Как рождаются эмоции

Оглавление

1. О книге
2. Главная идея
3. Введение. Предположение, которому две тысячи лет
4. 1. Поиск «отпечатков» эмоций
5. 2. Эмоции конструируются
6. 3. Миф об универсальных эмоциях
7. 4. Происхождение чувств
8. 5. Понятия, цели и слова
9. 6. Как мозг создает эмоции
10. 7. Эмоции как социальная реальность
11. 8. Новый взгляд на природу человека
12. 9. Овладение своими эмоциями
13. 10. Эмоции и болезни
14. 11. Эмоции и право
15. 12. Сердится ли рычащая собака?
16. 13. От мозга к психике: новые рубежи
17. Приложения
18. Что в книге требует осторожности

О книге

Лиза Фельдман Барретт предлагает теорию конструирования эмоций: мозг создаёт конкретное переживание, придавая смысл телесным ощущениям в определённой ситуации. Книга сначала разбирает исследования лица, тела и мозга, затем объясняет предсказания, понятия и роль культуры. Из этой модели автор выводит следствия для повседневных переживаний, воспитания, здоровья, права и изучения животных. Ниже последовательно разобраны введение, все тринадцать глав и содержательные приложения.

Это изложение книги 2017 года, а не обзор состояния науки на 2026 год. Экспериментальные результаты, объясняющая их теория и предположения автора здесь различаются. Повторяющиеся доказательства сведены вместе; справочная библиография и благодарности не пересказываются.

Главная идея

Привычная картина выглядит так: событие включает готовую эмоцию, а та вызывает узнаваемое выражение лица и реакцию тела. Барретт оспаривает существование обязательного «отпечатка» для каждой эмоции. В разных ситуациях страх, гнев или радость могут сопровождаться разными телесными изменениями; одно и то же изменение может участвовать в разных переживаниях.

В её модели мозг постоянно предсказывает, что происходит и какие действия понадобятся телу. Он сопоставляет прошлый опыт с сигналами извне и изнутри организма. Понятия, усвоенные в том числе с помощью языка и культуры, позволяют придать этим сигналам смысл: например, пережить сердцебиение как тревогу, предвкушение или гнев. Этот процесс обычно происходит автоматически. «Конструировать эмоцию» не означает сознательно выдумывать её или иметь возможность мгновенно выбрать любое чувство.

Введение. Предположение, которому две тысячи лет

Когда губернатор Коннектикута Дэннел Мэллой говорил о погибших в школе Сэнди-Хук, его голос едва заметно дрогнул. Барретт, смотревшая выступление по телевизору, почувствовала комок в животе и заплакала. Другие зрители тоже плакали. Такое совпадение кажется свидетельством простой схемы: трагедия запускает встроенную печаль, а та вызывает определённые движения лица и изменения в теле.

Эту схему Барретт называет классическим взглядом на эмоции. Предполагается, что страх, гнев, печаль и другие эмоции имеют собственные биологические механизмы. Событие включает нужный механизм, тот меняет пульс, дыхание, мышечную активность и поведение. Допускаются индивидуальные и культурные различия, но под ними ожидается узнаваемый «отпечаток» — как отпечаток пальца остаётся узнаваемым при разной силе нажатия.

Из этой картины вырастает привычное противопоставление: древние эмоциональные силы толкают человека действовать, а более развитый рассудок должен их сдерживать. На ней, по мнению автора, основаны многие представления о воспитании, психотерапии, преступлениях, переговорах и распознавании лжи. Телевизионные герои читают чувства по лицу, компании обещают определять переживания покупателей по мимике, службы безопасности ищут подозрительные намерения в движениях пассажиров.

Барретт предлагает другое объяснение. Её мозг использовал знания о трагедии и прежних потерях, предсказал нужные телесные изменения и придал ощущениям смысл печали. При другом контексте похожие ощущения могли стать гневом, страхом или радостью. И наоборот: другая телесная картина могла бы переживаться как та же печаль.

Теория конструирования эмоций утверждает: мозг создаёт отдельные случаи эмоций из более общих процессов, а не включает готовые эмоциональные программы. Устройство тела и мозга задаёт возможности и ограничения. Опыт, отношения и культура формируют понятия, с помощью которых человек осмысляет происходящее. Эмоции при этом реальны. Их зависимость от человеческих понятий не делает их выдумкой — как зависимость денег от общественного соглашения не отменяет реальной власти денег.

Непосредственное ощущение не раскрывает механизм собственного возникновения. Эмоция может чувствоваться мгновенной и непроизвольной, хотя её создаёт сложная работа мозга. «Конструируется» здесь не означает «сознательно выбирается».

Практическая ставка книги — последствия наших теорий. Если считать тревогу достоверно читаемой по поведению, можно ошибочно задержать пассажира. Если объяснять жалобы женщины её предполагаемой эмоциональностью, можно пропустить физическую болезнь. Барретт также приводит политические конфликты как примеры опасной уверенности, будто чужие намерения очевидны по выражению чувств. Эти случаи показывают цену ошибок интерпретации, хотя сами по себе не доказывают её теорию.

Книга сначала проверяет, насколько надёжен поиск эмоциональных «отпечатков», затем строит альтернативную модель и рассматривает её следствия. Основной поворот вопроса: вместо «где в мозге находится страх?» — «как мозг создаёт конкретное переживание страха в конкретной ситуации?»

1. Поиск «отпечатков» эмоций

Люди пользуются одними словами, но различают разные переживания

Первоначально Барретт исследовала самооценку, тревогу и депрессивные переживания. Она пыталась воспроизвести известные результаты: несоответствие собственным идеалам должно было сопровождаться депрессивными чувствами, а несоответствие чужим требованиям — тревогой. За три года восемь экспериментов подряд не дали ожидаемой картины.

При внимательном разборе оказалось, что многие участники не разделяли тревожные и депрессивные переживания так, как предполагали опросники. Они сообщали либо об обоих, либо ни об одном. В дальнейших исследованиях сотни людей неделями и месяцами отмечали свои состояния. Одни различали печаль, страх, раздражение и другие переживания. Другие почти одинаково оценивали разные неприятные эмоции: все слова означали примерно «мне плохо». Аналогичное различие наблюдалось среди приятных состояний.

Изучив около семисот американцев, исследователи описали эмоциональную гранулярность — степень точности, с которой человек различает эмоциональный опыт. Аналогия: специалист видит лазурный, кобальтовый и ультрамариновый, а другой человек видит только синий.

Барретт сначала предположила, что люди с высокой гранулярностью точнее считывают внутренние сигналы. Чтобы это проверить, требовался независимый критерий: можно ли по телу установить, какую эмоцию человек «на самом деле» испытывает, а затем сравнить результат с его словами? Так начался поиск объективных «отпечатков» на лице, в организме и мозге.

Что на самом деле проверяет сопоставление лица и слова

В 1960-х Сильвен Томкинс, Кэррол Изард и Пол Экман использовали постановочные фотографии шести предполагаемых базовых эмоций: гнева, страха, отвращения, удивления, печали и счастья. Актёры изображали максимально отчётливые конфигурации лица. Испытуемым предлагали выбрать подходящее название из короткого списка или сопоставить лицо с историей.

Люди разных стран часто давали ожидаемые ответы. Подобный результат получили и у форе в Папуа — Новой Гвинее, мало знакомых с западной культурой. Отсюда делали два вывода: выражения повсеместно распознаются одинаково, а значит, повсеместно одинаково возникают.

Барретт обращает внимание на разрыв между заданием и выводом. Успешно подобрать слово к специально созданной фотографии — не то же самое, что установить, какие движения лица возникают у человека, реально переживающего эмоцию. Актёр может выразительно изобразить страх, не испытывая его. Участник может знать культурный стереотип, не считывая биологическую программу.

Для прямого измерения используют лицевую электромиографию — электроды регистрируют активность мышц. Людям показывают фильмы, предлагают вспоминать или воображать события, а затем сопоставляют ощущения с движениями лица. По описанным Барретт результатам, такие измерения не дают устойчивого отдельного рисунка для каждого страха, гнева или печали. Лучше различаются приятные и неприятные переживания, а движения часто не похожи на эталонные фотографии.

У электромиографии есть ограничения: комфортно разместить можно лишь несколько электродов с каждой стороны лица, тогда как мышц намного больше. Поэтому применяют систему кодирования лицевых движений — обученные наблюдатели отмечают отдельные движения по видеозаписи. Она тоже не превращает постановочные изображения в надёжный универсальный словарь. В примечаниях Барретт отмечает неоднородность результатов: в одном обзоре нашли лишь 25 исследований спонтанной мимики, и соответствие ожиданиям зависело от строгости метода кодирования.

Контекст способен менять видимую эмоцию

Линда Камрас и Харриет Остер снимали детей разных культур. В одной ситуации рычащая игрушечная горилла должна была их пугать; в другой удерживание руки должно было сердить. Зарегистрированные движения лиц не разделялись на ожидаемые рисунки «страха» и «гнева». Взрослые, однако, уверенно называли соответствующие эмоции — даже когда лица детей в записи были скрыты. Достаточно было увидеть ситуацию.

Это не означает, что младенцы неподвижны или бесчувственны. Они активно двигают лицом при интересе, боли, неприятном запахе и других состояниях. Вопрос уже: есть ли у них готовый набор именно тех выражений, которые взрослые изображают в лабораторных заданиях?

В другом опыте исследователи соединяли лицо и тело из разных фотографий. Нахмуренное лицо на теле человека с грязным подгузником чаще воспринималось как отвращение, а не гнев. Позы, предметы и действие меняли значение мимики.

Лаборатория Барретт использовала профессиональные актёрские фотографии с заданными сценариями. Одни испытуемые видели только историю, другие — только лицо, третьи — оба элемента. Сценарий, где человек стал свидетелем стрельбы, оценили как страшный 66% участников, видевших историю отдельно или вместе с лицом Мартина Ландау. Среди видевших только лицо 38% выбрали страх, а 56% — удивление.

На другой фотографии Мелисса Лео изображала страх перед возможным разговором с мужем о неприятном слухе. Без истории примерно три четверти участников видели печаль. Со сценарием 70% называли страх.

Даже внутри одного названия движения различаются функционально. При страшном фильме можно закрыть глаза; стараясь рассмотреть опасного собеседника — прищуриться; пытаясь заметить угрозу сбоку — широко их открыть. По Барретт, категория «страх» объединяет разные полезные в обстоятельствах действия, а не одно обязательное лицо.

Знакомые картинки страха, гнева и печали могут работать как культурные символы — в мультфильмах, рекламе, учебниках, смайликах. Их узнаваемость ещё не делает их обязательными проявлениями реальных переживаний. Лицо остаётся важным средством общения; ошибка — считать, что оно сообщает своё значение независимо от контекста.

Почему пульс не даёт готового названия чувства

Следующая возможность — искать отпечаток в вегетативной нервной системе: пульсе, температуре кожи, потоотделении и других изменениях внутренних органов.

В знаменитой работе Экмана, Роберта Левенсона и Уоллеса Фризена 1983 года испытуемые, среди прочего, принимали заданные выражения лица. Они могли смотреть в зеркало и получали инструкции по движению мышц. Измерялись пульс, температура и электрическая проводимость кожи, напряжение руки.

Некоторые показатели различались. При лице, обозначавшем гнев, пальцы становились теплее. При конфигурациях страха и печали пульс учащался сильнее, чем при счастье, удивлении и отвращении. Проводимость кожи и напряжение руки не разделяли выражения. Такие результаты были восприняты как свидетельство различных телесных программ эмоций.

Барретт считает этот вывод слишком сильным по трём причинам.

1. Изменение показателя ещё не является уникальным отпечатком. Нужно показать, что одна и та же эмоция надёжно даёт этот рисунок, а другие его не дают. Перекрывающиеся изменения такого критерия не обеспечивают.
2. Инструкция тоже влияет на опыт. Поняв, какое выражение он изображает, человек может симулировать связанную ситуацию и изменить состояние тела. В таком случае измеряется не чистое действие мимического механизма.
3. Результат должен воспроизводиться при других способах вызвать эмоцию и в других культурах. В описанных исследованиях минангкабау на Суматре физические изменения и сообщения об эмоциях отличались от западных. Работы с фильмами и другими способами индукции тоже обнаруживали неодинаковые рисунки.

Гипотеза мимической обратной связи — что определённое положение лица может влиять на переживание — при этом не тождественна утверждению об универсальном телесном отпечатке. Даже если улыбка меняет состояние, отсюда не следует, что всякое счастье обладает одинаковой физиологией.

Чтобы сравнить множество работ, используют метаанализ: статистически объединяют результаты независимых экспериментов. Барретт описывает четыре крупных метаанализа эмоций и вегетативной нервной системы. Самый большой охватывал более 220 исследований и примерно 22 тысячи человек. По её изложению, ни один не дал надёжного телесного отпечатка для отдельной эмоции. В примечании уточняется, что крупнейшая работа была диссертационным исследованием Эрики Зигель и на момент подготовки книги находилась на рассмотрении.

Во время неприятного задания экспериментатор может критиковать и оскорблять участников. Одни разозлятся, другие — нет. Среди разозлившихся кто-то заплачет, кто-то замолчит, кто-то станет расчётливым. Физиологическое обеспечение этих действий различается. Даже положение тела — отклониться назад или наклониться вперёд — способно изменить измеряемую картину.

Вывод главы не в том, что тело ведёт себя случайно. Оно готовится к действиям, а действия зависят от обстоятельств. Одинаковое название эмоции не требует одинаковой работы сердца и сосудов.

Категория состоит из случаев, а не из копий образца

Здесь Барретт вводит популяционное мышление, заимствованное из биологии. Вид животных — совокупность различающихся особей. Усреднённое описание помогает сравнивать популяции, но не обязано совпадать с любым конкретным животным.

Так же можно понимать гнев. Крик, молчаливое возмущение, язвительное замечание и спокойная подготовка ответа могут относиться к одной категории, хотя различаются физиологией и поведением. Средний рисунок гнева был бы статистическим описанием набора случаев, а не скрытой сущностью, присутствующей в каждом.

Эта логика меняет задачу исследования. Вариативность становится предметом объяснения, а не шумом, который надо устранить ради поиска единственного настоящего гнева.

Миндалевидное тело важно, но не равно страху

Исследования повреждений мозга позволяют проверить, обязателен ли определённый участок для определённого переживания. Если повреждение устраняет только страх, а остальные эмоции остаются, это выглядит сильным аргументом в пользу специализированного механизма.

Миндалевидное тело долго считали именно таким центром. После удаления височных долей обезьяны в опытах Клювера и Бьюси приближались к объектам, которых прежде избегали. Позднее особенно подробно изучали пациентку СМ: болезнь Урбаха — Вите повредила её миндалевидные тела. Она мало пугалась фильмов ужасов, змей, пауков и дома с привидениями; испытывала трудности с называнием страха по широко раскрытым глазам на фотографии. В эксперименте сочетание картинки с громкой сиреной не приводило к обычному обучению кожно-гальванической реакции на одну картинку.

