи: где жила, куда мигрировала, как меняла веру и класс.
Детям меньшинств опасна стадия инициативы и трудолюбия: матери поспешно подстраиваются под англосаксонский идеал, а школьные успехи подставляют «других» детей под удар подростковой нетерпимости к различиям.
Прочная эго-идентичность невозможна без доверия первой стадии. И не будет полной без перспективы — от образа взрослости назад к младенчеству, — подкреплённой признаками социального здоровья. Поэтому дальше Эриксон показывает место идентичности во всём жизненном цикле: перечень качеств эго, которые появляются в критические периоды развития.
Когда. Младенчество, оральная стадия. Месяцев автор не называет. Решающая проверка — «стадия кусания», когда режутся зубы.
Первые признаки доверия: малыш легко ест, глубоко спит, у него спокойный кишечник. Мать раз за разом подстраивает уход под его растущую способность «вбирать». Так он справляется с дискомфортом незрелого организма. Всё больше ощущений означают для него дружественную близость.
Первое социальное достижение — ребёнок без особой тревоги и гнева отпускает мать из виду. Она стала для него и внутренней уверенностью, и внешней предсказуемостью. Такая непрерывность и тождественность опыта даёт зачаток эго-идентичности: внутренний набор ощущений и образов прочно связан с внешним набором знакомых вещей и людей.
Почему «доверие». Тереза Бенедек говорила confidence — уверенность. Эриксон берёт trust: в нём больше наивности и взаимности. Про младенца можно сказать «он доверяется», но не «он твёрдо уверен». Доверие двустороннее. Малыш полагается на постоянство кормильцев. И доверяет себе — что его органы справятся с позывами и кормильцам не нужно бояться укуса.
Кризис кусания. Зубы болят изнутри, а взрослые снаружи бесполезны или уклоняются от единственного облегчения — укуса. Само прорезывание вряд ли так страшно, как ему приписывают. Важнее, что ребёнка тянет «поймать» больше, а самое желанное — грудь, внимание и забота матери — ускользает. Возможно, это прототип мазохистской склонности: успокаивать себя болью, когда не удалось предотвратить потерю.
Неудача. Отсутствие доверия лучше всего видно при детской шизофрении. Пожизненная слабость доверия — у взрослых, которые привычно уходят в шизоидное и депрессивное состояние. Восстановить доверие — главная задача терапии в таких случаях. За странностями тяжелобольных часто стоит попытка добиться социальной взаимности.
Проекция и интроекция. В раннем возрасте внутреннее начинает отделяться от внешнего. Отсюда два самых глубоких и опасных механизма защиты:
Оба построены по образцу младенца, который хочет вытолкнуть страдание и вобрать удовольствие. Со временем это уступает разуму. Но у взрослых механизмы возвращаются в кризисы любви, доверия и веры. И определяют отношение «зрелых» людей к врагам.
Что нужно от взрослых. Закрепить разрешение конфликта — первая задача эго и прежде всего задача материнского ухода. Доверие зависит не от количества еды и ласки, а от качества отношений. Мать сочетает чуткость к потребностям малыша с твёрдым чувством собственной надёжности в рамках образа жизни своей культуры. Из доверия позже вырастает идентичность. В ней три чувства: «со мной всё в порядке», «я — это я», «я становлюсь тем, кем меня надеются видеть другие».
Фрустрации не страшны, если в них есть смысл. В границах того, что культура считает «должным», ребёнок вынесет почти любое лишение — если оно ведёт к большей непрерывности и к принадлежности к значимым группам. Родители должны не только запрещать и разрешать, но и передать ребёнку почти телесное убеждение, что в их действиях есть смысл. Ключевая мысль: «дети становятся невротиками не из-за фрустраций как таковых, а из-за отсутствия или утраты социального значения в этих фрустрациях».
Даже в лучших условиях стадия оставляет чувство внутреннего раскола и тоску по утраченному раю. Всю жизнь базисное доверие противостоит этой смеси лишённости, разделённости и покинутости.
Институт: религия. Здесь Эриксон вводит принцип главы. Каждая стадия связана с одним из базовых элементов общества, потому что жизненный цикл и институты развивались вместе. Связь двусторонняя: человек приносит в институты остатки детского мышления и юношеского пыла, а живые институты подкрепляют его детские приобретения.
Вера родителей, которая питает доверие младенца, искала защиту в организованной религии — и иногда находила в ней злейшего врага. Доверие, рождённое заботой, — пробный камень любой религии. Общее у всех религий:
Племена, зависящие от одного куска природы, «ведут переговоры» с Поставщиками пищи и удачи так, будто их надо умилостивить молитвой и самоистязанием. Первобытный слой любой религии и каждого человека полон попыток искупить смутную вину перед «материнским раем». Каждое общество ищет свою форму почитания. Клиницист замечает: гордятся жизнью без религии как раз те, чьи дети без неё не могут. Многие черпают веру в общественной работе или науке. А многие исповедуют веру, но каждым вздохом выражают недоверие к жизни и людям.
Сила (по перечню в конце главы): Надежда.
О слове «чувство». «Чувство доверия», «чувство стыда» пронизывают человека насквозь, как чувство здоровья. У каждого три измерения: как человек переживает опыт (видно изнутри), как ведёт себя (видят другие), какие у него бессознательные состояния (выявляют тесты и психоанализ).
Когда. Стадия мышечного созревания. В описании стадии возраст не назван. В разделе о карте автор уточняет: кризис автономии ребёнок начинает сознавать «только на втором году жизни».
Конфликт. Мышцы открывают две модальности — удерживать и отпускать. Обе могут стать враждебными или добрыми. Удерживание — жестоким ограничением или заботой: «иметь и сохранять». Отпускание — выпуском разрушительных сил или расслабленным «пусть себе».
Что нужно от взрослых. Контроль твёрдый, но убеждающий ребёнка в его силах. Малыш должен почувствовать: базисному доверию — единственному сокровищу, спасённому от ярости оральной стадии, — ничто не грозит, даже его внезапная страсть выбирать, присваивать и избавляться. Твёрдость защищает от анархии необученного различения. Поощряя ребёнка «стоять на своих ногах», среда должна беречь его от бессмысленного стыда и преждевременного сомнения.
Неудача: навязчивость. Если ребёнку не дают постепенно осваивать свободный выбор (или он ослаблен потерей доверия), он обращает тягу управлять против себя. Рано развивает требовательную совесть. Вместо освоения вещей через повторение попадает во власть навязчивого повторения. Потом учится владеть средой через мелочный контроль там, где не добился общего согласия. Эта ложная победа — детская модель невроза навязчивости. И источник взрослой привычки следовать букве, а не духу «закона».
Стыд. Плохо изучен: в нашей культуре его рано поглощает вина. Стыд — когда ты видим, но не готов быть видимым. Как будто на тебя пялятся, а ты «со спущенными штанами». Он выражается в желании спрятать лицо, «провалиться сквозь землю». По Эриксону, это гнев, обращённый на себя. Пристыженный хотел бы уничтожить «глаза мира» — и, не в силах, желает стать невидимым сам.
На этом строится воспитание пристыживанием — им широко пользуются «примитивные» народы. Зрительный стыд приходит раньше слуховой вины: вина — чувство никчёмности, когда никто не смотрит и слышен только голос супер-эго. Пристыживание возможно, когда ребёнок встал на ноги и замечает разницу в размерах и силе.
Чрезмерный стыд не делает поведение правильным. Он рождает желание незаметно ускользнуть или вызывающее бесстыдство. Эриксон вспоминает балладу: убийца перед казнью ругает толпу словами «Будь прокляты ваши глаза!». Многие пристыженные дети хронически склонны к такому вызову. У ребёнка есть предел: он не может бесконечно считать себя и своё тело грязными и верить в непогрешимость судей. Он может перевернуть ситуацию: злом станет то, что они существуют.
Сомнение — брат стыда. Стыд связан с открытостью спереди. Сомнение, по клиническим наблюдениям, — с «задом», которого ребёнок не видит, но где другие навязывают свою волю. Это «неизведанный континент маленького человека». Туда вторгаются те, кто урезает его автономию и объявляет «гадкими» продукты кишечника. Это базовое сомнение во всём, что осталось позади, — почва для навязчивого недоверия. У взрослых — параноидный страх преследователей, угрожающих сзади.
Исход решает соотношение любви и ненависти, сотрудничества и своеволия, свободы и подавления:
Это не только клиника. Внешне зрелые взрослые боятся «потерять лицо» и нападения «сзади» вопреки фактам. Если такие настроения влияют на политику, последствия бывают роковыми.
Институт: закон и правопорядок. Человеку всю жизнь нужно, чтобы его воля подтверждалась и получала границы во взрослом порядке, который так же ограничивает волю других. Это гарантирует принцип правопорядка — от быта до международных судов он определяет права и обязанности. Если взрослые вокруг живут с чувством справедливого достоинства и законной самостоятельности, ребёнок надеется, что его автономия не обернётся позже стыдом. Автономия поддерживает в экономике и политике чувство справедливости — и сама им поддерживается.
Сила: Сила воли.
Когда. «Ходячая стадия» и стадия инфантильной генитальности, по Фрейду — эдипова. Возраст в годах не назван.
Как узнать новое качество. Признак на всех стадиях один: кризис разрешается — и ребёнок будто разом «повзрослел и душой, и телом». Больше похож на себя, живее, активнее. У него излишки энергии, он быстро забывает неудачи и идёт к цели точнее.
Что такое инициатива. Она добавляет к автономии предприимчивость, планирование и желание «атаковать» задачу ради самого движения. Раньше своеволие толкало к неповиновению. Слово отдаёт американским бизнесом, но инициатива нужна в любом деле — от сбора плодов до свободного рынка.
Модальность «делать» (making) — затеять, атаковать, победить. У мальчиков акцент на вторгающихся модусах. У девочек — на «захватывании»: в грубой форме «выхватывание», в мягкой — быть привлекательной и вызывать любовь.
Опасность — вина за задуманные цели и поступки. Ребёнок упивается новой силой тела и ума. Его агрессивные затеи далеко выходят за его возможности, и инициативу приходится обуздывать.
Соперничество. Автономия отгоняет соперников — отсюда ревность к младшим. Инициатива соперничает с теми, кто пришёл раньше и сильнее. Пик — борьба за особое место рядом с матерью. Обычно ребёнок проигрывает, и приходят покорность, вина, тревога. В фантазиях он великан и тигр, а во сне в ужасе убегает. Это стадия «комплекса кастрации» — страха наказания за фантазии.
Главный перелом. Сходятся инфантильная сексуальность, табу инцеста, комплекс кастрации и супер-эго. Ребёнок разворачивается от привязанности к родителям к медленному превращению в родителя — носителя традиции. Здесь он навсегда раскалывается внутри. Влечения делятся на детский набор — с изобилием потенциалов роста — и родительский набор, который отвечает за самоконтроль и самонаказание.
Что нужно от взрослых — снова совместное регулирование. Если ребёнок может развивать моральную ответственность и понимать институты и роли, которые ждут его участия, он с радостью осваивает инструменты, осмысленные игрушки, заботу о младших.
Трагедия совести. Родительский набор поначалу сам детский. То, что совесть всю жизнь остаётся отчасти детской, — суть человеческой трагедии. Супер-эго ребёнка бывает безжалостным: дети сжимают своё «Я» до самоуничтожения, становятся послушнее, чем хотели родители, или копят обиду, видя, что родители сами не живут по этой совести. Один из глубочайших конфликтов — ненависть к родителю-образцу, который сам выходит сухим из воды за те грехи, которых ребёнок себе уже не прощает. Подозрительность плюс «всё или ничего» делают морализатора опасным — для себя и других.