Однако СМ могла воспринимать страх в голосе и позе. При вдыхании воздуха с повышенным содержанием углекислого газа она испытывала сильный страх и панику. Следовательно, отсутствие нормально работающих миндалевидных тел не исключало всех случаев страха.

Другой пример — близнецы с одинаковым генетическим заболеванием и сходными повреждениями. У одной наблюдалась картина, похожая на СМ; другая в целом сохраняла обычные реакции страха. Барретт трактует это как свидетельство того, что разные системы способны обеспечивать похожий результат.

Этот принцип называется вырожденностью: несколько разных сочетаний нейронов могут выполнять одну функцию. Он не означает, что любой нейрон заменяет любой другой или что все участки мозга одинаковы. Многоцелевое использование и возможность альтернативных конфигураций совместимы с реальными анатомическими ограничениями.

Противоположный принцип тоже важен: один участок или сеть могут участвовать во многих видах деятельности — эмоциях, памяти, мышлении, восприятии и решениях. Соответствие между названием психологического явления и мозговым участком не обязано быть «один к одному».

В одном исследовании мужчины и женщины сообщали о сходной силе возбуждения при эмоциональных изображениях. Активность увеличивалась и в передней островковой зоне, и в зрительной коре, но связь ощущения с первой была сильнее у женщин, со второй — у мужчин. Барретт приводит это как пример разных нейронных вкладов в сходный переживаемый результат, а не как универсальное правило о мужчинах и женщинах.

Что показывают и чего не показывают снимки мозга

Функциональная МРТ не наблюдает чувство непосредственно. Она измеряет изменения сигнала, связанные с кровотоком и, опосредованно, с нервной активностью. «Активнее» всегда означает активнее относительно выбранного условия сравнения.

Если миндалевидное тело сильнее отвечает на испуганное лицо, чем на нейтральное, это ещё не доказывает, что оно производит страх. В описанных исследованиях ответ зависел от направления взгляда, ослабевал при повторении фотографии и возникал в ответ на новые нейтральные лица. Одно альтернативное объяснение — обработка новизны и неопределённости.

Лаборатория Барретт объединила около ста исследований нейровизуализации гнева, отвращения, счастья, страха и печали: примерно 1300 участников за почти двадцать лет. Мозг разделили на вокселы — небольшие объёмные элементы — и сравнили, где активность увеличивалась при разных переживаниях и при восприятии чужих эмоций.

В её изложении миндалевидное тело показывало увеличение активности примерно в четверти исследований переживания страха и в 40% исследований его восприятия. Оно также участвовало в гневе, отвращении, печали и счастье, а за пределами этих заданий — в обучении, боли и решениях. Этого недостаточно для обязательного и специфичного отпечатка страха. Аналогично автор оценивает попытки найти однозначные эмоциональные центры в других местах.

Компьютерная классификация не отменяет эту проблему. Модель может научиться различать снимки, относящиеся к разным эмоциям, по распределённой статистической информации. В анализе примерно 150 исследований группа Барретт получила такие различия. Но рисунок, помогающий предсказывать категорию, не обязан целиком присутствовать в каждом отдельном случае. Например, ни один воксел из обобщённого рисунка гнева не был общим для всех снимков гнева.

Можно различить две популяции собак, не найдя единственного признака, буквально одинакового у всех особей одной породы. Так же статистическая различимость эмоциональных категорий не доказывает существования неизменных внутренних программ.

Барретт признаёт трудности исследований: неодинаковые состояния сна и тела, кофеин, положение участника, ограничения приборов и невозможность этично вызывать любой ужас или ярость. Однако считает систематическую вариативность слишком широкой, чтобы списать её только на несовершенство методов. Для неё это основание искать другую теорию. Само отсутствие простого отпечатка ещё не устанавливает, какой именно альтернативный механизм верен.

2. Эмоции конструируются

Почему знание меняет то, что видно

В начале главы читателю показывают чёрные пятна. Пока их источник неизвестен, они могут казаться бессмысленными. После знакомства с исходным изображением в них начинает видеться пчела. Вернуться к прежнему впечатлению случайных пятен становится трудно.

Барретт использует эту демонстрацию для объяснения симуляции. Мозг опирается на прошлый опыт и меняет активность сенсорных нейронов так, чтобы построить осмысленное восприятие. Он достраивает связи и границы, не заданные отдельными пятнами. Человек видит результат, но не чувствует самого процесса построения.

Симуляция — воспроизведение мозгом элементов сенсорного и двигательного опыта без полного соответствующего сигнала извне. Пример — мелодия, которая звучит в голове. Вспоминая яблоко, человек может частично воспроизвести его цвет, форму, вкус, хруст и движения, нужные, чтобы взять и откусить его. Это не копия прежнего события, а новая комбинация фрагментов опыта.

Симуляция может менять тело. На вечеринке дочери Барретт подавали обычную еду в непривычном оформлении: пиццу с зелёным сыром, похожим на плесень, сок в медицинских ёмкостях, пюре на чистых подгузниках. Некоторые дети знали, что перед ними безопасная пища, и всё равно испытывали отвращение вплоть до позывов к рвоте. Предполагаемый вкус и запах вмешивались в переживание реального продукта.

Это не значит, что восприятие произвольно или что знание способно отменить физические ограничения. Мозг строит наиболее подходящую догадку, используя одновременно прошлый опыт и доступные сигналы. Гора не становится озером просто по желанию наблюдателя.

Понятие включает больше, чем словарное определение

Понятие «пчела» охватывает не только узнаваемую форму насекомого. В него входят жужжание, полёт, цветы, мёд, укусы, боль, прежние действия и изменения в теле. Из этих составляющих мозг строит нужное восприятие и готовит действие.

Если пчёлы интересны и безопасны, можно подойти ближе. Если они связаны с болезненным опытом — отступить или попытаться отмахнуться. Подготовка тела различается, хотя внешний объект имеет одно название.

Понятия помогают выделять значимое в потоке неоднозначной информации. Звуки становятся речью или музыкой; возвышенности — холмами и горами; съедобные вещества — желанной едой или чем-то отвратительным. Влияние культуры обнаруживается в том, какая музыка кажется организованной, а какая шумной, и какие продукты воспринимаются как пища.

Барретт приводит опыт с розовым продуктом, похожим на мороженое. Вкус рыбы может оказаться неприятным, если человек ждёт клубнику. Предупреждение «это охлаждённый мусс из лосося» меняет ожидание, и тот же вкус может оцениваться иначе. Вопрос не только в последующем словесном суждении: ожидание участвует в самом переживании.

Один телесный сигнал допускает разные значения

Для мозга изменения внутри тела тоже представляют собой поток неоднозначных сигналов. Дискомфорт в животе перед едой может получить смысл голода; в сезон инфекции — начинающейся болезни; перед важным разговором — тревоги; рядом с привлекательным человеком — влечения. Чтобы выбрать значение, мозг использует внутреннее состояние, внешнюю ситуацию и прошлый опыт совместно.

Барретт рассказывает о свидании, на котором неожиданно почувствовала жар, волнение и трепет в животе. Она решила, что собеседник оказался привлекательнее, чем казался. Дома её вырвало, затем она несколько дней болела гриппом. Для автора эта история показывает, как одинаковые телесные изменения могут получить разные значения в кафе и в постели с термометром.

Она не считает эмоциональный опыт в кафе просто неверно прочитанным «настоящим чувством». В её модели нет готовой внутренней метки, которую мозг должен обнаружить. Переживание влечения было создано обычным способом — из сигналов тела и контекста. При этом причина симптомов могла быть инфекционной. Различение причины физиологического изменения и значения переживания здесь принципиально.

Теория формулируется так: в каждый момент бодрствования мозг использует прошлый опыт, организованный в понятия, чтобы направлять действия и придавать ощущениям смысл. Когда в этом процессе используются понятия эмоций, возникает отдельный случай эмоции.

Тот же рой пчёл при учащённом пульсе может переживаться как страх, увлекательный документальный фильм о пчёлах — как волнение, а рисунок пчёлки, напоминающий о племяннице, — как нежная ностальгия. Принцип общий, комбинации опыта и контекста разные.

Три традиции, которые соединяет автор

Барретт помещает свою теорию в конструктивистскую традицию. Здесь «конструировать» означает создавать конкретное переживание в текущий момент, а не выдумывать его сознательно.

Социальный конструктивизм исследует влияние ролей, ценностей и культурных соглашений. Категория «планета» — человеческий способ объединять физические объекты; изменение статуса Плутона не меняет сам объект. Социальная роль человека тоже влияет на значение событий. Однако, по мнению Барретт, некоторые социальные теории недостаточно объясняют биологический механизм этого влияния.

Психологический конструктивизм рассматривает мысли и эмоции как комбинации более общих процессов. Уильям Джеймс предполагал, что разнообразные эмоциональные переживания возникают из обычных сенсорных процессов в разных сочетаниях. В опытах Шахтера и Зингера участники получали адреналин и могли осмысливать возбуждение как гнев или эйфорию в зависимости от обстановки. Общая идея: название переживания не обязано совпадать с названием отдельного причинного механизма.

Нейроконструктивизм добавляет развитие нервной системы. Гены задают ограничения и крупную организацию, но опыт влияет на микросвязи между клетками. Социальное окружение становится биологически действенным через обучение и пластичность. Это не отрицание генетики и не утверждение, что мозг при рождении полностью бесструктурен.

Теория Барретт соединяет культурно усвоенные понятия, общие процессы мозга и тела и зависимость нервных связей от опыта.

Общие ингредиенты не образуют фиксированного рецепта

Удобная аналогия — кухня. Мука, вода, соль и другие продукты входят в хлеб, печенье и множество блюд. По одному ингредиенту нельзя определить готовое блюдо. Два вида печенья могут отличаться составом, а разные блюда — иметь общие компоненты.

Так же, по Барретт, общие системы мозга могут создавать разные психические состояния. Два случая страха необязательно используют одинаковые сочетания нейронов; страх и гнев могут использовать частично сходные сочетания. Граница между категориями не обязана проходить по одному физиологическому параметру.

При взаимодействии возникают свойства, которых нет у компонентов по отдельности. Соль сама по себе не обладает коркой и не жуётся как хлеб. Чтобы понять её вклад, нужно учитывать действие дрожжей, воды, муки, температуры и времени. Аналогично нельзя объяснить конкретное переживание, изучив одну мозговую область вне её взаимодействий.

Это сочетание вырожденности, новых свойств целого и зависимости от контекста автор противопоставляет неизменным отпечаткам. У аналогии есть предел: сети мозга не являются отдельными пакетиками ингредиентов. Они перекрываются, а их фактически работающий состав меняется. И эмоция не отдельная буханка: это выделенный нами фрагмент непрерывной деятельности.

Барретт также отвергает объяснение, будто человек получил древний эмоциональный мозг, поверх которого эволюция надстроила рациональный. Надёжность альтернативных нейронных путей и многоцелевое использование клеток сами могут быть эволюционно выгодными. Конструирование и обучение не противоположны биологии.

Почему эмоции социальны и при этом реальны

Физическое изменение — учащение пульса, расширение глаз — не тождественно своему эмоциональному значению. Значение связано с понятиями, которые люди разделяют. Голландское gezellig описывает особую уютную общность; в другом языке для неё может не быть столь же удобного слова.

Барретт сравнивает это с культурными категориями еды. Близкие по ингредиентам изделия получают разные названия и функции: одно считается завтраком, другое десертом. Аналогия не требует полного физического тождества маффина и капкейка; в переводческом примечании как раз отмечены реальные различия рецептуры и оформления. Её смысл — социальная функция не выводится только из состава.

Эмоции как социальная реальность могут влиять на физическую. Ожидания от еды способны менять телесные ответы; усвоенные понятия и отношения формируют мозговые связи и последующее поведение. «Социальное» не означает «существует лишь на словах».

Отсюда авторская осторожность в языке. Вместо «выражение лица» она часто говорит «конфигурация лица», чтобы не предполагать заранее наличие внутренней эмоции, которая обязательно выражается наружу. Различает категорию страха и отдельный случай страха. Предпочитает «восприятие эмоции» её «распознаванию», поскольку второе слово уже предполагает готовый объект с диагностическими признаками.

Это не запрет понимать друг друга и не утверждение, что все трактовки равноправны. Можно проверять согласие участников, учитывать обстоятельства, наблюдать движения и уточнять переживание словами. Но, в модели Барретт, независимого от контекста телесного прибора, который окончательно присваивает каждому переживанию правильное название, нет.

3. Миф об универсальных эмоциях

Одна фотография, два переживания наблюдателя

На крупном плане лицо Серены Уильямс можно принять за ужас: раскрытый рот, напряжение, интенсивное движение. На полном снимке после победы над Винус в финале US Open оно воспринимается как ликование. Изображение лица не изменилось — изменился контекст, а с ним симулируемое наблюдателем значение.

Барретт сначала сама подсказывает читателю слово «ужас», затем раскрывает обстоятельства. Демонстрация показывает, что словесная установка способна направить восприятие. Дальше глава проверяет, насколько привычный метод изучения «универсальных выражений» зависит от таких подсказок.

Как меняется результат при изменении задания

В традиционном задании фотографию сопоставляют с одним из нескольких предложенных названий. В сводке, которую приводит автор, ожидаемые ответы составляли примерно 85% в культурах, сравнительно близких к американской, и около 72% в более отдалённых.

Если список убрать и предложить самостоятельно назвать изображённое состояние, согласие с ожидаемым ответом падает. В одном из ранних исследований оно составило 58%, включая синонимы; в других работах было ниже. Ещё нейтральнее вопрос, который вообще не упоминает эмоции: что происходит внутри человека? Он тоже даёт меньше ожидаемых ответов.

Для Барретт короткий список — не просто удобный способ отвечать. Он заранее активирует несколько определённых понятий и делает связанные интерпретации вероятнее. Это называется праймингом: предшествующая информация влияет на последующую обработку.

В следующем варианте людям показывали две фотографии без названий и спрашивали, выражают ли они одну эмоцию. В описанном опыте согласие с заложенной исследователями классификацией составило 42%. Когда перед показом участники многократно повторяли название эмоции, временно ослабляя доступ к его смыслу, показатель снизился до 36%.

Барретт использует последовательность результатов как аргумент в пользу роли понятий. Здесь важно сравнивать не «истинность чувств» по процентам, а соответствие ответов эталонной разметке конкретного задания. Эти проценты относятся к разным процедурам и не являются прямой шкалой общего умения человека понимать эмоции.

Когда доступ к понятиям нарушен или ещё развивается

При семантической деменции человек теряет знания о значениях слов и понятий. В описанном исследовании трём пациентам дали 36 фотографий: шесть актёров изображали пять эмоциональных конфигураций и нейтральное лицо. Требовалось рассортировать снимки по переживаниям.

Пациенты не образовывали устойчивые отдельные группы «гнев», «печаль», «страх» и так далее. Вместо этого могли объединить приятные, неприятные и нейтральные лица. При этом они понимали задачу и могли сортировать фотографии по актёрам. Барретт считает это свидетельством сохранения общего аффективного различения при нарушении более конкретных понятий. Маленькая выборка и особенности заболевания ограничивают самостоятельную силу этого аргумента.

Сходную логику она видит в развитии детей. Двух- и трёхлетние дети могут использовать разные неприятные названия почти взаимозаменяемо, пока не сформируют более раздельные понятия. Знание отдельного слова и развитое различение категории — не одно и то же: ребёнок иногда сопоставляет слово «печальный» с типичной фотографией, но затрудняется определить сходство двух таких лиц.

Младенцы 4–8 месяцев способны различать некоторые улыбающиеся и нахмуренные изображения, но в приведённых экспериментах различие могло объясняться видимыми зубами. Успешное зрительное различение картинок не доказывает, что ребёнок уже воспринимает взрослые категории эмоций.

Общая авторская интерпретация серии: когда доступ к конкретным понятиям уменьшен, нарушен или ещё не развит, соответствие западным эмоциональным категориям снижается. При этом способность различать приятное и неприятное может сохраняться.

Что получилось у химба без западного списка ответов

Мария Гендрон и Деби Роберсон исследовали народ химба в Намибии. Чтобы уменьшить очевидные культурные различия стимулов, использовали фотографии темнокожих актёров. Задание сортировки не требовало чтения или владения английским языком.

Участники без труда группировали людей по личности, значит, понимали общий принцип. Но сортировка по эмоциям не дала ожидаемого западного набора. Улыбающиеся лица часто оказывались вместе, лица с широко открытыми глазами — тоже, остальные смешивались иначе.

Когда химба называли группы, они говорили скорее «смеются» и «смотрят», чем «счастливы» и «испуганы». Они могли описывать наблюдаемое действие, а не выводить внутреннее психическое состояние в западных терминах. Это не недостаток переживаний или языка, а возможное различие того, как культура организует значимое поведение.

Ранее группа Дизы Саутер сообщила, что химба успешно сопоставляют эмоциональные истории с неречевыми звуками — смехом, плачем, вздохами. Лаборатория Барретт не получила такой картины, повторяя опубликованную процедуру; без историй участники надёжнее выделяли смех, причём называли его действием.

Позднее выяснились различия процедур. В работе Саутер после истории участника просили объяснить предполагаемую эмоцию; историю могли повторять, пока ответ не удовлетворял условию, а не понявших исключали. Звуковые испытания для одной категории шли блоком: один предполагаемо подходящий звук повторялся в разных парах. В процедуре группы Барретт истории и пары чередовали в случайном порядке, уменьшая возможность выучить соответствие внутри опыта.

Барретт считает, что первоначальная процедура могла частично обучать участников нужным понятиям и связям. В примечаниях она признаёт, что другие исследователи воспроизводили результаты Саутер. Разногласие поэтому касается того, что именно доказывает успешное выполнение задания и какую роль в нём играет сама процедура, а не простого отсутствия всех подтверждающих исследований.

Почему улыбка ещё не решает вопрос

Улыбка и смех выглядят сильнейшими кандидатами на универсальное выражение счастья. Однако в типичном наборе «счастье» — единственная приятная категория среди нескольких неприятных. Участнику может хватить различения приятности, чтобы дать ожидаемый ответ, не выделяя одну точную эмоцию.

Барретт также обращается к историческому и культурному смыслу улыбки. Ссылаясь на историков, она предполагает, что улыбка не всегда обладала привычным современному Западу социальным значением, а открытая улыбка с видимыми зубами стала особенно распространённой в определённый исторический период. Это не означает, что древние люди физически не улыбались. В цитируемом ею объяснении Мэри Бирд прямо различаются движения уголков рта и культурно выделенный жест.

Историческая гипотеза не даёт сама по себе окончательного ответа о биологии улыбки. Для аргумента главы достаточно более узкого вопроса: означает ли одна и та же форма лица одно и то же переживание при любых обстоятельствах?

Повторяемый результат может воспроизводить встроенное условие

Автор отвечает на возражение: как несколько новых опытов могут оспаривать сотни старых? Количество повторений не устраняет ограничение метода. Если во всех заданиях заранее предложены одни названия, повторяется и воздействие этих названий.

Барретт приводит пересмотр ранних межкультурных работ. Из семи выборок удалённых культур четыре, использовавшие принудительный выбор, поддерживали универсальность, а три со свободным называнием — нет. Последние были менее заметны, публиковались как книжные главы и реже цитировались. Поэтому общая история исследований могла выглядеть однозначнее, чем исходные данные.

Она также ссылается на данные химба, хадза в Танзании и жителей Тробрианских островов. Общий вывод автора: универсальность западной интерпретации появляется надёжнее тогда, когда западные понятия включены в задание.

При этом сама идея «эмоция находится внутри человека и выражается наружу» культурно не нейтральна. У ифалукцев в Микронезии некоторые эмоциональные понятия описывают отношения и совместное действие. То, что западный наблюдатель ищет как внутренний гнев отдельного человека, может пониматься как социальная ситуация между участниками.

Отсюда исследовательская задача: наблюдать реальные движения в реальных обстоятельствах, выяснять местные понятия и проверять, не обучает ли эксперимент той категории, которую якобы только измеряет. Просить человека изобразить эмоцию — значит исследовать и его представление о подходящем изображении, а не только спонтанное переживание.

Барретт видит здесь и возможность: эмоциональным понятиям другой культуры можно учиться. И опасность: широко распространяемые западные стереотипы могут постепенно создавать то сходство, которое исследователи затем назовут изначальной универсальностью.

Практический пример главы — фрагмент выступления американского политика Говарда Дина, который без контекста выглядел яростным, а в полной записи — возбуждённым и воодушевляющим сторонников. Барретт связывает медийную интерпретацию с его политическим поражением. Это иллюстрация зависимости впечатления от монтажа, а не доказательство единственной причины исхода выборов.

Итог авторской позиции: лицо и голос не перестают быть информативными, но их значение создаётся в сочетании с контекстом и знаниями наблюдателя. Проверка одной лишь узнаваемости стандартной картинки не решает вопрос о врождённом устройстве эмоций.

4. Происхождение чувств

Простое самочувствие ещё не является отдельной эмоцией

Барретт различает сложные эмоциональные категории и более простое переживание: приятно или неприятно, спокойно или возбуждённо. Эти базовые качества она рассматривает как универсальные. Люди могут не соглашаться, приятны ли грецкие орехи или конкретная музыка, но само различие приятности и неприятности им знакомо.

Источник телесной составляющей опыта — интероцепция, представление мозгом внутреннего состояния организма: работы органов, тканей, обмена веществ, гормональных и иммунных процессов. Она нужна прежде всего для управления жизнью тела, а не для того, чтобы сообщать сознанию подробный отчёт.

Большую часть внутренней деятельности человек не замечает по отдельности. Не требуется осознавать каждое изменение в печени или сосудах. Вместо этого часто переживается общая сводка: бодрость, тяжесть, спокойствие, напряжение, приятность, дискомфорт. Чтобы объяснить, как она возникает, автор переходит к предсказательной работе мозга.

Мозг действует до того, как человек замечает событие

Привычная схема «стимул — реакция» рисует мозг ожидающим внешнего события. Барретт противопоставляет ей непрерывную собственную активность: миллиарды нейронов постоянно взаимодействуют, а не включаются только после внешней команды. Эта деятельность организована в сети.

Мозг не имеет непосредственного доступа к причинам сигналов. Он находится внутри черепа и получает изменения света, давления воздуха, химические и телесные сигналы. Один хлопок может означать выстрел, лопнувший шарик или закрывшуюся дверь. Чтобы действовать вовремя, нужно предположить вероятную причину, учитывая обстановку и опыт.

Предсказание в книге — не обязательно осознанная мысль о будущем. Это нейронная подготовка к вероятным ощущениям и действиям. Симуляция представляет ожидаемое, поступившие сигналы позволяют сравнить ожидание с происходящим.

В знакомом фруктовом отделе красный округлый объект заранее предполагается яблоком. Если входной сигнал соответствует, большая часть ожидаемой информации уже представлена мозгом. Если оказывается, что это другой предмет, возникает ошибка предсказания и модель корректируется.

Автор связывает эффективность такой организации с анатомией. В приведённом примере зрительной системы поток обратных связей от первичной зрительной коры к таламусу значительно превышает прямой, а около 90% соединений, входящих в V1, приходят из других участков коры. Барретт интерпретирует это как преобладание прогностического влияния. Речь идёт о соединениях в описанной системе, а не о том, что «90% любого зрительного опыта выдумано».

Последовательная обработка всего входа с нуля была бы слишком медленной и затратной. При ловле мяча нужно готовить движение прежде, чем завершится осознанное восприятие его положения. В примечании приводятся ориентиры времени: около 688 миллисекунд на обычной бейсбольной площадке и примерно 400 у профессионалов. Предсказание траектории и постоянные поправки делают своевременный перехват возможным.

Так же неожиданное окончание сказочного предложения вынуждает пересмотреть ожидание; после движущейся дорожки шаг на неподвижную поверхность требует быстрой коррекции. Ошибка предсказания — нормальный источник обучения и новизны.

Ощущение «сначала я решил, затем двинулся» не обязательно отражает порядок нейронных событий. Подготовка движения может начаться до осознания намерения. Барретт использует выражение «иллюзия свободы воли» для этой особенности переживания порядка событий; это не самостоятельное доказательство, что человек вообще не принимает решений или не несёт ответственности.

Прогностическая петля

Упрощённая последовательность выглядит так:

1. Мозг строит несколько вероятных объяснений и действий на основе прошлого опыта и нынешнего контекста.
2. Они становятся симуляциями ожидаемых ощущений и движений.
3. Симуляции сопоставляются с поступающим сигналом.
4. Совпадение поддерживает текущую модель. Расхождение порождает ошибку предсказания.
5. Модель и действия могут измениться; затем сравнение повторяется.

Это не один центральный вычислитель, последовательно выполняющий инструкцию. Множество петель работают одновременно на разных уровнях и ограничивают друг друга.

При расхождении мозг может обновить прогноз, а может преимущественно отбирать данные, с ним согласующиеся. Например, ожидание отвратительного запаха от подгузника может оказаться сильнее знания о том, что на нём морковное пюре. Внимание тоже ограничено: видимый объект иногда не входит в осознаваемый опыт.

Барретт сравнивает мозг с исследователем, который выдвигает гипотезы. Он способен учитывать противоречащие данные, избирательно подтверждать прежнюю версию или строить чистую симуляцию в воображении. Эта метафора описывает разные отношения между прогнозом и входом, а не сознательную честность или нечестность нервной системы.

Главная задача предсказания — поддерживать тело

Чтобы поймать мяч или убежать, нужно не только привести в движение руки и ноги. Нужны кислород, доступная энергия, соответствующая работа сердца и сосудов. Даже покой требует постоянной регуляции обмена веществ и органов.

Барретт называет её бюджетом тела. Организм расходует и восполняет ресурсы; мозг должен заранее оценивать потребности. В примечании указан научный термин — аллостаз. Метафора бюджета не сводит все процессы к одной измеримой сумме энергии: она объединяет разные виды физиологической регуляции.

В авторском описании интероцептивной системы можно условно выделить два функциональных вклада. Зоны управления телесными ресурсами готовят внутренние изменения. Первичная интероцептивная кора, связанная с задней островковой областью, участвует в представлении ощущений и сопоставлении их с прогнозом. Система включает корковые и подкорковые области; в книге для объяснения акцент сделан на коре.

Когда мозг готовит учащение сердца, он одновременно предсказывает ощущения от этого изменения. Затем прогноз сравнивается с сигналами органов и тканей. Интероцепция поэтому, по модели Барретт, не просто пассивное чтение приборов внутри тела. Она включает предсказание и коррекцию, как зрение и слух.

Несколько сетей, которые другие исследователи называют сетью пассивного режима и сетью выявления значимости, входят в обсуждаемую организацию. Их названия не означают, что одна всегда выключена, когда работает другая: в примечаниях автор специально отмечает зависимость такой картины от способа анализа.

Расходы возникают и без физической активности

Начальник только приближается к столу, а сердце уже бьётся чаще. Мозг предсказывает значимую встречу и готовит тело, хотя человек сидит неподвижно. Достаточно бывает письма, фотографии или воображаемого разговора.

В лаборатории Барретт устройство подавало сигнал, когда пульс превышал исходный уровень на 15%. У студентки оно срабатывало при появлении научной руководительницы; у самой Барретт — при письмах от финансирующей организации. Этот эпизод иллюстрирует подготовку к социально значимому событию, а не доказывает отдельную эмоцию по пульсу.

В экспериментах неподвижным участникам показывали фотографии детей, пищи, животных, оружия, спорта и аварий. Менялись телесные показатели и сигналы в областях, связанных с регуляцией ресурсов. Воображаемые сценарии тоже давали измеримые изменения. По Барретт, и реальные объекты, и симуляции способны готовить действия и менять интероцептивный опыт.

Кортизол в этой модели нельзя понимать только как индикатор неприятного стресса. Он участвует в мобилизации ресурсов и нужен при разных состояниях, требующих энергии. Наличие одного гормонального изменения не устанавливает точную эмоцию.

Телесные ресурсы регулируются не только человеком в одиночку. Во взаимодействии могут согласовываться дыхание, сердечный ритм и другие показатели. Поддержка близкого, прикосновение или его фотография в описанных экспериментах уменьшали боль и некоторые признаки затратной регуляции. Социальная опора могла смягчать часть физиологических последствий трудных условий жизни. Но синхронизация не обязательно полезна: в примечаниях отмечено, что стресс одного участника тоже может передаваться другому.

Утрата близкого потому способна менять не только мысли о жизни, но и привычную регуляцию тела. Это один из способов, которым отношения становятся физиологически значимыми.

Карта аффекта: две координаты вместо названия эмоции

Термин аффект в книге означает общее простое самочувствие. Это не русское бытовое выражение «быть в аффекте» как потерять контроль от сильной вспышки.

У него две основные координаты:

• Валентность: насколько ощущения приятны или неприятны.
• Возбуждение: насколько человек взбудоражен или спокоен, активирован или заторможен.

Нейтральное состояние тоже занимает место на этой карте. Приятное возбуждение вечеринки отличается от приятного спокойствия отдыха; неприятное возбуждение — от неприятной вялости. Те же координаты не сообщают, является ли переживание тревогой, гневом, голодом или усталостью.

Джеймс Рассел предложил изображать аффект точкой в двумерном пространстве — аффективном циркумплексе. Положение отражает сочетание приятности и возбуждения, удаление от центра — выраженность состояния. В главе это способ наблюдать общий тон опыта до попытки назвать сложную эмоцию.

Предпочтения по этой карте могут различаться. Барретт приводит данные, что молодые американцы чаще стремятся к приятному высокому возбуждению, а более старшие американцы и представители некоторых восточноазиатских культур — к приятному спокойствию. Это тенденции в исследованных группах, а не обязательные свойства каждого человека.