Неудача у взрослых:
На этой стадии подавляются гнев, дикие надежды и фантазии. Отсюда уверенность в своей правоте — частая награда за добропорядочность. Позже она становится нетерпимым поучающим надзором: человек больше запрещает, чем направляет. А у нравственного человека инициатива может прорвать границы — и он делает другим то, чего не потерпел бы сам.
Благоприятная сторона. Ребёнок никогда не учится так быстро и жадно, как сейчас. Он хочет делать дела вместе с другими детьми, тянется к учителям и идеальным образцам. Он ещё отождествляет себя с родителем своего пола, но уже ищет отождествления с делом — оно даёт простор без эдиповой вины и основано на равенстве в совместной работе. Эдипова стадия не только ставит над ребёнком строгую мораль. Она связывает детские мечты с целями взрослой жизни.
Институт: экономический этос. Общество предлагает детям образы идеальных взрослых — узнаваемых по одежде и занятиям и достаточно привлекательных, чтобы заменить героев сказок.
Сила: Целеустремлённость.
Когда. Латентный период, по Фрейду. Школьный возраст. Годы не указаны.
Жизнь сначала школьная. Кажется, ребёнок готов «вступить в жизнь». Но сначала жизнь должна стать школьной — в поле, джунглях или классе. Воображение укрощают законы мира, даже чтение, письмо и счёт. Прежде чем стать родителем биологически, ребёнок должен побыть работником и будущим кормильцем. Он сублимирует желание «делать» людей нападением или поскорее стать «папой». Он убедился, что в семье у него нет будущего. Теперь он получает признание за полезное дело.
Что такое трудолюбие. Ребёнок подстраивается под законы мира орудий. Цель — довести дело до конца — вытесняет прихоти игры. Эго включает в свои границы инструменты и навыки. «Принцип работы» (Айвз Хендрик) учит радоваться законченному делу через внимание и упорство.
Что нужно от среды: обучение. Во всех культурах дети на этой стадии учатся систематически, но не всегда в школе:
Чем запутаннее специализация, тем туманнее цели инициативы и роль родителей. Школа становится отдельной культурой со своими целями и разочарованиями.
Опасность — чувство неадекватности и неполноценности. Отчаявшись в своих навыках или своём месте среди товарищей, ребёнок теряет желание отождествляться с ними и с миром орудий. Он может откатиться к семейному соперничеству эдиповых времён и считать себя обречённым на посредственность. Тут важно общество: показывает ли оно ребёнку значимые роли в своей технике и экономике. Развитие ломается, когда семья не подготовила к школе или школа не оправдала надежд ранних стадий.
Особенность стадии. Здесь нет перехода от внутреннего переворота к новому мастерству. Влечения спят — это затишье перед бурей полового созревания. Но социально стадия самая решающая: работа рядом с другими рождает понимание технологического этоса культуры.
Две опасности для общества:
Институт. В тексте — школа и технологический этос культуры.
Сила: Компетентность.
Когда. Пубертат: отрочество, затем юность. Детство в узком смысле кончается. Годы не названы.
Конфликт. Тело растёт так же быстро, как в раннем детстве, плюс половое созревание. Все прежние тождества эго снова под сомнением. Подростка заботят два вопроса: как он выглядит в глазах других по сравнению с тем, кем считает себя, и как связать прежние навыки с профессиями сегодняшнего дня. Молодые заново ведут старые битвы, назначая приличных людей на роль врагов. И готовы признать прочных идолов стражами окончательной идентичности.
Определение. Эго-идентичность — больше суммы детских отождествлений. Это способность эго соединить их с превратностями либидо, со способностями из задатков и с возможностями социальных ролей. Чувство эго-идентичности — «накопленная уверенность», что внутренняя тождественность и непрерывность совпадают с тем, что человек значит для других. Это видно в перспективе «карьеры».
Опасность: смешение ролей. Если в основе — сомнение в своей половой идентичности, бывают эпизоды правонарушений и психоза. При верном лечении они не так фатальны, как в другом возрасте. Но чаще молодых выбивает неспособность найти профессиональную идентичность.
Как подростки держатся:
Готовность к такой проверке объясняет, почему тоталитарные доктрины притягивают молодёжь там, где она теряет групповую идентичность — родовую, аграрную, национальную — и сталкивается с индустриализацией.
Мораторий. Ум подростка — «ум моратория», то есть отсрочки: между моралью ребёнка и этикой взрослого.
Институт: идеология. Подростковый ум — идеологический. Идеология общества прямо обращается к молодым, которые хотят, чтобы сверстники признали их «своими». Они готовы пройти «ратификацию» через ритуалы, символы веры и программы, которые заодно определяют, что считать злом. Молодые сталкиваются с идеей аристократии в широком смысле: к власти приходят лучшие, и власть развивает лучшее. Чтобы не впасть в цинизм и апатию, им надо поверить, что преуспевшие взрослые обязаны быть лучшими из лучших. Опасность идеалов, на которых держатся огромные партии, и то, как революции используют потребность молодёжи в идентичности, автор разбирает в последней части книги.
Сила: Верность.
Когда. «Новоиспечённый взрослый», который отстоял свою идентичность. Возраст не указан.
Закон перехода. Качество каждой стадии проверяется тем, что его надо превзойти: на следующей стадии рискнуть тем, что раньше берёг как драгоценность. Поэтому молодой взрослый готов слить свою идентичность с чужой.
Суть близости. Способность связать себя конкретными интимными и товарищескими отношениями и хранить им верность, даже ценой жертв. Человек не боится потерять эго там, где нужно отказаться от себя: в групповой солидарности, браке, физической близости и поединке, во влиянии наставника, в прорыве скрытых чувств. Кто избегает этого из страха, приходит к изоляции и замыкается на себе.
Обратная сторона — дистанцирование: готовность изолировать, а если надо — уничтожить тех, кто кажется угрозой нашим близким отношениям. Так рождаются предрассудки, которыми пользуются политика и войны. Это взрослые побеги юношеского деления на «своих» и «чужих». Опасность — близость, соперничество и вражду человек испытывает к одним и тем же людям. Со временем всё это подчиняется этическому чувству — признаку взрослого.
Генитальность. Только теперь может проявиться истинная генитальность. Раньше секс служил поиску идентичности или был «битвой гениталий». Психоанализ обвиняют в том, что он внушает единственный долг — регулярный оргазм. Это неправда. Фрейда однажды спросили, что должен уметь обычный человек. Он отрывисто ответил: «Любить и работать». «Любить» — генитальная любовь, но и любовь вообще. «Любить и работать» — продуктивность, которая не поглощает человека настолько, что он перестаёт быть любящим. Улучшить формулу «профессора», по Эриксону, нельзя.
Генитальность в узком смысле — свободная оргастическая потенция без прегенитальных помех, во взаимности мужчины и женщины. Автор признаёт, что мы не понимаем этот процесс до конца. Проще: опыт взаимного регулирования двух людей ослабляет вражду, которую рождают противоположности мужского и женского, реальности и фантазии, любви и ненависти. Удовлетворяющий секс делает сексуальность менее навязчивой, а садистский контроль — лишним.
Взаимность оргазма легко даётся классам и культурам, у которых есть досуг. В сложных обществах ей мешают достаток, традиции, темперамент. Отсюда формула сексуального здоровья: человек способен на взаимный оргазм, но умеет переносить некоторую его нехватку без сильной регрессии, когда этого требуют чувства, долг или верность.
«Утопия генитальности», чтобы иметь социальный смысл, включает:
Это не массовая и не терапевтическая задача. Но генитальность — не чисто сексуальный вопрос: это сплав принятых в культуре способов выбирать партнёра, сотрудничать и соперничать.
Опасность — изоляция, избегание контактов, обязывающих к близости. В психопатологии — тяжёлые «проблемы характера». Бывает и «изоляция вдвоём»: пара, которая прячет обоих от следующего кризиса — генеративности.
Институт. Отдельный институт автор не называет. Генитальность описана как сплав культурных норм выбора партнёра, сотрудничества и соперничества.
Сила: Любовь.
Когда. Зрелость. Возраст не указан.
Почему раздел короткий. Книга о детстве. Иначе этот раздел стал бы центральным: генеративность — та эволюция, что сделала человека не только обучающимся, но и обучающим и организующим.
Взрослый тоже зависит. Модное преувеличение зависимости детей скрывает зависимость старших от младших. «Зрелый человек нуждается в том, чтобы быть нужным». Зрелости нужна поддержка от тех, о ком она заботится.
Определение. Генеративность — заинтересованность в том, чтобы устроить жизнь нового поколения и направлять его. Некоторые из-за неудач или особого таланта направляют этот порыв не на своих детей. Понятие включает продуктивность и креативность, но ими не заменяется. Способность самозабвенно отдаться союзу тел и душ расширяет интересы эго и вкладывает либидо в то, что рождается. Поэтому стадия важна и психосексуально, и психосоциально.
Неудача. Человек регрессирует к навязчивой псевдоблизости — с чувством застоя и обеднением жизни. Такие люди балуют себя, словно каждый — свой единственный ребёнок. А ранняя инвалидность, физическая или психологическая, становится способом сосредоточить заботу на себе.
Дети или желание их иметь — ещё не генеративность. У некоторых молодых родителей эта способность задерживается. Причины: впечатления раннего детства; себялюбие от слишком напряжённого строительства успешной личности; и снова — к истокам — недостаток «доверия к роду человеческому».
Институт. Отдельного нет: «все социальные институты кодифицируют этику производящей преемственности». Даже монашеские ордена, отказываясь от продолжения рода, решают вопрос о связи с заботой о живых и с Милосердием, которое ставят выше генеративности. Будь книга о взрослости, здесь стоило бы сравнить Маркса и Фрейда и обсудить отношение человека к продуктам труда и к детям.
Сила: Забота.
Когда. Последняя стадия, старость: автор говорит о «стариках» и о страхе смерти. Возраст не назван.
Плод семи стадий. Он созревает в том, кто заботился о делах и людях и принял неизбежные победы и поражения. Лучшего слова, чем целостность эго (ego integrity), автор не знает. В нём оттенки честности, цельности и полноты.
Составляющие (определения автор не даёт):
Человек понимает относительность стилей жизни, но готов защищать достоинство своего. Отдельная жизнь — случайное совпадение одного цикла с одним отрезком истории. Для него вся человеческая целостность стоит или падает вместе с тем её видом, что ему достался. Тип целостности его культуры становится «вотчиной души» — Эриксон цитирует Кальдерона: «…но честь есть вотчина души». При такой консолидации смерть теряет мучительность.
Неудача. Без накопленной интеграции приходит страх смерти: свой цикл не принимается как итог жизни. Отчаяние — сознание, что времени слишком мало, чтобы начать другую жизнь. Его прячет отвращение — часто «тысяча мелких отвращений к себе» (Ростан), которые складываются не в раскаяние, а в смутное беспокойство.
Культура. Зрелый взрослый развивает все качества эго, и тогда мудрый индеец, истинный джентльмен и крестьянин узнают друг в друге целостность. Но каждая культура использует свою комбинацию конфликтов и свои поощрения и запреты детской сексуальности. Детские конфликты становятся созидательными, только если их твёрдо поддерживают культурные институты и передовые классы. Чтобы прийти к целостности, человек должен уметь следовать за носителями образцов в религии, политике, экономике, технике, искусстве и науке. Целостность позволяет участвовать в жизни и как ведомый, и как лидер.
Цикл замыкается. Словарь Вебстера определяет доверие — первую ценность — как «гарантированную уверенность в честности (integrity) другого», то есть через последнюю. Вебстер, вероятно, имел в виду бизнес, а не младенцев. Но формула работает: «здоровые дети не будут бояться жизни, если окружающие их старики обладают достаточной целостностью, чтобы не бояться смерти».
Сила: Мудрость.
Зачем. Весь жизненный цикл ещё ждёт систематического анализа. Чтобы его подготовить, Эриксон заканчивает главу диаграммой — по образцу диаграммы зон и модусов из второй главы.
Устройство:
Строки — стадии (I–VIII, движение по стадиям — «вверх по вертикали»), столбцы — компоненты (1–8). Доверие стоит в клетке I1, целостность — в VIII8. В книге это рисунки 11 и 12:
| Стадия | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 |
|---|---|---|---|---|---|---|---|---|
| VIII | Целостность против отчаяния | |||||||
| VII | Генеративность против стагнации | |||||||
| VI | Близость против изоляции | |||||||
| V | Идентичность против смешения ролей | |||||||
| IV | Трудолюбие против неполноценности | |||||||
| III | Инициатива против вины | |||||||
| II | Автономия против стыда и сомнения | |||||||
| I | Доверие против недоверия |
Два допущения:
Чем карта не является. Это инструмент мышления, а не предписание для воспитания, терапии или исследований. Её задача — сравнить стадии, которые Фрейд описал как сексуальные, с другими графиками развития — физическим, когнитивным. Развитие не сводится к цепи кризисов. Оно лишь идёт через критические шаги — поворотные точки выбора между прогрессом и регрессом, интеграцией и задержкой.
Что выражает диагональ. Порядок стадий и постепенное развитие частей, как дифференциацию органов. Отсюда два вывода:
Пример: младенец с самого начала проявляет подобие «автономии», когда вырывается из слишком крепких рук. Но противоположность «самостоятельный — зависимый» он сознаёт только на втором году. Тогда и наступает решающее столкновение со средой, которая передаёт ему свои понятия об автономии и принуждении. Это столкновение и кризис Эриксон описал для каждой стадии.
Темп. Диагональ — обычный порядок, но темп и сила могут различаться. Человек или культура может задержаться на доверии и идти I1 → I2 → II2. Или ускориться: I1 → II1 → II2. Любой сдвиг меняет все поздние стадии.
Пустые клетки. Стадии надо изучать в общей конфигурации. Если доверие в I1, а целостность в VIII8, открыт вопрос: каким становится доверие на стадии целостности? Как оно выглядит на стадии автономии (II1)? Доверие развивается по своему плану ещё до того, как становится чем-то большим в кризисе автономии, — и так вверх по вертикали. Если к последней стадии (VIII1) оно выросло в самую зрелую веру, доступную пожилому человеку в его эпоху, карта позволяет рассуждать, каким был этот человек и через что он прошёл.
Главная ошибка прочтения (примечание автора). Некоторые решили, что доверие и другие «положительные» чувства достигаются раз и навсегда. Иные делают из стадий шкалу достижений и забывают об «отрицательных» чувствах. А те остаются динамической парой «положительных» всю жизнь. Это проекция на ребёнка идеологии успеха. «Личность непрерывно ведёт бой с опасностями существования, равно как метаболизм тела борется с распадом». Обратная ошибка — тестировать стадии как «черты» личности, не связав концепцию с понятиями других авторов. Эриксон признаёт и свою вину: он дал силам названия, обросшие оттенками показной добродетели. Но верит, что основные слова сохраняют суть.
Перечень базисных добродетелей. Позже, для книги Джулиана Хаксли (1961), Эриксон составил предварительный перечень качеств, которые эволюция заложила и в стадии жизни, и в институты (подробнее — в его книге «Прозрение и ответственность», 1964). Это прочные следствия «благоприятных соотношений» каждой стадии:
| Стадия | Качества |
|---|---|
| Доверие против недоверия | Энергия и Надежда |
| Автономия против стыда и сомнения | Самоконтроль и Сила воли |
| Инициатива против вины | Направление и Целеустремлённость |
| Трудолюбие против неполноценности | Система и Компетентность |
| Идентичность против смешения ролей | Посвящение и Верность |
| Близость против изоляции | Аффилиация и Любовь |
| Генеративность против стагнации | Производство и Забота |
| Целостность против отчаяния | Самоотречение и Мудрость |
Восемь вторых слов — базисные добродетели. Без них и без их восстановления в каждом поколении остальные, более изменчивые системы ценностей теряют смысл. Подробно автор пока описал только одну — верность (сборник «Юность: перемены и вызов», 1963). Перечень — общая схема, внутри которой много места для споров о терминах и методе.
Чего не видел психоанализ. Классический психоанализ прослеживал влечения и эго только до ранней юности. Главной темой была тень детских фрустраций на взрослой жизни. Эриксон предлагает расширить взгляд: изучать, как общество смягчает неизбежные конфликты детства, обещая человеку безопасность, идентичность и целостность. Поддерживая ценности, на которых держится эго, общество делает развитие человека возможным.
Институты и детские страхи. Цивилизации берут подходящие детские страхи и поднимают ценности эго до коллективных идеалов. Религия оформляет первый кризис: доверие растит как веру, злу даёт форму греха. Пока институт молод, он даёт людям утешение и прогресс. Но институты переживают своё время и начинают держаться на эксплуатации тех же страхов, которые раньше смягчали. Короли защищали власть табу на отцеубийство, феодализм пугал анархией, политика жила подозрительностью, экономика — виноватой боязнью перемен.
Схема Эриксона, как он сам говорит, догматичная:
Каждое поколение, врастая в институт, должно заново его оживить.
Почему идентичность. Идентичность — орган эго, который в конце юности собирает все детские стадии и ослабляет диктат детского супер-эго. Сдвиг акцента продиктован историей. Пациент Фрейда страдал от запретов. Сегодняшний не знает, во что верить и кем быть.
Фрейд держался на «первенстве интеллекта» и считал любую организованную группу скрытой ордой. Поэтому ранний психоанализ почти ничего не говорил о том, как эго вырастает из почвы общества.
Почему сейчас. Об идентичности задумались, когда она стала проблемой. США собирают сверхидентичность из идентичностей иммигрантов, а машины угрожают аграрным и аристократическим идентичностям на их родине. Изучать идентичность сейчас так же важно, как во времена Фрейда — сексуальность.
Дальше Эриксон разбирает три страны, входившие в промышленную революцию: Америку, Германию и Россию. Его интересует потребность их молодёжи в новой, более широкой и индустриальной идентичности. Об Америке писать трудно: в ней невозможно писать об Америке для американцев, выходят то восторги, то обиды. Поэтому он ограничится тем, что видел у американских пациентов.
Какую черту ни назови американской, найдётся столь же типичная противоположность. Эриксон делает из этого исходный тезис: идентичность нации складывается из того, как история соединила противоположности. Она может поднять их сочетание до уникальной цивилизации или дать ему развалиться в противоречие.
Америка подвергает людей резким контрастам в пределах одной жизни: иммиграция и островки традиции, интернационализм и изоляционизм, яростная конкуренция и самоотверженное сотрудничество.
Выбор остаётся за мной. Американская идентичность держится, пока человек уверен: следующий шаг за ним. Он всегда может всё бросить или повернуть назад. Противоположный вариант есть в жизни каждого, и человек хочет считать его своим личным решением. Поэтому идентичность строится из подвижной комбинации полюсов: миграция и оседлость, оригинальность и шаблонность, религиозность и свободомыслие, ответственность и цинизм. Крайности встречаются, но анализ показывает: крайняя твёрдость или непостоянство — защита от противоположного полюса, которого боятся или втайне желают.
Две системы истин. Американец живёт с пуританскими принципами и со сменными лозунгами на случай. Один ребёнок мог слышать и «Уйдём отсюда к чёрту!», и «Останемся и не пустим этих мерзавцев!». Лозунги задают картину пространства и времени, как у сиу и юрок, но у американца она часто меняется в пределах одного детства. Та же полярность — в политике: аристократия принципов против «мобократии» лозунгов. Рузвельт их соединял.
Статус здесь похож на эскалатор, а не на платформу. Задача главы — понять, как противоречия американской истории вызывают у детей эмоциональное и политическое «короткое замыкание».
Образ и обвинение. Американские психиатры сошлись на двух понятиях: «шизоидная личность» и «материнское отвержение». Многим не хватает тонуса эго и взаимности, а отработанная улыбка прячет отсутствие живой непосредственности. Виновата, по историям болезни, мать: холодная, властная, отвергающая или, наоборот, гиперопекающая. Отца она подавляла. Слово «мамочка» (momism) ввёл в 1943 году Филип Уайли в книге «Гадючье племя».
Эриксон видит в этом мстительное торжество. Пациентов и психиатров в детстве много обвиняли, теперь они обвиняют матерей. Солдат-«психоневротик» винил мать, психиатр соглашался. Но путь от Главной улицы до окопа у американца был намного длиннее, чем у солдата страны, на которую напали. Бессмысленно винить семью и не видеть, какую дистанцию она помогла пройти.
«Мамочка» — составной образ, как «немецкий отец» в следующей главе. Всех её черт сразу нет ни у одной женщины.
Как её узнают в клинике:
В ней инфантильность сливается с ранней старостью и вытесняет зрелость. Она не доверяет своим чувствам, и даже её забота рождает у детей недоверие. Она несчастна и знает, что дети её не любят. «Мамочка» — жертва, а не победитель.
Исторические корни. Эриксон даёт набросок, для которого нужны бы историк и социолог.
«Мамизм» — смещённый патернализм. Мать стала «мамочкой», когда отец под давлением тех же разрывов стал «папочкой». Отцы сложили с себя роль главы в воспитании, и матери заняли место дедов.
Что видно у пациентов. За фасадом автономии и инициативы встревоженный американец винит мать, что она сделала его слабым. Отца — почти никогда. Соперничество с отцом за мать выражено слабо. Будто мать перестала быть объектом нежности раньше, чем мальчик дорос до соперничества с отцом. Остаётся скрытое чувство брошенности, которое звучит в шизоидном уходе. Регрессировать было некуда, вкладывать чувства бессмысленно — оставались действие и движение. Где действие не удавалось — уход, шаблонная улыбка, психосоматика. А глубже — самообвинение: это ребёнок бросил мать, потому что спешил стать независимым.
Сага о Джоне Генри. Фольклор показывает этот комплекс в чистом виде. Джон Генри, чернокожий рабочий на строительстве железной дороги, родился весом 44 фунта в грозовую ночь. Мать сказала, что у него бас проповедника, отец — плечи рабочего, няня — дёсны колдуна. Он ответил, что он просто человек, и спросил про ужин. Ужин давно прошёл, собак покормили. «Так неужели я хуже собак?» Он выломал кровать, воем погасил лампу, плевком — очаг: «Не заставляйте меня сердиться в день, когда я родился». Потребовал гору еды и ушёл из дома, не дождавшись её.
Что запомнить как эталон: жизнь начинается с ярости неутолённого аппетита; выход — вскочить на ноги и похвастаться желудком; отказ от любой идентичности, заданной рождением; уход, чтобы стать человеком, раньше, чем дали требуемое.