Сам аффект автор связывает с текущей оценкой состояния ресурсов. Он не указывает конкретную причину и не предписывает одно действие. Неприятное ощущение побуждает мозг искать объяснение, но для выбора объяснения нужны опыт и контекст.

Аффективная ниша: что вообще становится значимым

Не всё физически существующее вокруг получает одинаковое внимание. Мозг выделяет то, что может повлиять на ресурсы тела. Барретт называет совокупность таких элементов аффективной нишей.

В неё входят люди, предметы, идеи и воспоминания, значимые в текущей ситуации. Ощущение одежды обычно остаётся фоном, пока ткань не начинает мешать или пока на неё специально не обращают внимание. Прочитанная идея может войти в нишу, поскольку вызывает воспоминание, интерес или неприятное напряжение.

Человек таким образом не просто получает готовую психологически значимую среду. Он выделяет её из физического окружения. Это не отрицание существования внешнего мира: разные организмы и разные люди могут делать значимыми разные его стороны.

Аффективный реализм: принять собственное ощущение за свойство мира

Если человеку неприятно, а причина неочевидна, он может объяснить самочувствие тем, на что сейчас смотрит. «Мне плохо» превращается в «собеседник неприятный», «кандидат слабый» или «этот поступок опасен». Барретт называет это аффективным реализмом.

Она приводит исследования Джеральда Клора и коллег. Люди могли оценивать жизнь лучше в солнечную погоду; когда внимание специально обращали на погоду, её влияние на глобальную оценку уменьшалось. Предполагаемый механизм: человек получал более подходящее объяснение своему текущему состоянию и меньше переносил его на жизнь в целом.

В другом известном примере из книги решения израильских судей об условно-досрочном освобождении различались в зависимости от времени относительно перерывов. Барретт интерпретирует более частые отказы перед обедом как возможное влияние телесного состояния. Само наблюдаемое совпадение времени и решений не доказывает, что единственной причиной был голод; для главы это иллюстрация предлагаемого механизма.

Аффект может влиять не только на словесную оценку. В лабораторных экспериментах его незаметное изменение меняло то, насколько порядочным, компетентным или привлекательным казался незнакомец. Чувство воспринимается как информация о человеке, хотя часть источника находится в самом наблюдателе.

Отсюда полезное различие: «эта картинка неприятная» часто означает «эта картинка вызывает у меня неприятное переживание». В повседневности сокращение удобно; в конфликте оно скрывает вклад собственного состояния.

Плохое самочувствие не всегда означает плохую ситуацию. Сложная интеллектуальная работа или физическая нагрузка могут сопровождаться неприятностью, даже когда деятельность идёт успешно. Неприятность не является точным измерителем опасности, остатка сил или качества результата.

Барретт обсуждает и трагические случаи, когда предмет принимали за оружие. В анализе стрельбы полиции Филадельфии за 2007–2013 годы, который она цитирует, 15% пострадавших были не вооружены; примерно в половине этих случаев сообщалось об ошибочной интерпретации неопасного предмета или движения. Автор предлагает аффективный реализм как один возможный вклад наряду с предубеждениями, невнимательностью и другими факторами. В примечании она прямо уточняет: она не утверждает, что это главная причина полицейской стрельбы или установленный механизм каждого конкретного случая.

Почему телесное переживание может отставать от знания

Человек услышал шорох, предположил змею, приготовился бежать — и увидел, что листья двигал ветер. Зрительное объяснение исправлено быстро, но сердце ещё колотится. Барретт связывает это с разной скоростью обновления предсказаний: регуляция тела не обязана моментально отмениться после нового вывода.

Похожая задержка обсуждается на примере насыщения: после еды может понадобиться время, чтобы изменились ощущения и дальнейшее поведение. Автор приводит распространённый совет подождать около двадцати минут перед добавкой как иллюстрацию несовпадения текущего ощущения и уже произошедшего пополнения. Это не универсальный таймер для любого организма.

По той же логике субъективная усталость не всегда равна полному исчерпанию физиологических резервов. Однако из этого не следует, что любые симптомы надо игнорировать. Механизм главы объясняет возможность расхождения переживания и измеряемого состояния, а не позволяет по умолчанию объявлять любое ощущение ошибочным.

Клинические наблюдения тоже показывают сложность связи. Барретт описывает работу Хелен Мейберг: стимуляция определённых связей у некоторых пациентов с устойчивой к лечению депрессией быстро меняла мучительный аффект. Но эти участки не специфичны только для одного чувства, а сама процедура не даёт прямой записи того, как предсказание становится переживанием. В примечаниях автор прямо признаёт: непосредственно увидеть такое превращение при томографии пока нельзя.

У пациента Роджера после серьёзного повреждения мозга сохранялся аффект, несмотря на утрату части обычно участвующих зон. Возможное объяснение — сохранённые подкорковые пути, телесные сигналы и альтернативная организация. С другой стороны, у людей с нарушенной передачей части сигналов от тела аффект тоже сохранялся. Барретт рассматривает оба случая в терминах вырожденности и разных соотношений прогноза с входом, а не как простую обязательную цепочку из одного участка.

Аффект участвует и в рассуждении

Области, которые автор связывает с регуляцией телесных ресурсов, имеют широкие связи с другими частями мозга. Поэтому телесный контекст не добавляется только к «эмоциональному» решению. Он способен участвовать в восприятии, памяти и выборе в целом.

Барретт обращается к работам Антонио Дамасио о пациентах с повреждениями определённых областей: при сохранении некоторых интеллектуальных способностей они хуже принимали повседневные решения. Для неё это аргумент против картины, где отсутствие чувств автоматически делает человека более разумным.

Она распространяет вывод на экономику и критикует модель участника рынка, который располагает полной информацией и принимает решения независимо от аффекта. Автор связывает чрезмерную веру в такую рациональность с ошибками экономической практики и, со ссылкой на критиков экономической политики, с финансовыми кризисами. Это более широкий интерпретативный шаг книги: нейроанатомия сама по себе не устанавливает причин каждого кризиса и не выбирает устройство экономической политики.

Наконец, Барретт отвергает «триединый мозг»: рептильная основа, поверх неё эмоциональная система млекопитающих, а сверху рациональная человеческая кора. Эволюция не просто добавляла к неизменному старому органу новые этажи с отдельными психологическими функциями. Общие отделы позвоночных менялись и реорганизовывались во взаимосвязи. Поэтому расположить логику сверху, а эмоции снизу — ненадёжный способ объяснять поведение.

Её главный тезис здесь уже: обдуманное решение не обязательно бывает свободно от телесного состояния, а участие аффекта не делает любое решение бессмысленным или неуправляемым. Спокойное рассуждение и сильное переживание нельзя автоматически разнести по двум противоборствующим мозгам.

Чего интероцепция пока не объяснила

Даже полное описание приятности, неприятности и возбуждения ещё не объясняет, почему возникла именно печаль, тревога или обида. Аффект не сообщает сам по себе, что означают ощущения и что делать.

Те же телесные изменения могут стать физическим симптомом, общим настроением, впечатлением о другом человеке или эмоциональным переживанием. Интероцепция — необходимая часть предлагаемой Барретт картины, но не законченная теория всех различий.

Следующий шаг книги — объяснить понятия и категоризацию. Именно они, по авторской модели, позволяют мозгу придать простому телесному тону более конкретный смысл и связать его с нужным действием.

5. Понятия, цели и слова

Как мозг превращает непрерывный поток в отдельные вещи

В радуге нет физических перегородок между красным, оранжевым и жёлтым. Есть непрерывное изменение длины световой волны — примерно от 400 до 750 нанометров. Цветные полосы появляются в восприятии: мозг объединяет близкие оттенки одной категорией, преуменьшает различия внутри неё и подчёркивает различия на границах.

Речь тоже приходит не готовыми словами, а непрерывным звуковым потоком. Один и тот же согласный меняется в зависимости от соседних звуков; гласные — от возраста, голоса и особенностей говорящего. В приведённом автором исследовании около половины услышанных слов нельзя было надёжно понять, если предъявить их отдельно от контекста. Но человек, знающий язык, за десятки миллисекунд превращает поток в узнаваемые единицы.

То же происходит со зрением. После небольшого движения глаз изображение на сетчатке резко меняется, но комната не распадается и не собирается заново. Мозг использует знание о предметах, чтобы сохранять устойчивое восприятие среди меняющихся сигналов. В модели Барретт это работает и с ощущениями внутри тела: их смысл зависит от того, с помощью каких понятий мозг их категоризирует.

Категоризация здесь — не сознательная сортировка. Не нужно проговаривать: «Этот предмет относится к автомобилям». Быстрые предсказания заранее предлагают смысл сенсорным сигналам. Понятия дают возможность выйти за пределы того, что непосредственно сообщили органы чувств: предположить причину происходящего и подготовить действие.

Понятие не похоже на словарную карточку

Категория — совокупность случаев, которые считаются эквивалентными для определённой цели. Понятие — знание, с помощью которого мозг создаёт такую эквивалентность. В обычной речи удобно считать, что категории находятся в мире, а понятия — в голове. Однако само объединение случаев в категорию уже выполняет воспринимающий человек.

Классическая теория понятий предполагала набор необходимых и достаточных признаков. Автомобиль имеет двигатель, четыре колеса, двери и крышу; птица летает и обладает крыльями. Но реальные категории постоянно нарушают такие определения: существуют машины без дверей и с шестью колёсами, птицы не обязаны летать. Кроме того, один представитель кажется более типичным, чем другой: страус — птица, но редко приходит в голову первым.

Другая теория заменила жёсткое определение прототипом — самым характерным образцом. Для печали человек может перечислить плач, поникшие плечи, монотонный голос, переживание потери и утомление. Проблема, на которую указывает Барретт: узнаваемое описание не обязательно совпадает с самым частым сочетанием признаков в реальной жизни. Люди уверенно описывают образ, который редко встречается целиком.

Барретт предлагает понимать прототип как сводку, создаваемую по требованию из разных прошлых случаев. Возможность такого обобщения показана в опытах с точками: участники изучали искажённые варианты двух исходных девятиточечных рисунков на решётке 30 × 30. Потом они хорошо относили к изученным категориям сами исходные рисунки, хотя раньше их не видели. По вариациям мозг мог вывести новый образец. Для эмоциональных прототипов автор предполагает сходную возможность; опыт с точками сам по себе не доказывает, что эмоции устроены именно так.

Категорию связывает цель

Психолог Лоуренс Барсалу исследовал, как содержание понятия меняется с текущей задачей. «Рыба» в зоомагазине, ресторане и во время погружения с аквалангом вызывает разные наборы примеров. Автомобиль бывает средством передвижения, знаком статуса, местом для сна, орудием убийства или искусственным рифом, если его затопить в море.

Есть категории, у которых вообще нет общего внешнего вида. Мухобойка, костюм пчеловода, дом, закрытая машина, спокойное поведение и знание энтомологии могут попасть в категорию средств защиты от жалящих насекомых. В конкретной ситуации не все варианты равно пригодны: от летящего роя дом защитит лучше мухобойки. Объединяет их предполагаемая функция, а не форма или материал.

По теории Барретт, понятия эмоций тоже организуются вокруг целей. Счастье при выигрыше, спокойное удовольствие от близости и радость встречи могут различаться движениями, дыханием и частотой пульса. Их объединяет не обязательная телесная деталь, а значение для человека в ситуации: удовольствие, одобрение, достижение, близость или смысл.

Ожидая подругу в аэропорту, можно предвкушать встречу, тревожиться из-за задержки, бояться утраты близости, устать от дороги или начинать заболевать. Мозг предлагает разные объяснения и действия, соотнося прошлый опыт с текущими сигналами. Один и тот же телесный дискомфорт допускает несколько категоризаций.

Когда подруга рассказывает о страхе во время турбулентности, слушателю не нужно воспроизводить её ощущения буквально. Для понимания достаточно построить случай, отвечающий сходной цели в сходном контексте. Если вместо опасного перелёта слушатель моделирует весёлый страх на аттракционе, понимание ухудшится. Общение требует согласования понятий, а не идентичных сердцебиений.

Барретт сравнивает конкуренцию предсказаний с отбором: из множества вариантов преимущество получает подходящий нынешней обстановке. Это аналогия с популяционным мышлением, а не утверждение, что внутри мозга за миллисекунды происходит биологическая эволюция.

Что младенец узнаёт без объяснений

У новорождённого есть способность к статистическому научению: усваивать, какие события обычно происходят вместе и чего после них ожидать. Оно начинается ещё до рождения, поэтому жёсткая граница между врождённым и приобретённым не всегда полезна.

Ребёнок постепенно замечает повторения в речи. Часто соседствующие слоги, вероятно, образуют слово; редкие сочетания могут указывать на границу слов. Такое научение происходит быстро, иногда за минуты. По мере знакомства с родным языком ребёнок лучше различает значимые для него звуки и хуже — некоторые различия, которые в нём не используются.

Статистическое научение не ограничивается речью и не уникально для человека. Оно обнаруживается у других животных. Для ребёнка оно также связывает разные органы чувств: например, цвет игрушечного мячика с тем, пищит ли он.

В исследовании Фэй Сю детям 10–14 месяцев сначала давали показать, какие леденцы им нравятся. Затем перед ними стояли банки с разными пропорциями двух цветов. Экспериментатор вслепую доставал по леденцу из каждой банки и прятал их в непрозрачные чашки. Дети чаще выбирали чашку, куда попал леденец из банки с большей долей любимого цвета. Они использовали вероятности, хотя конкретного леденца не видели.

Дети могут усваивать и чужие предпочтения. В другом опыте шестнадцатимесячные малыши предпочитали яркие игрушки-пружинки белым кубикам. Но когда взрослый несколько раз выбирал кубики из чаши, где пружинок было больше, дети начинали предлагать ему кубик. Его необычный выбор давал информацию о предпочтении, отличающемся от их собственного.

Такие ожидания исследователи часто оценивают по продолжительности взгляда: неожиданное событие удерживает внимание дольше привычного. Это косвенный способ судить об ожиданиях ребёнка, а не непосредственное чтение его мыслей.

Как слова объединяют то, что внешне не похоже

Одних видимых закономерностей недостаточно, чтобы усвоить такие категории, как деньги. Бумажная купюра, раковина, металл и зерно могут служить платёжными средствами, не имея общей формы. Люди сообщают друг другу об их общей функции. Важным средством передачи становятся слова.

В опытах Сандры Ваксман трёхмесячным детям показывали разных динозавров, сопровождая изображения одним вымышленным словом. Позже они лучше различали нового динозавра и объект другой категории, например рыбу. Простые акустические сигналы вместо речи не давали такого же эффекта. Автор связывает его не с волшебством звука, а с ролью человеческого общения в формировании категорий.

В опытах с десятимесячными детьми совершенно разные предметы называли одинаковыми или разными вымышленными словами. Затем предметы издавали звук. Дети ожидали, что одинаково названные объекты будут звучать сходным образом, даже если внешне они не похожи. Название позволяло предполагать общую скрытую функцию.