Человек без корней. В балладе Джон Генри умирает с молотом в руке, доказывая, что человек сильнее парового бура. Он — модель бездомных мужчин границы, которые встречали новые миры без груза прошлого. Последняя такая модель — ковбой: хвастовство, скитания, недоверие к личным связям, жизнь на пределе выносливости. Это образ мужчины без матери и без женщины. Общий знаменатель таких новых образов по миру — свободнорождённый юноша, который отвергает совесть отца и тоску по матери и подчиняется только фактам и братской дисциплине.
Они хвастались железными кишками и стальными рёбрами. В этом есть тотемизм, взятый у индейцев. Но отождествиться с частью природы можно, а с машиной — нет: кто мечтает о железных кишках, рискует, что живой кишечник подведёт.
Песня как зеркало ранних отношений с матерью. У первобытных народов тоска по младенческому раю звучит в молитвах кормильцам. В Америке её зеркало — народная песня. Мелодии унаследовали нежность Старого Света, а слова её отрицают. Фольклористы Ломакс заметили: люди, не боявшиеся индейцев, засухи и револьверов, боялись любви.
Самая непочтительная бессмыслица — о старости и смерти: старая кобыла уже не та, «моя жена умерла, и я смеялся до слёз — снова холост». Их поют на ходу и за работой. В них кредо американца: вера в волшебное освобождение через смену мест, вещей и занятий.
Ковбой-нянька. Ковбойская песня — сплав работы и чувства. Ковбой укрощает лошадь, сдерживая страх и гнев, и ведёт бычков к бойне так, чтобы они не потеряли вес. В песнях пути назад нет: он не увидит ни мать, ни сестру. Но неожиданно «мужчина из мужчин» оказывается матерью и нянькой своих «малявок»-бычков. Поёт им колыбельные: «ешьте не спеша, не толпитесь». И отождествляется с ними: «Нет у вас ни отца, ни матери — вы как ковбой, всегда вдали от дома».
Свобода без родины. Американская песня — интимная декларация независимости: отрицание потребности в любви и доверии. Образ свободы восходит к европейцу, который бежал от феодальных и религиозных законов и построил государство на одном принципе — не дать возродиться самовластью. Но континент, никогда не бывший ничьей родиной, сам стал деспотом: природа здесь «не просит позволения, а велит». Отсюда идентичность того, кто «меняет места и работу в надежде на лучшее». И отсюда тревога, которую психоанализ находит на дне: комплекс отказа от матери и одновременно брошенности ею.
Американцы любят «эту страну» почти с горечью и без романтики. Преданность связана не с местом, а с возможностями. Облегчение люди находят в машине или трейлере — там, где свободен остаться или ехать дальше.
Две автократии. Кроме континента, американцы встретили второго самодержца — машину. Воспитание под обе автократии растит ребёнка преданным, но не тоскующим по прошлому; автономным, но надёжным; индивидуалистом, но предсказуемым. Миф о материнском «отвержении» — смесь фактов необходимости и фантазий. Человеку, который делает себя сам, опекающая любовь не нужна, а если была — её приходится отрицать. Где «мамочки» не было, её изобретали. Джон Генри родился после того, как накормили собак, и встал на ноги раньше, чем поел.
Но что будет с Джоном Генри в двубортном костюме, когда его «железным кишкам» придётся служить машинам?
Опасность юности — смешение ролей. Юность — время окончательной сборки позитивной идентичности. Анна Фрейд описала, как созревание будит агрессию, прожорливость и старые детские желания. Эриксона интересует, какую поддержку эго подростка получает извне. Подростка заботит, кто он в глазах других и как связать прежние мечты и навыки с образцами времени. Бифф из «Смерти коммивояжёра»: «Я не могу ухватиться ни за какой образ жизни». Юноши, сбитые с толку стандартизацией, «сбегают» из школы, с работы, из дома. Лучшее, что могут сделать взрослые для юного правонарушителя, — не закреплять его в преступности ярлыками.
Портрет типичного юноши. Это не пациент, и потому его стоит изучить. Семья англосаксонская, умеренно протестантская, из служащих. Высокий, худой, мускулистый, робкий с девушками, скуп на чувства, доволен собой. Цели размыты и связаны с движением. Идеалы — спортсмены. Главная защита — самоограничение.
Мать отчасти «мамочка»: резкая, крикливая, но не гиперопекающая. Она передаёт сыну мужской идеал своего отца и даёт подростку свободу — улица, вечеринки, машина отца. Она уверена, что сын не зайдёт далеко: в детстве она «изгнала из него дьявола», ограничивая чувственную стимуляцию. Отец жёсток в делах, но робок дома.
Тело и ранняя дрессура. Части тела становятся «моими», когда взрослые сначала заботятся о них, а потом передают заботу ребёнку. Половые органы этого юноши были «private» — слишком секретными даже для него, и он отделил себя от них. Мать следовала научному лозунгу: вырабатывать рефлексы как можно раньше, до сопротивления. На собаках же работает. Но собак дрессируют служить и умирать, а детям предстоит растить своих детей. Мальчик обрёл «регулярность», но связал еду и туалет с тревогой. Его сферу контроля захватили раньше, чем он мог свободно согласиться. Эриксон всерьёз считает раннее приучение к горшку, возможно, самой сомнительной традицией для будущих свободных граждан. Здесь машинный идеал «работы без трений» входит в демократию. Политическая апатия может расти из чувства, что всё решено заранее: взрослые говорят о выборе, а дела «улаживают».
Отец, дед и братство. Американская жизнь «рассеивает» образ отца. Мужской идеал мальчика — чаще дед в пересказе матери. Миф о нём: сильный, всю жизнь искал новых дел в дальних краях, налаживал и шёл дальше. Похожа на него была только дочь. Она вышла за более слабого, но верного мужа, а говорила как дед и принижала оседлость семьи. Сын разрывается между оседлостью, которой она требует, и авантюрностью, которую она же поощряет.
Отец, если он не «босс», становится скорее старшим братом и не прячет слабость за патриархальной позой. Играя с сыном в бейсбол, он показывает: оба равняются на один идеал, и у сына есть шанс подойти к нему ближе. Братские отношения заполняют щели распадающегося патернализма.
Семья как школа демократии. Политического сознания у юноши нет. Его возмущает только нечестность и «боссизм»: «Никто не вправе так со мной обращаться». Нетерпимости в нём мало, но по легкомыслию он больно ранит темнокожих сверстников, не пуская их в свой круг. А мог бы помочь им войти в американскую идентичность, если бы продолжил свой принцип: никто не должен так обращаться ни с кем.
Как Конгресс по неписаному правилу не проваливает ни один крупный блок в его жизненных интересах, так и семья охраняет интересы каждого. Мать — арбитр, поэтому боится избирательной «животной» любви. Семья выбирает не то, что хочется каждому, а то, что меньше всего вызывает протест. Это тренирует терпимость к разным интересам, но не к разным людям. Американская семья растит людей без диктаторских замашек, готовых к компромиссу. Но юноша не может стать бескомпромиссным идеологом, как его ровесники в других странах. Опасность — что абсолюты тонут не в продуктивном компромиссе, а в банальностях, и семья становится местом параллельных грёз, где каждый слушает своё радио.
Бесшабашность и антиинтеллектуализм. В Европе юность вела к бунту против отца или подчинению. Американскому юноше это не нужно, его отклонения направлены на сверстников: опасная езда, порча чужого имущества — личная копия разграбления континента. Это предохранительный клапан самоограничения. Он антиинтеллектуал: кто много думает или чувствует, тот «подозрителен». В церкви от него ждут не переживаний, а приличного поведения.
Сестра. Её задача — стать матерью, не став похожей на свою мать. Кризис приходит, когда она сама рожает.
Свобода — для чего? Американец так богат свободой самовыражения, что не знает, от чего свободен, и не узнаёт местных автократов. Он становится хорошим менеджером, специалистом, чиновником — становым хребтом Америки. Но он странно безразличен к борьбе за высшую власть, наивен и почтителен ко всему большому. Он ненавидит автократов, но терпит «боссизм», потому что не отличает босса от «босса».
Босс и «босс». Без кавычек — мама и начальник в тёплом бытовом смысле. В кавычках — «мамочки» и «боссы». «Босс» — автократ, сделавший себя сам, и потому считает себя венцом демократии. Как водитель, он подрезает там, где честные сыновья демократии уступают из вежливости. Для поколения с экспериментальной идентичностью «боссы» и «машины» — идеал безответственного самовластья. Они ценят чистое «функционирование» выше всего, держат «машину» запутанной и управляют людьми как машинами.
Взрослым юноша встречает «машины», которые делают его потребительским идиотом и рабом эффективности, просто давая то, чего он будто бы хочет. Если не устоит — станет циничным мелким боссом или психосоматическим больным.
Выводы. Место патернализма заняли «мамизм» в союзе с суровостью континента и «боссизм» в союзе с автократией машины. Психиатрия начала разоблачать предрассудок, что для управления машиной надо самому стать машиной. Гуманизации раннего детства нужен двойник — омоложение политики. Демократия не может позволить, чтобы умная и инициативная молодёжь оставляла законы, войну и мир «посвящённым» и «боссам». Политические идеалы — часть развития совести, и их игнорирование ведёт к нездоровью. Вопрос времени: как сыновьям сохранить свободу и разделить её с теми, кого новая технология делает равными.
В примечании ко второму изданию Эриксон добавляет: идентичность, укреплённая бунтом против старых систем, ещё не даёт ценностей, нужных для зрелой власти.
Зачем изучать. Гитлер — самый жестокий эксплуататор борьбы нации за идентичность. Запад хочет забыть и надеется, что немцы снова станут мирными потребителями. Эриксон считает: нацизм — немецкая версия универсальной возможности нашей эпохи, и она никуда не делась. Народ определяется не только высшей точкой своей цивилизации, но и точкой наименьшего сопротивления коллективной идентичности. Прогресс сам раскалывает старую совесть, угрожает незавершённым идентичностям и освобождает разрушительные силы.
Предмет анализа — рассказ о детстве в «Майн Кампф». Он начинается как сказка: «В этом маленьком, баварском по крови и австрийском по подданству городке, озарённом светом немецкого мученичества, жили мои родители: отец — преданный государству чиновник, и мать, посвятившая себя дому и детям». Эриксон разбирает его как современный миф. Миф — не ложь. Он смешивает факт и значимый вымысел так, что смесь «звучит правдой» для своей эпохи. Люди не спорят о его логике, а у сомневающихся парализуется рассудок. Изучать миф — значит разбирать его образы в связи с культурой.
Гитлер родился в австрийском Браунау, в немецком меньшинстве империи. Здесь солдаты Наполеона расстреляли книготорговца Пальма за памфлет об «унижении Германии» — хотя Германской империи тогда не было. Пальм стал идолом движения за великую Германию.
Дальше сказка соединяет бунт юного Адольфа против отца и ненависть немецкого меньшинства к австрийскому императору. Он тосковал по объятиям «любимой матери» — Германии и упрекал её, что «трагическим союзом со старым мошенником» — австрийским государством — она губит немцев. Мать Гитлера была на 23 года моложе отца-пьяницы и защищала мужа, который её бил. Получается уравнение и для семьи, и для нации: молодая мать предаёт пылкого сына ради дряхлого тирана.
Мало эдипова комплекса. Отсюда легко прочитать главу как невольную исповедь об эдиповом комплексе. Такие статьи были. Но чтобы стать успешным революционером, одного комплекса мало: он даёт жар, а слишком сильный — парализует. Диагнозы вроде «параноидного психопата» или «маменькиного сынка» Гитлер порой подтверждал. Но у него было ещё кое-что — редкая способность воздействовать на людей.
Он был авантюристом огромного масштаба, а авантюрист похож на актёра: готов играть роли, которые подбрасывает судьба. У него были опасные пограничные черты, но он умел подойти к краю и вернуться к затаившей дыхание публике. Он использовал собственную истерию, как знахарь, и точно чувствовал, сколько истерии, жившей в каждом немце, можно показать от своего лица. Его роль разоблачает и его, и его слушателей. То, что другим народам казалось сомнительным, для немцев звучало самой убедительной мелодией «Коричневого Дудочника».
Гитлер много раз повторяет: ни отец, ни любая сила не сделали бы из него чиновника. Отец тоже сбежал из дома в тринадцать, но потом вернулся и стал мелким таможенником — бесполезный бунт. Сын описывает свои, более успешные приёмы бунта. Почему эта сказка тронула массы Германии? Теме не нужно быть правдивой — нужно звучать искренне. Вопрос в том, создавало ли положение немецкого отца у сыновей похожий внутренний образ.
Составной портрет немецкого отца. Эриксон даёт размытый «коллективный» снимок, как фотография Гальтона. Отец приходит домой — и даже стены «собираются с духом». Мать при нём ведёт себя иначе, спешит угодить. Дети не дышат: отец не терпит «глупостей». Мальчик чувствует, что любая тёплая связь с матерью раздражает отца, а её любовь достаётся только втайне. Мать одни проступки скрывает, о других доносит, и отец порет, не вникая. Позже, видя отца раболепным перед начальством, подросток начинает сомневаться в достоинстве «старика».
В отрочестве из этого вырастает тяжёлый немецкий пубертат: смесь открытого бунта и «тайного греха», цинизма и покорности, романтизма и уныния. Отцы, ненавидевшие это в юности, в кризисах срывались в то же самое, и сын испытывал к ним жалость и отвращение.
Нехватка внутреннего авторитета. Строгие отцы есть везде. Немецкое отличие — в нехватке настоящего внутреннего авторитета, который возникает, когда культурный идеал и способ воспитания соединены. В отдельных областях он был, но не сложился в общенациональное целое: доминировали образы рейха, индустриализация разрушила старое расслоение. Жёсткость продуктивна только там, где есть достоинство в добровольном послушании.
Другие западные народы пережили демократические революции и, как показал Вебер, переняли идеалы аристократии: в каждом французе есть рыцарь, в англичанине — джентльмен, в американце — мятежный аристократ. Это дало понятие «свободного человека». Немецкая идентичность этих образов не впитала. В решающие моменты отец превращался в ротного старшину и мелкого чиновника, продавшего свободу за чин и пенсию.
Бунт как выкидыш индивидуализма. Распался и старый обычай странствия, который давал выход юношескому конфликту: подмастерье уходил в чужие края. Теперь враждебность юноши падала на «бюргера» — взрослого, предавшего юность и идеализм. Одни уходили к «Перелётным птицам» и природе, другие — в «одинокие гении», третьи — в кружки циников и шовинистов. Общее: реальный отец исключён, преданность отдана Природе, Отечеству, Искусству — образам чистой матери, которая не выдаст мальчика отцу-людоеду.
Но ранняя идентификация с отцом брала верх. Реальность делала юношу тем же бюргером — с вечным чувством вины за преданный идеал. Эриксон убеждён: отцы бессознательно поощряли этот бунт, потому что так сохраняли власть. Когда патриархальное супер-эго укоренилось в детстве, молодым можно дать волю — далеко не уйдут. Разрыв между ранним бунтом и разочарованной покорностью — сильный фактор политической незрелости немцев.
Парадокс немецкой совести. Она безжалостна к себе и другим, но её идеалы непостоянны и «бездомны». Суровость без внутреннего авторитета рождает горечь, страх и мстительность. Без согласованных идеалов немец с перфекционизмом идёт к противоречивым и разрушительным целям. После 1918 года конфликт стал катастрофой для среднего класса: раболепие перед проигравшей аристократией потеряло смысл, инфляция съела пенсии, а роли свободного гражданина массы не знали.
Фюрер — вечный юноша. Отец Гитлера не был типичным. Но крайний личный опыт иногда так совпадает с общим конфликтом, что кризис делает его носителя представителем. Наполеон тоже был корсиканцем, Сталин — грузином. Книга Гитлера дала тлеющему бунту немецкого юноши то убеждение, которого он ждал: ни один старик — отец, император или Бог — не должен стоять между юношей и его матерью-Германией. Взрослым она подтвердила, что, предав свою юность, они недостойны вести молодёжь.
Психологи преувеличивают в Гитлере отцовские черты. Он — юноша, который отказался стать отцом, кайзером или президентом. Фюрер — возвеличенный старший брат с правами отцов, но без отождествления с ними. Несломленный юноша, выбравший путь главаря шайки: сплачивает парней восхищением собой, террором и общими преступлениями, отрезающими путь назад. И эксплуататор неудач родителей. После смерти отца мнимая болезнь лёгких позволила ему уехать учиться на художника. Он провалил экзамен в Академию, мать умерла. Провал задним числом подан как твёрдость характера — по немецкому обычаю покрывать школьную неудачу намёком на скрытый гений.
Со «старым» поколением он всегда играл того же упрямого подростка: Черчилль и Рузвельт в его речах — выжившие из ума тираны, Иден — сын-декадент. Немцы прощали ему нарушенные обещания: крутой парень просто воспользовался дряхлостью других.
О реальной матери Гитлер почти молчит: любил её, она умерла. О её других детях — ни слова: Гитлер никогда не был ничьим братом. Патологическая привязанность к матери вероятна, но суть не в этом. Он делит образ матери на два пропагандистских образа: простая замученная кухарка на тёплой кухне — и гигантская мраморная дева-памятник.
Зато его речь полна сверхчеловеческих материнских фигур. «Судьба указала место моего рождения». Родиться в мирное время — «злая шутка Судьбы». «Госпожа Печаль была моей приёмной матерью». «Богиня Истории с улыбкой изорвёт вердикт присяжных». Судьба, которая то предаёт героя, то угождает ему и рвёт приговор плохих стариков, — детская образность немецкого идеализма. Её сюжет: герой возвращается с чужбины освободить «пленённую» мать.
За этим стоит двуликий образ матери: то щедрой, то вероломной и в союзе со злом. Он типичен для патриархальных обществ. Мать становится бессознательной моделью мира, и при Гитлере двойственность к матери стала чертой официального мышления. Женщин как товарищей он не признавал, дети рождались у чужих жён «под защитой канцелярии», а сам он «не знал семейной жизни». Массы соотечественников он презирал — и заклинал их криками «Германия!» верить в мистический организм нации.
Мир для немцев так же двоится: то мудрый и манящий странствиями, то лагерь врагов, то таинственное «жизненное пространство», которое надо завоевать на тысячу лет.
Обряд без отца. В древних обрядах юноша приносил в жертву кровь, зубы или часть плоти и учился быть почтительным сыном «Великого Отца». Немецкий юношеский бунт был шагом к внутренней эмансипации сыновей, сравнимым с упадком феодализма. Параллели между обрядами и ритуалами нацизма есть, но с главным отличием: в мире Гитлера юноша маршировал с равными сыновьями, а вождь никогда не подчинял свою волю отцу. Совесть Гитлер называл позорным пятном, как обрезание, и «еврейским изъяном».
Чёрное и белое. Отвращение к евреям — меньше 1% населения — облечено у Гитлера в образы заразы и осквернения. Где кончается симптом и начинается пропаганда, сказать трудно. Образы идеалистического юноши состоят из чистого белого и чистого чёрного, а страх сексуальности делает его восприимчивым к словам о «чистоте крови». Юноша донацистской Германии был беспощаден к себе и тяжело переживал моральные «падения». Отказ Гитлера от мяса, алкоголя и секса работал как пропаганда: аскет имел право освободить немцев от послевоенного мазохизма и разрешить им ненавидеть и убивать.
Гитлерюгенд. Сложный конфликт отрочества Гитлер заменил простым шаблоном: действие без размышлений. Бог, родители, этика, дружба и учение потеряли значение. Осталось одно — двигаться: «Сегодня нам принадлежит Германия, завтра — весь мир». Расовая схема делила мир на арийца — высокого, светлого, подтянутого — и еврея-карикатуру. В Америке такое было бы содержанием комиксов, в Германии стало пищей для взрослых.
Почему образы работают. Ни актёр, ни новатор не изобретают образы: их сила — в смелости, с которой они выражают существующие образы в нужный момент. Противники, бессознательно разделяющие те же образы, выжидают, колеблются и уступают. Неврозы вождей ничего не объясняют. Вопрос — в детских образах ведомых.
Пространство-время нации. Нации меняются вместе со всей реальностью, а не через «лечение» семьи. Но история и география усиливают семейные образы, а те окрашивают восприятие реальности. В немецкой истории это две пары: окружённость против «жизненного пространства» (Lebensraum) и разобщённость против единства. Для немцев они были убедительнее логики.
Окружённость. Вебер писал: только у Германии в соседях три великие сухопутные державы и одна морская. Он видел два пути: стать федерацией вроде Швейцарии или быстро построить империю. Он не представлял третий путь, который почти осуществил простой солдат: опустошить по одной Париж, Лондон, Рим и Москву «на тысячу лет». (В примечании Эриксон находит тот же семейный узор в биографии самого Вебера: ультиматум деспотичному отцу и вина после его смерти.) Мир недооценивал немецкую нужду в единстве, которое для других само собой разумеется, и то, что единство может стать вопросом жизни и смерти идентичности.
Лимес-комплекс. Германия без естественных границ всегда была уязвима не только для армий, но и для чужих ценностей. Место римского лимеса, отделявшего провинции от варваров, занял барьер между католическим югом и протестантским севером. С запада давила Франция, с востока — Россия, с севера — протестантский индивидуализм. Все конфликты Европы доигрывались в Германии — и в душе немца. Поэтому Гитлер обещал не только военную победу, но и очищение культуры от «бактериального» вторжения чужой этики. Для измученных немцев это и было «свободой».
Слишком широкий и слишком узкий немец. В ответ на окружение сложились два типа. «Слишком широкий» принимал весь чужой мир, был рад сойти за англичанина, часто жил в изгнании и тоске. Мир им восхищался. «Слишком узкий» стал карикатурным немцем, покорным и механическим. Мир над ним смеялся. Ни один не дал образа зрелого демократического человека.
Нацизм не возник вопреки интеллектуальному величию Германии — он вырос из асоциальной ориентации её великих людей. Ницше, Томас Манн (для него Кант был радикальнее Декларации прав человека), Гёте, Бисмарк — ни один не внёс вклада в немецкий образ демократа. После 1918 года Веймар дал власть «широкому» немцу. Поражение подавалось как мазохистская избранность: Судьба выбрала Германию, чтобы та первой отказалась от величия ради духа. Отношение к истории как к сговору с Судьбой не изменилось. Державы-победители не дали немцам новой идентичности в более широком порядке, а эксплуатировали их мазохизм. Тогда вперёд вышел «узкий» немец — готовить самое широкое земное пространство для самого узкого типа. Гитлер впервые дал политическое выражение духу немецкого юноши: «Теперь же я решил стать политиком».