Слово, таким образом, приглашает искать сходство, выходящее за пределы внешности. Оно помогает узнать не только то, что видно самому, но и то, что знают окружающие. Игра с бананом как с телефоном показывает ту же способность в быту: группа может согласовать функцию, которую нельзя вывести из физических свойств банана.

Гипотеза о том, как дети осваивают эмоции

Дальше Барретт делает шаг от данных о научении вообще к своей гипотезе об эмоциях. Она прямо отмечает: на момент написания книги полного систематического подтверждения этого механизма ещё нет.

Взрослый называет словом «сердится» очень разные детские ситуации: ребёнок плачет после удара, отталкивает еду, улыбается и сбрасывает тарелку. Мимика, движения и внутренние ощущения меняются. Но одно слово направляет внимание к предполагаемому сходству: например, к преодолению препятствия.

Каждый эпизод запоминается вместе с контекстом, телесными ощущениями, действиями и последствиями. Постепенно ребёнок может использовать понятие для предсказания собственных переживаний и поведения других. Ошибки уточняют границы: хлопнувший дверью человек может сердиться; чихнувший — не обязательно.

Со временем один широкий термин дробится на более точные. Гнев может служить разным целям: защитить себя, добиться справедливости, напасть, выиграть соревнование, продемонстрировать силу. Раздражение, враждебность и другие близкие понятия дают разные варианты осмысления и действия.

Автор приводит согласующиеся с гипотезой данные. Маленькие дети ещё не всегда различают взрослые категории страха, печали и гнева и могут употреблять их названия просто в смысле «плохо». Более общие различия приятного и неприятного появляются раньше. Это не означает, что младенец ничего не чувствует: речь о структуре понятий, а не об отсутствии аффекта.

В эксперименте Дженнифер Фьюгейт взрослые изучали разные конфигурации лиц шимпанзе. Одни видели только изображения, другие — изображения вместе с вымышленными названиями категорий. Позже новые лица лучше классифицировали получившие названия. Опыт показывает, что слова могут помогать усвоению категорий лиц; он служит косвенной опорой гипотезы об эмоциях, а не её окончательным доказательством.

Понятие эмоции со временем включает и последовательность события: что произошло до него, что ощущается и делается сейчас, какого результата ждать потом. Это способ членить непрерывный опыт на осмысленные эпизоды.

Нужны ли слова для самого переживания

Нет, произносить название всякий раз не требуется. Более того, переживание возможно и без отдельного слова, если человек способен построить соответствующее понятие из других понятий. Автор называет это комбинированием понятий.

Нидерландское gezellig включает уют, комфорт, близость и совместное пребывание с дорогими людьми. Услышав описание, носитель другого языка может соединить знакомые компоненты и получить новый опыт. Он будет приблизительным: собственная культура влияет на то, как человек его собирает.

Слово делает такую сборку короче и удобнее. Вместо подробного описания теста, соуса и сыра достаточно сказать «пицца». Категоризация может облегчать даже память: в приведённом опыте малыши обычно удерживали сведения примерно о трёх спрятанных предметах, а при объединении игрушек двумя вымышленными названиями — до шести.

Заимствования и второй язык меняют эмоциональный словарь. Английский заимствовал schadenfreude — злорадство. Барретт приводит греческое stenahoria для тесного, подавленного, безнадёжного переживания. Значения не совпадают с переводом слово в слово. У сотрудницы, жившей между греческим и английским, английское широкое понятие вины начало влиять на употребление двух греческих слов для более серьёзных и менее серьёзных проступков.

Пример автора о русском «сердиться» и «злиться» иллюстрирует общий тезис о несовпадении категорий языков. Его не следует понимать как строгое правило современного русского словоупотребления: границы эмоциональных слов зависят от контекста и говорящего.

Гранулярность и связь понятий с телом

Высокая эмоциональная гранулярность — не просто большой запас синонимов. Человек действительно различает переживания, для которых использует разные слова. Если «вина», «страх», «раздражение» и «стыд» означают одно нерасчленённое «мне плохо», инструментов для понимания и действия меньше.

Барретт сравнивает различение эмоций с набором инструментов. У одного человека — несколько универсальных приспособлений, у другого — много специализированных. Ни количество произнесённых слов, ни знание редких терминов само по себе не доказывает точности различения.

Алекситимия, по приводимой в книге оценке, затрагивает около 10% людей. Она связана с трудностями распознавания и описания чувств. Человек может сообщать о боли в животе и других физических состояниях там, где другой описал бы эмоциональное переживание; ему также бывает трудно понимать переживания окружающих. Барретт использует это как свидетельство важности понятий. Из её интерпретации не следует, что у людей с алекситимией отсутствуют любые эмоции.

Все понятия приобретаются в телесном контексте. Кормление связывает вид и голос взрослого, прикосновения, запах, вкус и изменение внутреннего состояния. Поэтому, по авторской модели, понятия участвуют не только в описании мира, но и в предсказании телесных затрат и потребностей.

Нагота после сауны, после близости и внезапно потерянного в море купальника — физически похожие ситуации с разным смыслом. При смущении мозг может использовать не только прошлую наготу, но и другие случаи уязвимости: ошибку перед классом, забытый день рождения друга. Категорию связывает подходящая цель, а не один внешний признак.

Встреча со змеёй завершает аргумент. Сознательно человек переживает последовательность «увидел — испугался — убежал». Барретт предлагает другую механику: мозг заранее подготавливает варианты восприятия и действия, а затем уточняет их по сигналам. Та же змея для ищущего питомца ребёнка может означать восторг, для его родителя — раздражение. Субъективная внезапность эмоции ещё не объясняет, каким способом она была создана.

6. Как мозг создает эмоции

Один повод не определяет одно переживание

Предположим, начальник целый год поручал дополнительные проекты, а повышение отдал другому. Даже если человек назовёт переживание гневом, возможны крик, шёпот с угрозой, молчаливое планирование мести, попытка изменить решение или сохранить отношения. Действия требуют разных движений, разных телесных затрат и разных сенсорных предсказаний.

Не обязательно возникнет и сам гнев. Ту же ситуацию можно пережить как страх, сожаление, освобождение от ожиданий, головную боль или убеждение, что начальник некомпетентен. Автор использует этот пример, чтобы поставить нейронный вопрос: как мозг выбирает смысл среди многих возможных, не обращаясь к одной фиксированной «цепи гнева»?

От детского «фонаря» к взрослому вниманию

У младенца мало опыта, поэтому многое в поступающих сигналах ново. Ему приходится чаще учиться, а не пользоваться точным прогнозом. Элисон Гопник сравнивает внимание ребёнка с широко светящим фонарём, а внимание взрослого — с прожектором, который освещает избранное и оставляет остальное за пределами фокуса.

Повторения постепенно делают мир предсказуемее. Свет, звук, запах, прикосновение и состояние тела образуют устойчивые сочетания. Семейный ритуал сна может помогать ребёнку отличать дневной сон от ночного не через объяснение, а через повторяющиеся песни, освещение, предметы и действия.

Мозгу нужно хранить и применять огромное количество различий при ограниченных размерах и затратах энергии. По изложенной в книге модели, он экономит, отделяя повторяющееся от меняющегося.

Сжатие опыта и каскад понятий

Барретт сравнивает это с передачей видео. Не нужно каждый раз отправлять все пиксели кадра, если большая часть изображения уже известна: достаточно передать изменения. Подобным образом мозг может представлять подробные сигналы через более экономные сводки.

Из линий складывается угол, из сочетаний линий и углов — глаз, из разных черт — лицо. На одном уровне угол — сжатое описание деталей, на следующем — сам деталь более общего представления. Аналогичный принцип автор распространяет на другие органы чувств и их сочетания.

Понятие матери объединяет вид лица, голос, запах, прикосновения, кормление, насыщение и удовольствие. Рудиментарное понятие себя связывает движение собственной руки, прикосновение, качнувшуюся игрушку и телесные затраты. Эти сводки распределены по взаимодействующим нейронным группам. Они не обязаны иметь отдельное неизменное место хранения.

Когда София, дочь автора, увидела в торговом центре человека с дредами, она приняла его за любимого дядю и обняла за ногу. Ближайшая проверка показала ошибку: перед ней оказался незнакомец. В объяснении Барретт первоначальная догадка возникла из множества прошлых случаев людей с похожей причёской, а новые сигналы её исправили.

В книге для наглядности придуманы условные количества прогнозов о разных знакомых. Эти числа — иллюстрация механизма, не результат измерения мыслей ребёнка. Важен принцип: конкурируют разные случаи, а не один неподвижный образ дяди.

Здесь автор соединяет два прежде разделённых языка объяснения. Построить случай понятия — значит сделать предсказание. «Понятие» описывает знание; «предсказание» — использование этого знания для предстоящих ощущений и действий.

При научении подробности сжимаются в сводки. При предсказании сводка, наоборот, разворачивается в подробности: ожидаемые черты лица, одежду, голос, собственную позу и внутренние ощущения. На разных уровнях ожидания сверяются с входными сигналами. Несоответствия могут привести к исправлению прогноза.

Это разворачивание Барретт называет каскадом понятий. В её модели оно связывает интероцептивные и другие сети с первичными сенсорными и двигательными областями. В примечании уточняется роль сети пассивного режима работы мозга, рассматриваемой в составе описываемой автором интероцептивной организации. Подробности нейронного механизма вынесены в приложение; в конце следующей главы автор признаёт, что точное устройство каскада частично остаётся предположением.

Что объясняет каскад

Во-первых, почему эмоция кажется случившейся сама. Подготовка движений и сенсорных ожиданий начинается до того, как человек осознаёт окончательное переживание. Мы чувствуем результат, а не всю последовательность его построения.

Во-вторых, почему тело связано не только с эмоциями. Если предсказания участвуют в регулировании ресурсов, то воспоминание, восприятие, решение и воображение тоже не отделены от внутреннего состояния организма.

В-третьих, почему точные понятия могут быть полезнее грубых. Под широкое «приятно» подходит множество вариантов; более определённая близость к дорогому человеку сужает набор подходящих прогнозов. Барретт предлагает понимать это как преимущество эффективности. Здесь важно сохранять уровень объяснения: книга предлагает механизм преимущества гранулярности, а не измеренную универсальную формулу экономии энергии от каждого нового слова.

В-четвёртых, каскад позволяет мыслить популяционно. Даже одно привычное название объединяет множество вариантов, различающихся в зависимости от ситуации. Понятие счастья при встрече с другом не обязано задействовать те же подробности, что счастье от музыки или подарка.

Нельзя буквально представлять единственный победивший прогноз, после которого остальные исчезли. Барретт подчёркивает, что одновременно активны многие вероятностные варианты; процесс непрерывно меняется. «Победитель» — удобное сокращение для объяснения текущего опыта.

Управляющая система не является внутренним начальником

Мозгу необходимо различать существенные ошибки и шум, поддерживать одни варианты и ослаблять другие. В книге эта работа описана через управляющую систему — несколько перекрывающихся сетей, участвующих в настройке потоков информации.

Одна и та же графическая фигура может читаться как буква B среди букв или как число 13 среди чисел. Контекст меняет подходящую категоризацию. При эмоциональном переживании выбор тоже может происходить между эмоцией и неэмоциональным объяснением, между страхом и возбуждением, между бегством и нападением, между разными способами действия.

Слово «управляющая» способно ввести в заблуждение. Внутри нет маленького руководителя, который понимает всё и отдаёт приказы. Речь о взаимодействии нейронов: одни потоки усиливаются, другие подавляются, часть информации попадает в фокус, часть отходит на задний план.

Та же сеть может помогать удерживать цель, отсеивать отвлечения и выбирать действие. Поэтому Барретт возражает против представления, будто сначала возникает готовая эмоция, а потом отдельный рациональный аппарат её обуздывает. В её модели регуляция — ещё один вариант построения переживания и действия общими механизмами.

Это не отменяет житейского различия между вспышкой и сдержанным ответом. Оно меняет предполагаемое устройство: различие поведения не требует двух воюющих частей мозга, одна из которых исключительно эмоциональна, а другая исключительно разумна.

Сети создают смысл вместе

Интероцептивные и управляющие сети включают важные узлы обмена информацией. Барретт сравнивает их с крупными аэропортами, через которые стыкуются многие маршруты. Участие этих узлов в разных функциях помогает объяснить, почему изменения в них связаны с широким кругом нарушений.

Книга перечисляет связи с депрессией, паническими расстройствами, хронической болью, деменцией и другими состояниями. Это не означает, что у них одна причина, что повреждение одного узла обязательно вызывает заболевание или что перечень позволяет поставить диагноз. Аргумент относится к общности сетевого участия, а не к одной универсальной болезни.

Для иллюстрации осмысления автор описывает короткое землетрясение. Члены семьи сначала перебирали объяснения: потеря равновесия, удар машины, далёкий взрыв. Затем выбрали землетрясение; позже выяснилось, что в Мэне было событие магнитудой 4,5. В обычном восприятии похожий отбор объяснений, по модели Барретт, идёт автоматически и гораздо быстрее.

Пережить объятие, увидеть радость другого, вспомнить эту встречу и подобрать точное название своему чувству в обыденном языке — разные занятия. Автор считает, что они могут собираться из общих нейронных процессов. Это не утверждение, что воспоминание и восприятие субъективно одинаковы; это гипотеза об их общей механике.

Быстрое сердцебиение выполняет физическую работу. Категоризация добавляет значение: подготовка к опасности, возбуждение, избыток кофеина, впечатление от собеседника. Когда используемые понятия эмоциональны, возникает случай эмоции. Он одновременно объясняет ощущения, готовит действие и участвует в регулировании тела.

7. Эмоции как социальная реальность

Сконструированное не означает выдуманное

Падение дерева создаёт колебания воздуха. Звук как переживание возникает при взаимодействии этих колебаний с органами слуха и мозгом. Аналогично цвет, который видит человек, зависит от света, устройства зрения и обработки сигналов. Это способ различить физическое событие и опыт его восприятия.

Из этого не следует, что деревья или свет исчезают без человека. Барретт подчёркивает участие воспринимающего в создании опыта, а не отсутствие внешнего мира. Пример с воображением дополняет аргумент: можно представить цвет или звук без соответствующего текущего внешнего сигнала.

Ещё один уровень — социальные категории. Одно растение хозяин сада бережно выращивает как цветок, а гость выдёргивает как сорняк. Растение существует независимо от мнения обоих. Его статус в саду зависит от целей и разделяемых правил.

Автор предлагает так же рассматривать эмоции. Движения мышц, пульс и гормональные изменения физически реальны. В её теории они становятся случаем определённой эмоции благодаря категоризации в контексте. Нельзя выбирать только между «это отдельная вещь природы» и «это иллюзия»: социально созданные категории тоже могут быть реальны и влиятельны.