Солдат. Немецкий солдат был олицетворением всего немецкого — «Стражем на Рейне», живой стеной вместо границ. Отрицая поражение армии в 1918 году, Гитлер спасал единственный цельный образ, доступный каждому. Блицкриг обещал победу темпа над промышленной мощью союзников и снимал чувство окружённости. От нацистского мистицизма моторов нельзя отмахиваться: чтобы победить, молодёжи других стран тоже пришлось срастись с машинами. Когда русские, которых Гитлер считал «недочеловеками», как евреев, стали наступать, его ярость не знала границ. В преувеличении еврейской «угрозы» скрывалась зависть. «Узкий» немец боялся за идентичность в собственной стране, а еврей, рассеянный по миру, оставался собой. Казалось, евреи сделали интеллектуальную относительность средством самосохранения — тайным сговором с Судьбой.
Проекция с зерном. Ещё Шпенглер считал антисемитизм проекцией: в евреях видят то, чего не хотят видеть в себе. «Тайный сговор с Судьбой» — черта самого германского шовинизма. За искажение отвечает тот, кто проецирует, но в глазу соседа обычно есть что увеличить. Не случайно самые окружённые народы поддались пропаганде против самого рассеянного — и не только в Германии: в России недавно шла кампания против «космополитов».
Евреи — древний народ, чья верность своей идентичности ощущается как угроза новым идентичностям. Психоанализ объясняет это страхом кастрации, который будит обрезание.
Догма и относительность. Эриксон предлагает объяснение через идентичность. Универсальный конфликт косности и гибкости у евреев диаспоры принял форму догматической ортодоксии и приспособляемости. Карикатуры двух полюсов — бородатый еврей в кафтане и делец Сэмми Глик. Тот же конфликт живёт в людях еврейского происхождения, далёких от религии: «Писанием» становится социализм, сионизм или психоанализ. Их сила — ответственное чувство относительности, слабость — когда оно вырождается в циничный релятивизм.
Свободу воли и суждения в наше время поставили под сомнение три немца еврейского происхождения. Маркс показал зависимость ценностей от способа добывать пропитание. Фрейд — что мы не сознаём своих мотивов. Эйнштейн — что инструмент измерения связан с измеряемым. Здоровые эпохи впитывают такие вклады и крепнут. Но во времена коллективной тревоги сам намёк на относительность вызывает ярость, особенно у классов, теряющих статус. Они цепляются за абсолюты, и агитаторы разжигают параноидный антисемитизм.
Понимание беспощадной природы идентичности может объяснить, почему сотни тысяч немцев участвовали, а миллионы мирились с «решением еврейского вопроса». Вершина извращённого гения нацизма — ад на земле, который кажется невозможным даже тем, кто знает, что он был.
Выводы. Машина нацизма разбита, но форма поражения создаёт новые угрозы. Германия снова разделена, её политическая идентичность снова отложена. Тотальное поражение рождает чувство тотальной исключительности и готовность пойти за тем, кто пообещает власть, сплочённость и новую идентичность. Чтобы обеспечить немцам мирную судьбу, надо понять дилемму их молодёжи — и молодёжи других стран, где несостоявшиеся национальные идентичности должны войти в общую индустриальную и братскую идентичность. Поэтому забывать нельзя. Во втором издании Эриксон добавляет: в ядерный век немцев снова разделяет бетонная стена, и ни она, ни экономическая интеграция Европы не решают проблему немецкой идентичности.
Русская группа проекта по изучению культур во главе с Маргарет Мид показала Эриксону советский фильм о детстве Горького (1938, режиссёр Марк Донской). Надёжных сведений о России в начале 1950-х почти нет, и то немногое, что Эриксон знает, сложилось вокруг этого фильма.
Фильм — большевистская легенда о детстве Горького. Эриксон читает её так же, как в прошлой главе читал нацистскую легенду о детстве Гитлера. Сходство есть: своевольный мальчик против дряхлого деспота, юношеское отчаяние, оба — нищие интеллектуалы, «бумагомараки» в полицейских досье. Но Горький стал писателем, а не политиком. Советы почитали его не за догматизм, а как народного писателя, который писал о народе и для народа.
В отличие от Толстого и Достоевского, Горький не упивался страданием и не заканчивал книги тупиком добра и зла. Фильм, по Эриксону, показывает три дилеммы: русскую, большевистскую и дилемму «протестантского» склада ума, который поздно пришёл на Восток. Для русских зрителей это просто ностальгическая сказка о детстве.
Фильм открывает русская «троица»: пустая равнина, Волга, балалайка. Огромная страна против тесной общины — «мира», что значит и общину, и весь свет.
Овдовевшая Варвара с сыном Алёшей возвращается к родне, Кашириным. Шумная родня обступает и поглощает их, мальчика встречают грубыми шутками. Сыновья требуют у деда раздела имущества.
Дома — застолье. Все сообща жалеют себя под балалайку, потом пляшет Цыганок. Затем пляшет огромная бабушка — то застенчиво, то по-девичьи легко. Снимает шаль, будто открывает грудь кормилицы. И замирает: вошёл дед. Начало фильма — счастливое прошлое. Счастливого конца не будет. «Горький» и значит горький.
Дед хвастается белой скатертью — символом положения. Сыновья шепчут о разделе. Дед визжит: «Цыц, окаянные! По миру пущу!» Сыновья дерутся. «Ведьма, народила зверья!» Алёша прячется на печи.
Сюжет. Отец Алёши, Максим Пешков, умер. Дядья хотят красильню, дед не отдаёт, порет внуков. Красильню поджигают, семья рушится. Мать выходит за чиновника и уезжает. Алёша остаётся со стариками. Его друзья — Цыганок, полуслепой мастер Григорий, бездомные мальчишки, калека Лёнька. Решающая встреча — с жильцом-«анархистом». В финале подросток Алёша смотрит на горизонт.
Драма бездействия. Алёша почти не говорит и не действует. Он смотрит и воздерживается. Эриксон понял: каждая сцена — остановка на пути сопротивления искушениям. Покорится ли Алёша фатализму бабушки? Сломает ли его предательство матери? Разбудит ли садизм деда желание убить «отца» и потом каяться? Втянут ли его дядья в преступления и пьяные излияния? Парализует ли его жалость к слепому и калеке? Каждый персонаж — соблазн вернуться к старой морали: к традиционному супер-эго внутри и крепостному праву снаружи.
Запад видит в этом загадочную русскую душу. Но Алёша показывает новый тип — русский индивидуализм. Без Лютера и без новых континентов он должен сам научиться протестовать и выработать «протестантскую» мораль в широком смысле.
Главное искушение, которое идёт с Алёшей до конца, — спрятаться в спокойствии бабушки и её спокойной совести.
Бабушка — это земля, сила плоти, врождённая смелость. Она родила и вытерпела всё племя Кашириных, подобрала подкидыша Цыганка, утешает даже деда. Её принцип в споре о наследстве: «Отдай им всё, отец, спокойней будет». Она позволяет мужу бить себя: «Не сильнее, а старше! Кроме того — муж!» Когда мать уезжает, бабушка говорит: «Я буду ему бабушкой и матерью».
У неё один закон — отдавать. Одна вера — в свою выносливость. В этом сила народа выживать, но и его слабость: примирение с тем, что его порабощает. Бабушка — древнейший слой русской идентичности, языческая Русь, пережившая крещение. Она помнит сказки, в ладу с огнём (через весь фильм огонь — разрушительная страсть), выносит купорос из горящего дома, успокаивает коня. Страсти людей для неё — внешнее неизбежное зло. Её страсть — сострадание. Богу она молится на равных, как мать ребёнку, которому выпало стать Богом. Её совесть не беспощадна. Она — первобытная Мадонна.
Такие бабушки — как печь посреди избы: опора, которая позволяет ждать так долго, что надежда становится безразличием, а выносливость — рабством. Алёша должен уйти от своих матерей без чувства греха, которое заставляет блудного сына каяться и цепляться за материнские символы.
В крестьянской России есть ступени материнства. Ребёнок не зацикливается на одной матери и получает много образов матери дающей и отказывающей. Бабушка — мать младенчества, не искажённая эдиповой ревностью.
Настоящая мать в фильме слабая и ускользающая. Когда она швыряет мебелью в брата, Алёша говорит: «Моя мать — самая сильная». Но когда его порют, она только просит. Слабость женщин не физическая — они уступают. Мать выходит за чиновника в мундире и объясняет, что купит этим свободу и сыну. Единственный раз Алёша срывается: оскорбляет жениха и плачет. Но за матерью не идёт.
Горькая тоска по прошлому в русской литературе связана именно с уходом матери к «новому мужу». Алёша проглатывает свою тоску. Эта «проглоченная тоска» потом скажется во вспышках гнева Горького, в его попытке самоубийства и в несдержанности стиля, за которую его упрекал Чехов.
Дед — маленький, рыжий, с руками, будто в крови от краски. Разрушитель мальчишеских радостей, который зависит от денег и от силы бабушки, как ребёнок. Скупой садист, скатывающийся в нищету.
Порка. Алёша из озорства красит белую скатерть деда. Дед порет внуков в субботу после церкви. Потом приходит к избитому Алёше с пряником и оправдывается: «Не беда, что лишнее перетерпел, — в зачёт пойдёт!» Садист вводит мазохистскую тему: страдание копится в небесной канцелярии. Он вспоминает, как сам был бурлаком. Мораль: кто страдал, вправе перекладывать страдание на слабых.
Алёша не растроган. Слившись с мучителем, он усвоил бы мазохистскую привязанность к власти — по Эриксону, сильный коллективный фактор русской истории. Царь — «отец родной», жалеемое самодержавие. Даже Ивана Грозного, по Эриксону, народ звал «Строгим»: тот уверял, что в детстве страдал от бояр.
Дед качается между садизмом и жалостью к себе. Плачет перед иконой: «Али я грешней других?» Бабушка утешает его — а он сбивает её с ног из ревности к «окаянному племени». Жена для него собственность, а собственность — замена матери. Полное поражение собственника в эдиповой игре — скрытая пропагандистская нота фильма, как поражение отца у Гитлера.
Дуэль взглядов. В конце Алёша отдаёт бабушке заработанный пятак и ловит ненавидящий прищур деда. Глаза мальчика сужаются, как бритвы. Оба понимают: мальчик должен уйти, и он уходит непобеждённым. Глаза как оружие — русская черта: так Горький пишет о прищуре Толстого, Троцкий — о прищуре Ленина.
Отступление о русской истории. Сцена у постели внука напомнила Эриксону картину «Иван Грозный убивает своего сына». Родительская жестокость — черта больших русских семей от начала истории.
Славяне позвали викинга Рюрика для защиты, а получили защитников, от которых пришлось защищаться. Начались княжеские усобицы, и народ стал желать одного «сильного отца», даже если тот перебьёт всех сыновей. Сложились три участника: народ, которому нужна защита; олигархи, ставшие мелкими тиранами; верховный тиран — пленник олигархии и тайный спаситель народа. Иван Грозный убил сына и, как Каширин, винил в жестокости детские страдания. Народ соглашался. Дальше парадоксы стали самовоспроизводиться:
Почему народ не просто терпел, а страстно сопереживал? Ответ Эриксона: власть даёт выход народным фантазиям. Монархи, часто чужеземцы, разыгрывают на сцене истории полный цикл: грешат, искупают, вырастают. Народ — хор и жертвенные животные. Великий грех немногих сулит спасение всем. Это работа коллективного эго: Иван и Пётр в огромном масштабе показали трагедию патриархальной власти и её внутреннего двойника — супер-эго — и этим растили национальную совесть. В этом смысле короли — игрушки народа.
Позже русский реализм возвращает трагедию отцеубийства простому читателю. А крестьяне — четыре пятых населения в 1917 году — оставались на древнем уровне и вообще не связывали свою жизнь с властью.
Земля-мать. «Окаянное племя» указывает на древний комплекс аграрной революции. Земля — мать, щедро отдавшая себя людям. Земледелие — захват и насилие над ней; мифы связывают это с первородным грехом. В жизни ребёнка ему соответствует первое желание подчинить мать зубами и руками. Вина привязывает крестьянина к циклу покаяния и разгула. В монологе Васьки Буслаева, который Горький читал Чехову, земля слита с невестой: распахать её, разукрасить, обнять, поднести Господу — «да накладно будет, самому дорога!» Чехов велел убрать эти строчки: «Это озорство».
Цыганок — подкидыш, не рождённый в грехе, как дядья-«зверьё». «Простая душа», ловкий, ни на что не претендует. Фильм делает его первым христианином. Он рассказывает Алёше, что отец был «с понятием» — за это Каширины его и ненавидели. Так появляется тема людей, которые читают, думают, планируют и принимают бездомность.
Слабость Цыганка — доброта. Во время порки он подставлял руки под розги, чтобы ослабить удары по Алёше: «Я тебя люблю — за то и боль принял». И учит: не сжимайся, лежи «киселём». Это соблазн непротивления и привычки терпеть. Алёша тронут, но сдержан.
Цыганок гибнет, неся в гору огромный крест для дяди, убившего жену, — сцена нарочно похожа на Голгофу. Алёша хотел помочь, но дал себя отвести. Из-за пазухи умирающего выбегает белый мышонок — к Алёше, будто «белая душа» нашла новый дом.
Бабушка — древние обычаи, дед и дядья — жадная эпоха собственников, Цыганок — святой раннего христианства. Неужели ему чуждо сострадание? Ослепшего мастера Григория выгоняют на улицу. Алёша обещает быть его поводырём, но, когда слепой зовёт, прячется. Западный зритель ждёт трогательного спасения. А фильм показывает душу нового склада — через то, чего она не делает. Она не действует из вины. Ни раскаяния, ни искупления. Важно другое: осторожность, неподкупное терпение, отказ от неверных шагов, созревание ясного направления — и только потом действие.
Западный критик назовёт это аморальным. Но, возможно, это просто иная мораль. Алёша нарушает обещание, данное из общей вины за грехи деда. Зато держит внутреннюю клятву идти к пока смутной цели — к совместному действию по ту сторону добра и зла. В финале одряхлевший дед швыряет хлебом в слепого Григория, который поделился с ним. Алёша просто отворачивается. Оставлять позади руины людей и систем — дело без расхода чувств.
В доме деда живёт молчаливый жилец, «химик», похожий на молодого Троцкого. На бабушкином вечере сказок звучит легенда с моралью: «За чужую совесть бы не прятался!» Жилец взволнован, бормочет про «наш народ», убегает и забывает очки. Алёша приносит их на берег реки, и жилец разрешает посидеть рядом молча. Урок: молчать, размышлять, смотреть на горизонт. Вслух: «Запоминай бабушкины истории. Научись читать и писать».
Дед выгоняет жильца. На прощание тот говорит Алёше: «Всякую вещь надо уметь взять… Это очень трудно — уметь взять!» (Английский субтитр «take life» сбил Эриксона, но жесты и книга ясны: «взять» — схватить, а не терпеть.) Смысл: не ждать, пока дадут. Хватать и не отпускать — и делать это с новой, чистой совестью, не скатываясь в вину за схваченное. Это перекликается с оральными модальностями «получать» и «брать». Такое хватание вместе с сопротивлением зависимости важно для большевистской психологии. Сюда же режущий взгляд Алёши и его воля, не зависящая от чувств.
Жилец оказывается революционером. Его гонят в кандалах в Сибирь, бледного, но почти радостного. Субтитр: «Так кончилась моя дружба с первым человеком из бесконечного ряда чужих людей в родной своей стране — лучших её людей». Это интеллигенция, которая верила в просвещение и в дисциплину духа как спасение от апатии и рабства.
Теперь цель Алёши — товарищество. Страшно, что ребёнок отождествляет себя с тенью человека, чья мораль уместилась в паре фраз. Где детство Алёши, его игры? (Толстой сказал Горькому: «Не верится, что вы тоже были маленьким».)
Алёша заступается за блаженного Игошу («Каширин!» — «Я Пешков!»), и его выручает ватага бездомных — настоящих пролетариев. Алёша становится одним из них: роется с ними на помойках и разделяет их невозможность опереться на родителей. Он смеётся над татарчонком, не знающим, откуда он родом, — и, увидев его отчаяние, отказывается от гордости фамилией. (Позже он возьмёт имя отца и фамилию Горький.) Мальчишки мечтают завести голубей, чтобы выпустить их на волю.
Из подвала доносится весёлый голос. Там лежит Лёнька с парализованными ногами. Подвал — его тюрьма, но он живёт в мире игры. В коробках у него букашки: таракан — «Хозяин», муха — «Чиновница». Угнетатели стали пленниками его игры. Он ждёт дня, когда выпустит всех на волю, и верит, что мышь, если кормить, вырастет с лошадь. Он единственный игривый ребёнок в фильме.
Алёша отдаёт ему белого мышонка — последнюю забаву, дар Цыганка. Это не жалость. Алёша отказывается от игры, мечты, фетишей, которые облегчают тюремную жизнь и тем добавляются к оковам. Каждый его отказ — обет. Один за другим он сжигает мосты к регрессии. А Лёньке нужны ноги. Ватага собирает ему из мусора коляску — механический протез свободы.
Самый эмоциональный ребёнок фильма — самый неподвижный. Отсюда тема пеленания: Джеффри Горер и другие считают русскую душу «спелёнатой».
По традиции младенца пеленали туго, с головы до пят, в удобное «полено», почти круглые сутки, девять месяцев. Зачем? Чтобы носить, греть, чтобы ребёнок не царапал себя. Распелёнутый малыш и правда плохо владеет телом. Но вывод «значит, пеленать снова» — типичная культурная рационализация. Ребёнка пеленают, чтобы защитить от него самого. Пеленание вызывает сильное внутреннее напряжение, и ребёнок должен оставаться эмоционально «спелёнатым», чтобы не стать жертвой бурной эмоции. Так рождается ранняя установка: людей ради их блага надо держать строго, но иногда давать разрядку.
Герои русских книг заперты в себе и при этом несдержанны: бледнеют, рыдают, ищут опьянения, чтобы слиться с другой душой. А спелёнатый младенец среди бурных взрослых не может ответить движением. Он только терпит до минуты, когда его распеленают.
Эриксон предупреждает: нельзя сказать «русские такие, потому что их пеленали». Скорее несколько тем усиливают друг друга:
Пеленание могло поддерживать русское сочетание рабства и «души». Горький писал: «Когда человеку жить неудобно — он только жалуется… А ты сделай усилие — перевернись!» Спелёнатый младенец как раз перевернуться не может. Лёнька, возможно, символ этого. Алёша, отдав ему мышонка, перерос нужду в фетишах и грёзах о всемогуществе. Он не жалеет Лёньку, а трезво сравнивает и действует: даёт ему механические ноги, но не отождествляет себя с ним.
Горький вспоминал, как мальчишкой ложился под идущий поезд, волей подавляя желание пошевелиться. По теории травмы и игры, так повторялись элементы детской травмы: неподвижность и насильственное движение, бессилие и лёгкость.
Алёша в фильме не играет. Он смотрит, щурится, собирается — чтобы со временем «схватить жизнь». Фильм больше говорит о том, от чего он освобождается, чем для чего.
Ватага везёт Лёньку в поле, тот выпускает птиц. В любой другой культуре это был бы счастливый конец. Но Алёша безучастно смотрит на горизонт. Куда идёт юноша со сталью во взгляде? Стать Горьким и новым русским.
Настоящий Горький. Он был так чувствителен, что только решение «схватить жизнь» спасало его от уныния. В 20 лет он выстрелил себе в грудь. В записке винил Гейне, «который выдумал зубную боль в сердце» (Гейне советовал от неё порох). Позже он называл то время «каменной тьмой» и «неподвижностью, уравновешенной навеки». Выздоровев, он пошёл бродить по стране: «Я в мир пришёл, чтобы не соглашаться». Как Алёша крался за Григорием, так Горький подкрадывался к людям и вырывал у жизни «редкие и положительные» явления, чтобы сохранить веру.
Его неподкупность видна в письме об уходе Толстого. Горький боится, что из Толстого сделают житие святого. Святость, пишет он, достигается порабощением воли к жизни: люди хотят жить, а Толстой убеждает, что жизнь — пустяки. Его «непротивление» — брожение старой крови, отравленной монгольским фатализмом. Его анархизм — славянская тяга «разбрестись розно», и эти «тараканьи путешествия» называются историей России.
Две ловушки. Нельзя путать собирательного Алёшу с реальным Горьким и мерить живой фильм тупой «линией» нынешнего советского кино. Корни революций — в нуждах ведомых. Фильм важен тем, что показывает психологию революций в странах, которым нужна индустриализация, но которые ещё живут образами аграрной революции.
Три системы образов.
Бабушка — люди в единстве с землёй, утраченный рай. Остаться с ней — значит навсегда зависеть от первобытной веры с её магией и простым лекарством от греха — проекцией: всё зло в духах. Для большевика её доброта — в далёком прошлом и, может быть, в бесклассовом будущем. А сейчас она опасна: это политическая апатия и детская доверчивость народа. Или то достоинство, которое позволяет Кремлю выжидать, а народу — терпеть.
Дерево и огонь. Мужчины фильма — тяжёлые и тупые, как поленья, и легко вспыхивают. Спелёнатое «полено» с тлеющим бешенством, «деревянные» люди со взрывной душой — следы деревянного века, который в России не кончился. Дерево давало частокол, тепло и орудия, но сгорало дотла.
Железо и сталь. В фильме это только колесо для Лёнькиной коляски, найденное в мусоре. Колесо — основа машины, которая движется сама. Дерево и огонь — циклическая личность: тупой труд, доверчивость, вспышки страсти, обречённость. Сталь — неподкупный, «нержавеющий» реализм и долгая дисциплинированная борьба. Сталь куют в огне, но она в нём не горит. Отсюда псевдонимы Сталин и Молотов и официальный стиль большевика: зоркость, стальная ясность, машинная твёрдость. В обороне это хладнокровие снова становится деревянностью или пламенной риторикой.
Куда идёт Алёша. В интеллигенцию — авангард, который научился схватывать сначала факты и мысли, потом власть. Позже её сменила элита политических, промышленных и военных инженеров — нынешние хладнокровные противники Запада. Но когда-то интеллигенция страстно служила народу и помогла ему искать национальную идентичность в деле интернационала. Алёша — сын земляного прошлого и отец-основатель индустриального будущего.
Сравнение с Америкой. Американские отцы-основатели — мятежные сыновья, наследники Реформации, не прятавшиеся за корону и крест. Протестантизм, индивидуализм и жизнь первопроходцев дали им идентичность личной инициативы. Американцы исполнили мечту Чехова: сделали землю уютной.