Деньги показывают силу общего соглашения

Разные материалы могут стать деньгами, если люди признают за ними соответствующую функцию. Её не выводят из состава бумаги, металла или раковины. Фондовая биржа, закладная, должность, гражданство и закон тоже зависят от коллективных правил, при этом последствия для жизни вполне материальны.

Барретт приводит картину Энди Уорхола «200 однодолларовых купюр»: изображение банкнот стоило на рынке несравнимо больше самих двухсот долларов. В книге названы цены 300 тысяч долларов в 1990-х и 43,8 миллиона при последующей продаже. Это пример изменения общественно признанной ценности, а не современная оценка картины.

Автор рассматривает финансовый кризис 2008 года как свидетельство силы социальной реальности. Его хозяйственную механику этот пример не исчерпывает: мысль главы в том, что перемена коллективных ожиданий и правил способна разрушить материальное благополучие.

Создать социальную категорию — значит приписать объектам функции, выходящие за пределы их физических свойств, и согласовать это с другими людьми. По Барретт, культурные категории эмоций обладают сходным способом существования.

Два условия общего мира

Первое условие автор называет коллективной интенциональностью. Проще: люди разделяют представление, что категория существует и что с ней можно делать. Им не нужно подписывать соглашение или одинаково оценивать каждый отдельный случай. Можно спорить, сердится ли человек сейчас, и при этом разделять понятие гнева.

Второе условие — язык. Животные могут координироваться и передавать способы использования инструментов, но автор считает человеческое сочетание языка и общих абстрактных функций особенным. Её тезисы о границах способностей животных далее развиваются в отдельной главе и не должны подменять собой окончательно установленный предел их психики.

Слова удобно передают сложные понятия. Сказать «пицца» быстрее, чем описать состав, приготовление и назначение блюда. Слово может также вызывать сенсорные предсказания: вкус, запах, ожидание еды. Тем самым речь способна менять внутреннее состояние слушателя.

После усвоения понятия общение не требует слов при каждом случае. Обручальное кольцо может сообщать о браке; улыбка — о радости; особый взгляд родителя — о границах поведения. Такие знаки понятны благодаря общему опыту. Это не делает движение лица природным кодом с одним неизменным переводом.

Некоторые понятия усваиваются и без названия, особенно если опираются на повторяющиеся физические свойства. Слово особенно полезно там, где оно объединяет разные случаи по абстрактной функции. Барретт не решает общий философский спор, всегда ли первым появляется слово или понятие.

Пять функций эмоций

В книге выделены пять функций, объясняющих, что делает эмоциональная категоризация.

1. Придаёт смысл. Частое дыхание и пот могут означать страх, возбуждение или физическое утомление. Разные понятия дают разные объяснения состояния.
2. Готовит действие. При одном объяснении человек приближается и улыбается, при другом — отступает, при третьем — отдыхает. Выбор зависит от цели и ситуации.
3. Регулирует ресурсы тела. Подготовка к разным действиям требует разной мобилизации. Категоризация участвует в предсказании того, что понадобится организму.
4. Обеспечивает общение. Понимание другого возможно, когда его поведение и контекст категоризируются согласованным способом. Пот у бегуна и пот у жениха на церемонии дают разные предположения.
5. Влияет на других. Когда окружающие воспринимают человека испуганным, утомлённым или воодушевлённым, меняются их действия и телесная готовность. Эмоции участвуют в совместной регуляции.

Первые три функции могут выполняться без присутствующего рядом человека. Последние две зависят от общего социального мира.

С этой точки зрения спор, является ли любовь, любопытство или голод «настоящей эмоцией», не разрешается поиском единственного природного списка. Барретт предлагает спрашивать, какую роль категория выполняет в конкретной культуре и ситуации.

Почему мимика не даёт последнего слова

Человек топает по мостовой. Один наблюдатель видит гнев, другой — подавленность, а сам человек говорит, что сбивает грязь с ботинка. Физическое движение можно измерить. Его эмоциональное значение не определяется одним движением.

Барретт доводит этот тезис далеко: без независимого универсального отпечатка нельзя установить эмоциональную «точность» так же, как химическим анализом проверить состав ткани. Приходится опираться на контекст, самопонимание человека, культурные нормы и согласование интерпретаций.

Это сильный философский вывод автора. Из отсутствия простого измерителя не следует, что всякая догадка о другом одинаково обоснована. Практический смысл примера — не считать своё мгновенное чтение лица окончательным знанием о чужом состоянии.

Социальная реальность не равна утверждению «всё относительно». Деньги, дружба, право и репутация существуют через людей, но обладают ограничениями, устойчивостью и последствиями. Также и эмоции в авторской модели не становятся безобидной фантазией оттого, что их категории конструируются.

Новое понятие открывает новый способ переживания

Можно описать сложное чувство после последней чипсины: разочарование из-за пустого пакета, облегчение, что не съешь больше, вина за уже съеденное и желание продолжить. Читатель способен собрать такой эпизод из знакомых понятий, хотя для него нет отдельного общепринятого названия.

Если дать ему название и передать другим, может возникнуть новая разделяемая категория. Поэтому, по Барретт, понятие необходимо для конкретной культурно организованной эмоции, но отдельное слово не всегда необходимо: понятие можно впервые собрать на месте.

Этнографический пример liget у филиппинского народа илонгот соединяет энергию, агрессивный напор, опасность, соревнование и групповую близость. Это не просто приятное возбуждение. В понятие входят нормы ситуации, действий и обращения людей друг с другом.

Автор предлагает мысленный перенос этой категории в военную подготовку: сложное переживание можно было бы понятнее обсуждать, если бы для него существовал общий культурный инструмент. Это её предположение о возможной пользе, а не описание проверенной программы обучения или доказанного способа предупреждения психологических нарушений.

Schadenfreude показывает менее радикальный случай. Одно слово «злорадство» позволяет признать удовольствие от чужой неудачи, не сводя всё переживание к бессердечию. Участники разговора могут учитывать и сопутствующие вину, неловкость или сочувствие. Понятие меняет возможности общения, а не только прикрепляет ярлык к пульсу.

Тезис о необходимости понятия принадлежит теории Барретт. Он не означает, что человеку без нужного слова недоступны неприятность, возбуждение, боль, привязанность или отдельные компоненты описанного переживания.

Эволюция передаёт не только готовые формы поведения

Повторение похожей эмоции в нескольких поколениях не доказывает само по себе наличие её неизменной генетической программы. Передаются также язык, привычки, нормы и способы воспитания. Биология делает возможным такое научение, а культурный опыт участвует в формировании мозга.

Автор не противопоставляет культуру природе. Способность усваивать и разделять понятия — биологическая. Конкретное наполнение понятий зависит от истории группы и условий жизни. Благодаря жизни вместе люди накапливают сведения быстрее, чем каждый мог бы получить их заново самостоятельно.

Эмоциональные понятия помогают решать повторяющуюся социальную задачу: ладить с окружающими и одновременно добиваться своего. Благодарность и гнев могут служить разным сторонам этого напряжения. Сходные задачи допускают сходные понятия в разных культурах, но сходство не является автоматическим доказательством врождённости.

Барретт сравнивает это с похожими мифами о сверхъестественных существах: распространённость категории ещё не делает её независимым природным видом. При этом её пример с предполагаемым отсутствием понятия страха у къхунг оспорен уже научным редактором русского издания. На таком отдельном утверждении общий аргумент не держится.

Другие языки членят опыт иначе

Разница между русскими «голубым» и «синим» и более широкой английской категорией blue показывает, как языковые границы меняют привычную классификацию. Из этого не следует, что англоговорящий физически не способен различить соответствующие оттенки.

Барретт собирает примеры эмоциональных слов, у которых нет удобного однословного английского перевода:

• forelsket — сильная радость влюблённости;
• hygge — переживание уютной близости;
• saudade — сильное тяготение, тоска по отсутствующему;
• pena ajena — болезненная неловкость или стыд за другого;
• gigil — желание стиснуть того, кто кажется невыносимо милым;
• voorpret — приятное предвкушение;
• age-otori — ощущение, что после стрижки выглядишь хуже;
• fago у ифалук — сочетание значений любви, сострадания, жалости и печали в зависимости от отношений и ситуации;
• litost — мучительное осознание собственного унижения или ничтожности, связанное с желанием ответить;
• arigata-meiwaku — нежелательная помощь, за которую всё же полагается благодарить.

Это пояснения употребления в книге, а не исчерпывающие словарные определения. Перевод и перечни «непереводимых эмоций» неизбежно упрощают культурный контекст; часть приведённых автором примеров взята из популярных подборок.

Различаться могут и общие представления о том, что такое эмоция. В одних культурах её привычно описывают как состояние внутри отдельного человека; в других — как событие между людьми. Некоторые языки не объединяют весь соответствующий опыт одним точным эквивалентом западного слова «эмоция».

Автор приводит этнографические описания утка и таитян: переживания, которые западный наблюдатель назвал бы гневом или печалью, могут члениться и объясняться иначе. Таитянское pe’ape’a покрывает состояния недомогания, беспокойства, усталости и потери побуждения. Отсутствие прямого эквивалента не даёт права объявить людей неспособными к страданию или конфликту.

Лингвист Анна Вежбицкая предупреждает: английские названия — собственная классификация определённой культуры, а не готовая нейтральная сетка для всего человечества. Даже научное слово «эмоция» имеет историю; раньше привычнее были категории страстей и чувств.

Эмоциональная аккультурация

Переезд меняет не только словарь. Психолог Батья Мескита после Нидерландов столкнулась в США с непривычным требованием бодрости: энтузиазм, постоянные улыбки, энергичная похвала. Постепенно американские формы радости стали более естественными и для неё.

Автор приводит и другие наблюдения: у переехавшей из России исследовательницы от непривычного количества улыбок уставали щёки; английский коллега замечал, что американские учёные чаще описывают научную работу как возбуждающе приятную, а не просто вызывающую спокойное любопытство.

Мескита исследовала эмоциональную аккультурацию систематически. У турецких иммигрантов в Бельгии профили переживаний становились более похожими на бельгийские по мере жизни в новой среде. Речь не обязательно о замене старых категорий: новые могут добавляться и накладываться на них.

В предсказательной модели это понятно: прежний опыт хуже объясняет новую социальную среду, приходится больше учиться и уточнять прогнозы. У менее эмоционально аккультурированных людей в приведённых исследованиях было больше жалоб на физическое самочувствие. Это связь, а не доказательство, что культурное несоответствие — единственная причина их недомоганий.

Глава заканчивается важной авторской оговоркой. Теория стремится связать физическое состояние тела с разделяемым культурным смыслом, но некоторые детали, включая точный механизм понятийного каскада, остаются умозрительными. Предлагается исследовательская модель, а не законченная схема всех процессов мозга.

8. Новый взгляд на природу человека

Мозг меняет мир, а мир меняет мозг

Из теории конструирования эмоций Барретт выводит взгляд на человека, при котором граница между внутренним и внешним проницаема. Мозг моделирует опыт, но модель формируется благодаря телу, предметам, языку и отношениям. Культура не добавляется к готовому мозгу как программа к компьютеру: опыт участвует в самом развитии его связей.

У этого есть материальные следствия. Социальная категория, которая делает одних людей менее ценными, может влиять на их доходы, питание детей, жильё и обучение. Поэтому общественная классификация способна стать биологическим условием развития. В книге приводятся исследования, связывающие бедность с особенностями роста детского мозга; социальный статус здесь не безвредная идея.

При этом конструирование ограничено реальностью. Нельзя переосмыслением пройти сквозь твёрдую стену. Зато можно изменить границы государства, правила брака или определение общественно полезной работы, потому что эти категории зависят от коллективного устройства жизни.

Авторская формула о нескольких мозгах означает зависимость человеческой психики от других людей. Она не отменяет самостоятельности человека и не утверждает, что вся его деятельность управляется обществом извне.

Ответственность начинается раньше вспышки

Обычно ответственность обсуждают в момент поступка: мог ли человек сдержаться, когда разозлился? Барретт предлагает расширить временной горизонт. Действие зависит от вариантов, усвоенных раньше, поэтому важно, какой опыт и какие способы действия человек приобретает заранее.

Это не означает, что он выбирал детскую среду или виноват в её последствиях. Автор различает происхождение привычного переживания и возможность постепенно его менять. Взрослый не управляет каждым прогнозом по приказу, но может учиться новым понятиям, замечать другие ситуации и репетировать иной ответ.

В приведённом исследовании группу израильтян учили переоценивать тяжёлые политические события — менять их эмоциональный смысл. После обучения участники сообщали о меньшем гневе и большей поддержке некоторых мирных решений; отдельные изменения сохранялись пять месяцев. Это ограниченное исследование переоценки, не доказательство, что затяжной конфликт можно решить одним психологическим приёмом.

Из клинической практики автор описывает женщин, переживших жестокое обращение в детстве. Даже в более безопасной среде их мозг продолжал предсказывать опасность. Барретт называет ответственностью способность участвовать в изменении собственной системы опыта. Такой тезис следует читать как позицию автора об изменении, а не как возложение вины за травму или требование справляться с её последствиями без помощи.

Действия одного человека становятся частью среды другого. Поэтому ответственность в этой модели касается и того, чему мы учим детей и окружающих, какие формы ответа закрепляем совместно.

Не венец эволюции и не чистый лист

Для адаптации не обязательно передавать генетически готовый модуль каждой будущей задачи. Ракетостроение и право не требуют отдельных наследственных «центров ракеты» или «центров закона». Общие способности к научению, общению и категоризации позволяют создавать новые способы деятельности.

Изменчивость и вырожденность дают гибкость: разные сочетания нейронов участвуют в похожем результате, одни нейроны — в разных задачах. Это не означает, что любой нейрон способен на всё. В авторском объяснении мозг одновременно ограничен своим устройством и открыт развитию.

Человеческий вид не обязан иметь одинаковую систему культурных понятий у каждого представителя. Способность развивать разные формы психики в разных условиях сама может быть важной адаптацией. Поэтому спор «всё от природы» против «всё от воспитания» вводит в заблуждение: биология и опыт взаимодействуют с самого начала.

Почему так притягательна скрытая сущность

Основным препятствием Барретт считает эссенциализм — предположение, что за всеми случаями категории стоит одна неизменная сущность. В эмоциях это ожидание, что у каждого гнева или страха есть общий внутренний механизм либо набор обязательных признаков.

Сущность можно вообразить нейронной цепью, набором генов или программой. Не все теории одинаковы: одни предполагают непосредственный запуск, другие — предварительную оценку ситуации. Автор объединяет их по тому, что считает общей верой в категориальную природу эмоций. Это её полемическая группировка, а не исчерпывающее описание позиций всех оппонентов.

Популяционное мышление, напротив, начинает с разнообразия. На выставке собаку сравнивают с идеальным стандартом и считают отличия недостатками. В эволюции разные признаки могут быть полезны в разных условиях. Статистически среднее животное не является тайным оригиналом всех реальных животных.

Барретт переносит это различие в науку об эмоциях: вариативность может оказаться главным свойством категории, а не шумом, который следует удалить, чтобы обнаружить её истинное лицо.

Спор с прочтением Дарвина и Джеймса

В исторической части Барретт противопоставляет две линии в наследии Дарвина. «Происхождение видов» учит принимать изменчивость как основу естественного отбора. В «Выражении эмоций у человека и животных» она видит возврат к неизменным сущностям эмоций и наследуемым выражениям.

Далее автор разбирает то, как последователи читали эти работы. По её интерпретации, Дарвин считал многие эмоциональные движения рудиментами, полезными предкам, но не обязательно имеющими нынешнюю функцию. Психолог Флойд Олпорт в 1924 году предложил им современную функциональность. Позднее эта переработка стала восприниматься как прямое дарвиновское положение.

С Уильямом Джеймсом автор усматривает сходную подмену. Для Джеймса телесное состояние связано с конкретным случаем переживания; это не то же самое, что обязательный отпечаток всей категории. Страх промокнуть и страх медведя могут быть физически различны.

Барретт считает, что Джон Дьюи соединил идеи Джеймса с другими предпосылками и помог закрепить под названием теории Джеймса — Ланге вариант, который затем стали приписывать самому Джеймсу. Она связывает с этой линией и более позднюю гипотезу соматических маркеров Антонио Дамасио.

Здесь важно сохранять авторство вывода. Это историко-теоретический аргумент Барретт о прочтении предшественников, а не самостоятельная проверка всех их текстов и не достаточное опровержение каждой современной версии соответствующих теорий.

Слова помогают мыслить и одновременно вводят в ловушку

Эссенциализм удобен: он даёт простое объяснение и соответствует непосредственному ощущению, будто страх сам включился после встречи с угрозой. Но автоматичность ещё не доказывает врождённость. Человек может мгновенно узнать знаменитую куклу или персонажа, хотя эволюция не могла подготовить для него специальный центр.

Гипотезу скрытой сущности трудно опровергнуть, если любой отрицательный результат объясняется недостаточной точностью приборов. Нужен способ различить проверяемую гипотезу и обещание, что искомая сущность непременно обнаружится когда-нибудь.

Название тоже способствует ловушке. Когда разные случаи называются одним словом, полезно предположить их общность. Но затем общность легко превратить в отдельную невидимую вещь, которая якобы вызывает все случаи.

В опыте ребёнку показывали объект, называли вымышленным словом «бликет» и демонстрировали, как он включает устройство. Затем предъявляли внешне другой «бликет» и похожий объект без этого названия. Ребёнок чаще ожидал нужное действие от одинаково названного, а не просто похожего предмета. Это пример индукции по категории — полезного обобщения, которое одновременно может поддерживать веру в скрытую сущность.

Барретт предполагает ещё один источник: мозг сам сжимает разнообразие в эффективные сводки. Легко принять сводку за самостоятельную вещь, а затем забыть о конкретных случаях, из которых она была построена.

Почему область мозга не равна психологическому органу

Полемика затрагивает локализацию функций. Поль Брока наблюдал трудности речи у людей с поражением определённой области лобной доли. История закрепила за ней статус речевого центра. Барретт напоминает: подобные нарушения могут встречаться и при сохранности этой области, а повреждение не всегда даёт ожидаемый синдром.

Её вывод — участие зоны в функции не тождественно доказательству, что именно там находится самостоятельный орган этой функции. В примечании область рассматривается как участник нескольких сетей, в том числе задействованных в выборе между конкурирующими вариантами. Это сетевой аргумент; он не делает расположение повреждения несущественным для неврологии.

Аналогично автор прослеживает превращение анатомического описания лимбической доли в идею единой эмоциональной системы. Сам Брока связывал эту ткань прежде всего с обонянием и базовым выживанием. Впоследствии сложилась знакомая история о древних потребностях, эмоциональном среднем слое и новой рациональной коре.

Барретт отвергает её как объяснение эволюции мозга. Термин «лимбический» может сохранять анатомический смысл, но не доказывает существования единого изолированного двигателя эмоций. Различение анатомической структуры и приписанной ей психологической сущности — основная мысль этого разбора.

Старая история в новых названиях

Разделение на разум, страсти и потребности автор прослеживает от Платона через философию и историю психологии. Ему противостоят традиции, в которых восприятие и опыт строятся из более общих процессов. Книга не требует запомнить исторический перечень; она показывает, как похожие объяснительные схемы возвращаются под разными именами.

Ид, Эго и Супер-Эго, «рептильный мозг — лимбическая система — кора», быстрый и медленный режимы мышления легко представить как самостоятельных внутренних персонажей. Но полезная метафора не становится от этого картой отдельных центров мозга. Барретт отдельно отмечает, что Канеман сам называл Систему 1 и Систему 2 метафорами.

Карикатурный спор снова сводит одну сторону к биологическому предопределению, другую — к «чистому листу». Автор отвергает оба предела. Дети не пластилин, а опыт не второстепенная оболочка врождённой машины. Взаимодействие ограничений и научения необходимо изучать конкретно.

«Потерянный хор» исследований

Обычная история рассказывает, что бихевиоризм оставил психику за пределами науки, а когнитивная революция 1960-х вернула мысли и чувства. Барретт считает эту схему слишком простой.

Разбирая старые публикации, она обнаружила более сотни работ за примерно полвека. Исследователи искали устойчивые телесные показатели эмоций, часто не находили их и обсуждали альтернативы. Книга называет этих учёных «Потерянным хором»: важные отрицательные результаты и ранние конструктивистские идеи оказались забыты.

По объяснению автора, одной критики оказалось недостаточно. Не было достаточно разработанной альтернативной модели, которая могла бы заменить привычную. Поэтому поиск эмоциональных сущностей продолжился.

Барретт связывает эту историю с технологиями распознавания эмоций по лицам: статистический классификатор рискует обещать больше, чем позволяет различие между движением и переживанием. Названные в книге проекты Microsoft, Apple и других компаний описывают положение времени написания, а не их нынешние продукты.

Резкость вывода — часть авторской позиции: она считает, что приверженность сущностям стоила науке времени и денег. Сам исторический спор не заменяет оценки конкретного исследования. Его практическое следствие для последующих глав скромнее: если опыт участвует в построении будущих предсказаний, небольшие изменения сегодняшнего научения способны постепенно изменить завтрашнее переживание и действие.

9. Овладение своими эмоциями

Менять будущие предсказания

Из теории конструирования не следует, что человек способен по команде заменить печаль радостью. Большая часть работы мозга происходит без сознательного участия. Зато можно менять условия, на основании которых он строит следующие переживания. Два основных направления — поддерживать телесные ресурсы и развивать понятия, с помощью которых мозг понимает происходящее.

Обычные советы о сне, питании, движении и общении получают здесь общее объяснение. Они влияют на внутреннюю среду тела, а та — на предсказания и аффект. Работа с понятиями действует с другой стороны: новый опыт и слова расширяют набор способов, которыми мозг может объяснить ощущения и выбрать действие. Барретт предлагает тренировать обе стороны одновременно.

Начать с бюджета тела

Если мозг постоянно предсказывает потребности, не совпадающие с реальными нуждами организма, человек может чувствовать себя плохо независимо от того, насколько старательно меняет мысли. Усталость, плохой сон и недостаточное восстановление нельзя всегда устранить удачной интерпретацией.

Современная среда легко поддерживает такой разлад. Работа и учёба сокращают сон; доступная еда не всегда обеспечивает нужное питание; ожидание постоянной доступности по телефону мешает отдыхать. Неопределённость, сравнение с окружающими и социальное отвержение тоже требуют ресурсов. В данных, которые приводит книга, регулярно недосыпали более 40% американцев от 13 до 64 лет. Это сведения времени написания книги, а не оценка сегодняшнего положения.

Базовый набор автора — достаточный сон, полноценное питание и регулярная физическая активность. Сначала стоит создать устойчивую основу, затем ждать от психологических приёмов большего. Барретт признаёт ограничение: человеку, которому приходится выбирать между едой и оплатой счетов, изменить режим значительно труднее. Возможности поддерживать тело зависят от социальных условий.

Помимо основы, автор перечисляет способы менять повседневные телесные ощущения:

• Прикосновения близкого человека и массаж могут уменьшать напряжение; в книге также приводятся исследования восстановления мышц после нагрузки.
• Йога сочетает движение и более медленное дыхание. Автор связывает её успокаивающее действие с регуляцией тела; в примечании отдельно отмечает роль медленного дыхания в парасимпатической активности.
• Менее шумное пространство, зелень и естественный свет могут снижать нагрузку среды. Для небольшого изменения иногда достаточно растения дома или прогулки в парке.
• Увлекательная книга или фильм переключают внимание с собственного непрерывного внутреннего рассказа на чужую историю и могут прервать руминацию — повторное прокручивание одних и тех же неприятных мыслей.
• Встречи с друзьями, забота о других, общение с животными и доступные занятия вроде вязания дают иные способы регулировать состояние.

Это не универсальный список обязательств. Предложение — выбрать доступные изменения и посмотреть, какие из них помогают конкретному человеку. Даже приятные занятия работают неодинаково для всех.

Эмоциональный интеллект как богатство понятий

Барретт не принимает определение эмоционального интеллекта как способности безошибочно считывать скрытые эмоции. В её модели эмоционально грамотен тот, чей мозг способен построить подходящее переживание и подобрать полезное действие в конкретной ситуации.

Если все состояния делятся на «хорошо» и «плохо», доступный выбор груб. Различение удовлетворения, благодарности, облегчения, воодушевления и гордости даёт больше возможностей. То же относится к неприятным состояниям: раздражение, разочарование, обида, тревога и скорбь не требуют одинаковых действий.

Такую точность автор называет эмоциональной гранулярностью. Это навык различать собственные переживания, а не умение произнести много сложных слов. Самого словаря мало: нужно научиться применять понятия в разных обстоятельствах.

Барретт критически разбирает популярные обещания эмоционального интеллекта. На момент написания книги у науки, по её словам, не было единого общепринятого определения и измерителя этого качества. Практические советы могут быть полезны и при слабом объяснении того, почему они работают. Поэтому не следует принимать эффектную цифру о превосходстве эмоциональных способностей над интеллектом за универсальный закон.

Как расширять эмоциональный репертуар

Первый способ — собирать разнообразный опыт: читать непривычные книги, смотреть фильмы, пробовать новую еду, путешествовать или исследовать знакомую местность. Необычная ситуация побуждает комбинировать уже известные понятия.

Второй — изучать слова и их смысловые различия. Вместо одного «грустно» искать, что точнее: разочарование, уныние, растерянность, тоска или сожаление. Иностранные слова тоже могут показывать варианты переживаний, для которых в родном языке нет удобного названия. В книге приведены нидерландское gezellig — ощущение уютной близости — и греческое enohi, связанное с виной.

Третий — создавать собственные сочетания. Можно представить отъезд из родного города навсегда и попробовать назвать смесь облегчения, печали и предвкушения. Не обязательно немедленно находить одно существительное. Важно построить различимый опыт и при желании обсудить его с другими. Совместное использование делает новое понятие частью общей социальной реальности.

Юмор тоже способен менять категоризацию. Муж Барретт перестал воспринимать её неудачные попытки сортировать мусор исключительно как дополнительную работу: он придумал для них шуточную «суперспособность». Смена понятия позволила переживать ту же привычку иначе.

Точность появляется в конкретной ситуации

Предположим, подросток собирается в школу неопрятным. Первое переживание родителя — злость. Но под этим названием могут скрываться разные задачи: беспокойство, что учитель не воспримет ребёнка всерьёз; отвращение к грязи; страх выглядеть плохим родителем; досада на бесполезные расходы; печаль из-за того, что детство закончилось. Различение меняет дальнейший разговор.

Практика состоит в том, чтобы остановиться и проверить несколько подходящих объяснений ощущений. Цель — найти категоризацию, которая помогает действовать, а не установить одну скрытую «истинную эмоцию» по универсальному словарю.

В исследовании боязни пауков сравнивались отвлечение, успокаивающая переоценка и подробное называние неприятных переживаний. В третьем варианте участники признавали, что паук вызывает отвращение, тревогу и одновременно интерес. По описанию книги, эта группа впоследствии лучше приближалась к пауку; различия сохранялись через неделю. Это пример полезности точного называния, а не доказательство, что один приём всегда превосходит остальные.

Автор приводит и наблюдения о высокой гранулярности: более гибкое регулирование эмоций, меньшая склонность пить при стрессе и отвечать агрессией. В основном тексте названа разница в гибкости около 30%; в примечаниях — на 40% меньше потреблённого алкоголя в одном исследовании и на 20–50% меньшая вероятность агрессивного ответа в других. Эти проценты относятся к конкретным работам, а не к гарантированному эффекту обучения словам. Низкая гранулярность встречается при разных расстройствах, но сама Барретт подчёркивает: такая связь не доказывает, что недостаток различений вызывает заболевание.

Подкреплять тот опыт, который хочется воспроизводить

Ежедневное замечание приятных событий и запись о них дают мозгу дополнительные случаи для будущих предсказаний. Это может быть небольшой эпизод, а не выдающийся успех. Запись помогает превратить мимолётное ощущение в более доступное понятие.

Обратный процесс — руминация. Многократное возвращение к одному разрыву отношений или конфликту снова воспроизводит определённый опыт и облегчает его последующее восстановление. Условная тропинка становится всё более протоптанной.

При этом эмоциональная грамотность не означает постоянной приятности. Иногда полезна неприятная эмоция: спортсмены намеренно разогревают себя перед соревнованием, меняя движения, дыхание и телесное возбуждение. Важны соответствие ситуации и последствия действия, а не простое деление на хорошие и плохие чувства.

Помогать детям строить понятия

Ребёнок осваивает эмоциональную жизнь в совместном общении. Автор предлагает говорить о собственных переживаниях, состояниях ребёнка и персонажей книг, объяснять возможные причины и последствия. Плачущий после падения мальчик может испытывать боль, испуг и желание, чтобы его обняли. Такое объяснение связывает тело, ситуацию, понятие и действие.

Не стоит ограничиваться правилом «улыбка означает счастье». В разных обстоятельствах улыбка может сопровождать смущение, раздражение и печаль. Полезно прямо признавать, когда взрослый не уверен в своём состоянии или ошибся, объясняя чужое.

Общение должно оставаться взаимным даже с маленьким ребёнком: взрослый говорит, делает паузу, замечает ответный звук или движение и продолжает. Это не только передача слов, но и обучение совместному построению смысла.

Для маленькой дочери Барретт родители придумали образ «Недовольной Феи» и определённое кресло для успокоения. Постепенно ребёнок начал сам замечать состояние и пользоваться этим местом. Важна функция примера: семья создала понятный общий способ обозначать и переживать трудный момент. Это семейная история, а не проверенная программа для всех детских истерик.

В описанной Йельской программе школьники по 20–30 минут в неделю учились лучше понимать и использовать слова эмоций; исследователи отмечали улучшения поведения, успеваемости и организации класса. Автор также связывает возможности речевого развития с неравенством условий в семьях. Приведённые ею подсчёты числа услышанных слов и похвал основаны на конкретных исследованиях, а не на неизменной характеристике любого ребёнка из семьи определённого достатка.