Восточный протестантизм. Соблазны, от которых отворачивается Алёша, похожи на соблазны Рима для первых протестантов: Бог через чувства, ладан, массовое крещение, жизнь как детская болезнь души и право «прятаться за чужую совесть». Сообщество, к которому он идёт, тоже похоже на протестантское:
Но эта переориентация пролетарская и промышленная — и при этом русская и православная. Отсюда её ловушки и трагедия. Партия не терпела главного в протестантизме — сектантства. Абсолютной власти нужно было абсолютное единство. Споры первых съездов похожи на церковные. Сбылось предсказание Вебера: диктатура пролетариата стала диктатурой бюрократии. И снова народ верит одному человеку в Кремле и не винит его в жестокостях посредников.
Вывод главы. Революции в России и Азии — возможно, неизбежная попытка догнать уровень совести, который дала западная Реформация. Будущее — за теми, кто использует энергию, освобождённую от предрассудков древней земледельческой морали. Физика расщепила атом. Психоанализ изучает энергию, которая высвобождается при «расщеплении» древнейшего слоя совести. С индустриализацией это неизбежно, и эта энергия может решить больше, чем оружие.
Американцы, заваливая мир товарами, сами создают революционные условия. Алёшам не нужна дарованная свобода — они хотят «взять» её на равных. Им нужны автономия вместе с единством и идентичность вместе с плодами индустрии. Нужно убедить их, что их протестантизм — это наш протестантизм, и наоборот.
Развить идеи книги в коротком заключении нельзя. Эриксон предлагает только свой способ смотреть и возвращается к центру — психоаналитической работе. Клинические открытия о детстве и обществе почти не дошли до истории и социологии. Значит, с практическими выводами надо быть осторожным. Психологи подчинены законам истории, а историки — законам психологии.
Человек забывает самые важные переживания детства. У творцов истории такая же «зона молчания». Они говорят о «женском начале», но не замечают, что всех людей родили и выкормили женщины. Верят в прогресс через мужскую логику, а каждый шаг к нему ведёт к новой войне. Человек не хочет видеть, почему из детских побуждений разрушает то, что построил. Причина — решение никогда больше не встречаться с детской тревогой. Поэтому лучшие умы часто хуже всех знают себя. Человек отворачивается от своей тревоги, как от головы Медузы. Пора расширить сознание и на неё.
Каждый взрослый когда-то был маленьким. Чувство малости — нижний, неистребимый слой души. Победы меряются им, поражения его подтверждают. Вопросы «кто больше» и «кто что может сделать с кем» заполняют жизнь взрослого сильнее, чем он думает.
Общество должно готовить детей к роли родителей и заботиться об остатках детскости во взрослых. Сложное обучение возможно только при долгой зависимости ребёнка. Из неё растёт совесть, которая делает человека надёжным. Но её источник — детство с его напряжением и яростью. Поэтому детский страх идёт с человеком через всю жизнь. Каждое поколение перерастает своё детство и создаёт новое — многообещающее и опасное.
В детстве человек учится считать что-то в теле постыдным, и культура строит на этом свою гордость. Поэтому человек ждёт от внешнего врага того, что угрожает ему изнутри: агрессии, малости, внутреннего раскола. Отсюда необоснованный страх вторжения чужих сил, окружения всеми, кто не точно союзник, и позора перед насмехающейся толпой. Это и есть человеческая тревога — в личных и в международных делах.
Оговорка: власть и эксплуатация — реальность истории, а не плод детской тревоги. Вопрос в том, сколько детских страхов человек на них проецирует.
Пример. Бояться в кризис потерять деньги — страх. Покончить с собой из-за дохода «всего» в 10, а не в 25 раз выше среднего — тревога: богатство было опорой идентичности, и взрослый страх замкнулся на детскую тревогу.
Рузвельт сказал: «Нам нечего бояться, кроме страха». Эриксон уточняет: «…кроме тревоги». Опасность можно встретить расчётом. Тревога толкает к бегству или к отрицанию опасности. Мы раздуваем угрозу, которой нет, или не видим реальной. Трезвый ум — это умение осознавать страх, не поддаваясь тревоге. Это особенно важно, потому что политические и религиозные институты научились использовать детские страхи. Тогда даже у просвещённых людей тупеет способность бояться в меру и разумно сотрудничать.
У ребёнка страх и тревога неразличимы. Ему нужно спокойное обучение со стороны взрослого. Если вместо доводов он чувствует скрытый ужас взрослого, в нём остаётся готовое чувство катастрофы. Детские страхи — предки взрослых тревог за свою идентичность и свою территорию.
Отсюда парадокс. Чтобы мужчины не бросали их, женщины не ставят под сомнение мужские войны, хотя те убивают сыновей. Возможно, войны не кончатся, пока женщины не поймут этот страх и не поддержат способность к безоружному сопротивлению. А мужчины пользуются женской тревогой: всегда найдётся женщина, страна или принцип, которую «надо защитить».
В позднем детстве страхи вплетаются в отношения: эдипов комплекс, ревность. Старший требует прав, потому что пришёл первым и сильнее. Младший — равенства, потому что пришёл последним и слабее. Это противоречие трудно уладить и в семье, и в политике.
Главный вывод книги. Только постепенно растущее чувство идентичности, основанное на опыте социального здоровья и культурной солидарности в конце каждого кризиса детства, даёт человеку равновесие и чувство человечности. Где идентичность утрачена — где целостность уступает отчаянию, генеративность стагнации, близость изоляции, идентичность смешению ролей, — там объединённые детские страхи идут в наступление.
Два неверных прочтения идентичности:
Индустриализация, стандартизация и механизация разрушают идентичности, унаследованные от аграрных и аристократических культур. Страх потерять идентичность поднимает весь арсенал детской тревоги. Массы ищут спасения в псевдоидентичностях. Детские тревоги возвращаются как коллективные страхи и болезни коллективного разума — и их используют в пропаганде.
Можно ли на этом знании построить «научное» воспитание нужного типа личности? Или использовать детские слабости врагов? Знание выросло из изучения тревоги и говорит в основном о том, как тревога производится и эксплуатируется. Здоровые вариации изучены хуже отклонений.
Психоаналитики уже пробовали воспитывать детей «по науке», без запретов и тревоги, и часто получали новые предрассудки. Сын психиатра на вопрос, кем хочет быть, ответил: «Пациентом». Хорошая система может вырасти только из постоянного диалога того, что мы знаем как учёные, и того, во что верим как люди.
Исследователи раздувают свою область до вселенной: так возвеличили «оно», хотя Фрейд называл влечения «мифологией». Эриксон не хочет того же для эго: это лишь организующий принцип опыта.
Психоаналитики похожи на физиков-ядерщиков: открытие огромной силы есть, а организации, соразмерной опасности, создать не могут. Одни лечат общество как клинический случай, другие верят в междисциплинарные команды — союз хромого со слепым. Эриксон хочет большего: нового человека, у которого зрение не отстаёт от подвижности, а действие — от мысли. Только когда клинический подход станет частью здравого образа жизни, он поможет обезвредить силы, освобождённые расщеплением древнего слоя совести.
Здравомыслие — терпимость к различиям, осторожность в суждениях, осмотрительность в действиях и при этом способность к вере и возмущению.
Предвзятость — заданные ценности, всё разложено по клеткам и «по природе» неизменно. Это стесняет, но даёт выгоду: всё чужое в себе можно спроецировать на внешнего врага. Стабильность держится до первой катастрофы.
Здравомыслие гибче, но опасно для неуравновешенного человека. Без проекции он рискует обратиться против себя. Людям доброй воли придётся это выдержать: учиться мерить страх и справляться с тревогой от отказа от предрассудков. Клиническое знание — лишь орудие веры или оружие суеверия.
Эриксон предлагает неожиданный взгляд. Связи между детской тревогой и разрушительностью взрослых существуют в таких формах прежде всего потому, что они полезны системам суеверия и эксплуатации. Элементы воспитания становятся решающими там, где суеверные взрослые вкладывают в них свои страхи. Поэтому усилия надо направить на две вещи: ослаблять предрассудки в уходе за младенцами и убирать политические и экономические предубеждения, которые лишают молодёжь идентичности.
Человеческое детство — главное основание для эксплуатации человека человеком. Пара «большой — маленький» — первая в ряду: мужской — женский, управляющий — управляемый, имущий — неимущий, светлокожий — темнокожий. Вокруг каждой идут освободительные войны. Их цель — партнёрство, в котором стороны равны не потому, что одинаковы, а потому, что каждая необходима для общего дела.
Отсюда поправка к формуле «фрустрация ведёт к агрессии». Человек, который во что-то верит, выносит много фрустрации. Точнее: эксплуатация ведёт к бесплодной ярости. Эксплуатация — когда один партнёр ради мнимого величия лишает другого достигнутой идентичности и целостности. Потеря взаимности разрушает и общее дело, и самого эксплуататора.
В Америке ребёнок — партнёр взрослого больше, чем где-либо, и там растут идентичность, братская совесть и терпимость. Этому угрожает машинная сверхорганизация. А тех, кто на обочине, пугает культурная относительность: терпимость к чужим идентичностям угрожает своей. Психология может только научить выносить тревогу и распознавать скрытое принуждение. Здравомыслие — дело личной и гражданской морали.
Психология во многом играет роль манипулятора чужой воли. Рассудок, как ребёнок в игре, уменьшает человека до управляемого размера — до животного, машины, статистической единицы. Это даёт наивное чувство власти, но не даёт человеческой психологии. Альтернатива — обращаться к скрытой разумности людей и развивать групповую дискуссию.
Пример: роды без тревоги. Эриксона обнадёжили «естественные» роды (метод Грантли Дика Рида). Женщина заранее понимает, откуда боль, и сама решает об обезболивании. Тревога из незнания уходит, а с ней часть боли. Мать в сознании, видит рождение в зеркале, акушерка — её партнёр, ребёнок лежит рядом. Матери говорят об остром чувстве взаимности.
Врачи объясняли успех «переносом отца» на врача — так забыли, что роды — женский труд, а врачу нужно лишь рассеять предрассудки, которые он сам помог создать. Это не возврат к первобытности, а разумное сочетание вечного и современного. Так, шаг за шагом, через группы для родителей и новые формы дискуссии, можно вернуть людям уверенность, которую раньше давала традиция. Пусть общество не пожалеет на это затрат — чтобы дети рождались с менее притуплёнными чувствами и с желанием открыть глаза.
Пример: сам психоанализ. Фрейд отказался от гипноза и внушения. Он решил, что сознательное эго пациента должно смотреть в лицо тревоге, а тревогу надо перенести в отношения с врачом. Этим он поднял и пациентов, и врачей на ступень в эволюции совести. Цель — отношения, где наблюдатель, научившийся наблюдать себя, учит этому наблюдаемого. Жить с этой идеей трудно.
Четыре оси работы аналитика:
Аналитику нужно разобрать и свои корни — миссионерское рвение, карательную ортодоксию, честолюбие. Тогда он откажется от ритуалов контроля и освободит в себе и пациенте здравый протест. Без него исцеление — былинка на ветру истории.
«Психоаналитическая ситуация» — вклад Запада в вековое стремление человека к систематическому самонаблюдению. Психоанализ начался как метод лечения и вырос во всеобъемлющую теорию. Её смысл, по Эриксону, — помочь трезвее смотреть на возможности и опасности технологического будущего.
Это пересказ, а не замена книге. Здесь содержание без воды: концепции, механика, примеры и инструменты. Авторская интонация, полные исследования и живые истории остались в оригинале.
Купить книгу · Другие книги в библиотеке
Пересказ подготовил Алексей Шаповалов, 2026-10-01. Тренерская