Обратную связь лучше привязывать к действию. «Не бей сестру: ей больно» даёт больше информации, чем «ты плохой». «Ты удержался и не ударил в ответ» конкретнее, чем «хороший мальчик». Тон тоже влияет на состояние ребёнка. В этой модели взрослый одновременно передаёт понятия и помогает регулировать телесные ресурсы.

Что делать в трудный момент

Долгосрочная подготовка не отменяет всплесков переживаний. Барретт предлагает несколько доступных входов в текущий процесс.

Сначала изменить движение. Встать, пройтись, потанцевать, выйти на прогулку. Новое действие меняет поступающие сигналы и может помочь мозгу построить другой прогноз.

Затем проверить контекст. Смена места или ситуации иногда ослабляет привычные предсказания. В книге приведена история употребления героина американскими солдатами во Вьетнаме: около 15% приобрели зависимость, а после возвращения, согласно цитируемому исследованию, 95% перестали употреблять в первый год. Автор использует это как пример силы среды; эти данные не являются универсальным прогнозом течения зависимости.

Разделить ощущения и личное объяснение. Быстрое сердцебиение, напряжение живота, жар и усталость ещё не доказывают, что жизнь рушится или окружающие враждебны. Недомогание может быть связано со сном, болезнью, циклом или нагрузкой. Проверка телесного состояния расширяет набор объяснений.

Попробовать новую категоризацию. Перед экзаменом то же возбуждение можно понять как признак надвигающегося провала или как мобилизацию для задачи. В исследованиях, которые разбирает автор, переосмысление возбуждения помогало в математических тестах, публичных выступлениях и караоке. Цель не в приказе «успокойся», а в более полезном смысле состояния, которое уже возникло.

Для тренировки деконструкции Барретт предлагает сначала посмотреть на предмет как на сочетание цветовых пятен и контуров, временно отступив от привычного названия. Аналогично можно описывать переживание через его телесные составляющие. Затем становится легче проверить другие способы категоризации.

Автор переносит этот принцип на дискомфорт нагрузки и хроническую боль: одно дело — ощущение, другое — катастрофическое заключение о себе и будущем. Её аргумент относится к смыслу и страданию, а не к способности словами установить, повреждены ли ткани. В книге это направление обсуждается как часть работы с переживанием боли, а не как универсальная замена её обследованию или лечению.

Ослабить привязанность к неизменному «я»

Барретт предлагает рассматривать «я» как понятие, которое мозг заново использует в разных обстоятельствах. Человек бывает родителем, работником, другом, пациентом; цели и действия отличаются, но все эти случаи связаны с одним телом и его историей.

Это не утверждение, что человек выдуман или не существует. Речь о сомнении в постоянной внутренней сущности, которая обязана одинаково проявляться всегда. Представление о такой сущности делает угрозу репутации или статусу похожей на угрозу всему существованию.

В неприятный момент автор предлагает спросить: есть ли реальная опасность или происходящее прежде всего угрожает моему представлению о себе? Если второе, можно попробовать описать ощущения без общего приговора своей личности. Утрата близкого сложнее простой перемены взгляда: в примечании Барретт признаёт, что исчезает человек, который помогал регулировать телесные ресурсы, и требуется их новая настройка.

Медитация осознанности в этой логике тренирует наблюдение за появлением и исчезновением ощущений. Она не выключает предсказания и не устраняет понятия. Барретт приводит работы о связности интероцептивных и управляющих систем, но признаёт неодинаковую строгость экспериментов и противоречивость части результатов.

Более простой вариант дистанцирования — переживание благоговейного трепета перед чем-то большим: природой, звёздным небом, морем, духовной церемонией. Внимание к такому опыту может уменьшать поглощённость собственной репутацией и проблемами. Связь трепета с меньшими уровнями некоторых воспалительных показателей в книге названа наблюдаемой; причинность не установлена.

Воспринимать чужие эмоции как проверяемые догадки

Психиатр однажды принял нахмуренные от сосредоточенности брови мужа Барретт за сдерживаемый гнев и не поверил его объяснению. Пример показывает опасность уверенности: наблюдатель может настойчиво приписывать человеку собственную категоризацию.

Если собеседник говорит о своём состоянии иначе, полезнее уточнять, чем объявлять, что он не знает себя. Для понимания необходима координация понятий, а не поиск универсального выражения лица.

Когда один человек рассказывает, что гордится успехом ребёнка, другой использует слова, контекст и свой опыт, чтобы построить подходящий вариант гордости. Их переживания не обязаны быть идентичными; достаточно совместимых смыслов и целей. Разговор, жесты и ответные действия позволяют постепенно согласовывать понимание. Люди также могут синхронизировать движения и некоторые физиологические процессы, хотя механизм такой синхронности не полностью понятен.

Вопросы участвуют в конструировании ответа. «Ты расстроен?» предлагает одну категорию; «Как ты себя чувствуешь?» оставляет больше вариантов. Это касается родителей, врачей и обычного разговора. Ответственность за понимание лежит на обоих: слушателю нужно уточнять, говорящему — давать достаточно ясные сигналы.

Итог практической главы — поддерживать тело, разнообразить опыт, уточнять понятия, проверять текущую интерпретацию и сохранять любопытство к другим людям. Каждый из этих навыков требует повторения; речь идёт об изменении вероятностей будущего опыта, а не о полном контроле над каждым чувством.

10. Эмоции и болезни

Общие процессы за разными диагнозами

Эту главу сама Барретт называет наиболее спекулятивной частью книги. Она предлагает исследовательскую модель связи предсказаний, телесных ресурсов, воспаления и разных расстройств. Изложение её аргумента не следует понимать как установленное объяснение каждого заболевания.

Отправная точка — вариативность. Один и тот же диагноз может объединять очень разные симптомы; разные диагнозы могут частично перекрываться. Автор спрашивает, нельзя ли искать общие процессы вместо отдельной неизменной сущности у каждой болезни.

Даже инфекция не сводится к одному изолированному фактору. В описанных исследованиях после введения вируса простуды заболевали 25–40% участников. Наличие вируса было необходимо, но само по себе не определяло весь исход. Состояние организма и условия жизни тоже имеют значение. Это не значит, что простуда создаётся мыслями.

В модели Барретт хроническая боль, стресс, депрессия и тревожные расстройства могут иметь общие компоненты: нарушение регуляции ресурсов, изменения предсказаний и обучения, иммунные процессы. Общность компонентов не делает диагнозы взаимозаменяемыми.

Как предполагается порочный круг

Краткие колебания ресурсов нормальны. Организм перераспределяет их при еде, движении и встрече со значимым человеком. Если после расходования следует восстановление, такой процесс не обязательно вреден.

Трудность начинается, когда мозг долго предсказывает потребность в мобилизации, а состояние не возвращается к подходящему уровню. Например, жизнь в опасном районе требует постоянной готовности. Барретт связывает подобные условия с хроническими изменениями гормональной и иммунной регуляции.

Воспаление само по себе необходимо для защиты и восстановления. Некоторые провоспалительные цитокины — сигнальные белки иммунной системы — участвуют в нём и могут сопровождаться усталостью и общим недомоганием. В примечаниях автор уточняет: не все воспалительные процессы зависят от цитокинов и не все цитокины вызывают воспаление.

Предлагаемая петля выглядит так:

1. Длительная угроза или лишения поддерживают расходование ресурсов и мобилизацию.
2. Ухудшаются сон, питание, движение и социальное взаимодействие.
3. Иммунные и метаболические изменения усиливают неприятный аффект и усталость.
4. Меняется работа систем, участвующих в интероцепции и управлении.
5. Предсказания хуже подстраиваются к текущим условиям, и первоначальный разлад закрепляется.

Автор приводит исследования связей хронического воспаления с заболеваниями тела и мозга. Её более широкий вывод — эти связи стоит изучать совместно, а не делить человека на независимую психику и организм. Но из общей схемы нельзя вывести одну причину всех болезней или обещание излечения через «исправление бюджета».

Стресс как категория переживаний

Под словом «стресс» объединяют очень разные ситуации: трудное обучение, конфликт, утрату, длительную бедность, одиночество, насилие. Одни нагрузки могут быть переносимыми и полезными, другие — разрушительными. В конструкции автора мозг придаёт смысл телесным изменениям, используя понятие стресса, как использует понятия эмоций.

Она не знает, почему в одном случае похожие ощущения категоризируются как стресс, а в другом — как конкретная эмоция. Предположение о роли продолжительности разлада прямо остаётся предположением.

Особое место занимает ранний опыт. Недостаток безопасности, еды и сна, жестокое обращение, семейные конфликты и травля могут влиять на развитие систем регуляции и на последующую уязвимость. Это путь от социальной среды к биологическим последствиям, а не свидетельство врождённой дефектности пострадавшего ребёнка.

В нескольких приводимых работах более ясное называние и понимание эмоций у онкологических пациентов было связано с менее выраженными воспалительными показателями или лучшим самочувствием. Барретт рассматривает это как основание исследовать эмоциональные навыки и здоровье вместе. Эти результаты не означают, что эмоциональная грамотность лечит рак.

Боль и ноцицепция — разные уровни

Ноцицепция — обработка нервных сигналов, связанных с потенциальным или фактическим повреждением. Боль — переживание. Они тесно связаны, но не совпадают один к одному.

Перед знакомой инъекцией мозг уже предсказывает неприятное ощущение. После укола прогноз уточняется поступающими сигналами. Ожидание тоже способно менять переживаемую боль. В книге это показано через плацебо и ноцебо: ожидание облегчения или ухудшения влияет на системы обработки боли и на действие собственных химических регуляторов мозга.

Барретт вспоминает, как дочь после повторных болезненных медицинских процедур начинала плакать всё раньше: сначала в кабинете, потом в здании, затем при приближении к нему. События вокруг процедуры стали основанием для предсказания. Это иллюстрация механизма ожидания, а не способ определить переживание ребёнка по одному поведению.

Неприятный аффект и состояние телесных ресурсов могут усиливать или ослаблять боль. Поэтому отсутствие видимого повреждения не делает боль выдуманной. Мозг участвует в любой боли, а не только в той, происхождение которой пока не объяснено.

Для некоторых случаев длительной боли автор предлагает модель устойчивого предсказания, которое недостаточно корректируется после изменения состояния тканей. Фантомная конечность служит наглядной аналогией: переживание может продолжаться после исчезновения первоначального источника сигналов. Это предложенное объяснение части явлений, а не определение любой хронической боли.

В примечаниях отдельно перечислены невропатическая, воспалительная и идиопатическая боль. Такое разнообразие важно сохранять: основной текст местами слишком широко связывает хроническую боль с отсутствием повреждений. Разные механизмы могут приводить к похожим переживаниям.

Масштаб проблемы автор показывает историческими оценками: свыше 1,5 млрд людей с хронической болью в мире, около 100 млн в США; 500 млрд долларов медицинских расходов и до 635 млрд с учётом потери производительности. Эти числа относятся к источникам книги. Они нужны для оценки значимости проблемы, а не для самостоятельного выбора лечения.

Депрессия как нарушение предсказаний и регуляции

Клиническая депрессия отличается от обычного плохого настроения тяжестью и влиянием на жизнь. Барретт возражает против объяснения, будто она представляет собой только негативные мысли или слабую способность радоваться.

Автор предлагает следующий механизм: мозг продолжает предсказывать высокие затраты и неблагополучие на основании прошлого, недостаточно исправляя модель текущими сигналами. Система действует так, будто организм всё ещё должен защищаться или восстанавливаться. Усталость, снижение движения и уход от внешнего мира экономят ресурсы, но одновременно затрудняют получение нового опыта, который мог бы поправить прогнозы.

Истоки такого круга могут различаться: травматический опыт, длительная нагрузка, бессонница, заболевания тела, индивидуальная чувствительность, гормональные изменения. Поэтому нет оснований ожидать одинакового ответа на один метод лечения у всех людей с диагнозом.

Барретт приводит наблюдения, что при улучшении после антидепрессантов или когнитивно-поведенческой терапии меняются активность и связность областей, участвующих в интероцепции. Это согласуется с её моделью, но само по себе не доказывает всю модель. Обсуждается и работа Хелен Мейберг по глубокой стимуляции мозга при тяжёлой депрессии: автор описывает её как предварительное перспективное направление, а не обычную доступную процедуру с гарантированным эффектом.

Важный смысл главы — депрессию нельзя считать отсутствием правильных мыслей. Не менее важно сохранить границу вывода: модель телесных ресурсов не отменяет её сложности, не даёт универсальной схемы лечения и не означает вины человека за заболевание.

Тревога и неопределённость

Тревожное состояние часто отличается от депрессивного: вместо выключенности — напряжение, беспокойство и ожидание неизвестной угрозы. Барретт предполагает, что здесь иначе нарушено отношение предсказаний и ошибок предсказания.

В её упрощённом сравнении при депрессии модель чрезмерно удерживает прошлое и недостаточно исправляется; при тревоге предсказания недостаточно эффективно объясняют происходящее и остаётся слишком много неопределённости. Человек не может надёжно подготовиться к тому, что будет дальше.

Это авторская гипотеза, а не диагностический тест. Она сама отмечает, что неопределённость бывает приятной — например, при знакомстве — и что один лишь избыток нового сенсорного сигнала не равен тревожному расстройству.

Депрессия, тревога, стресс, усталость и боль могут частично перекрываться по симптомам и механизмам, сохраняя различия. Тяжёлую депрессию нельзя просто переименовать в тревогу. Речь о том, что общие компоненты иногда объясняют сочетание диагнозов лучше, чем представление об абсолютно раздельных болезнях.

Слова измерительного инструмента тоже имеют значение. Если человеку с неспецифическим недомоганием предложить только шкалу тревоги, он будет описывать себя в категориях тревоги; если только шкалу депрессии — в категориях депрессии. Это методологическое предупреждение о влиянии вопросов, а не основание отвергать клинические опросники целиком.

Гипотеза об аутизме и границы общей схемы

Барретт осторожно расширяет тему предсказаний на аутизм. Она спрашивает, могут ли некоторые особенности сенсорного опыта и обучения быть связаны с тем, как мозг строит ожидания и придаёт вес неожиданному сигналу.

Примеры Темпл Грэндин и Наоки Хигасиды показывают трудности с переносом понятий, непредсказуемыми звуками и сознательным поиском похожего прошлого опыта. Автор связывает их с возможными особенностями предсказательного обучения. Она прямо признаёт широкий спектр проявлений и множество сложных причин аутизма. Поэтому её мысленный эксперимент о мозге, который плохо предсказывает, нельзя принимать за полное описание любого аутичного человека или установленную единую причину аутизма.

В финале главы Барретт обсуждает, как люди пытаются облегчать неприятный аффект пищей или психоактивными веществами. Влияние сахара и опиоидных систем рассматривается как возможная часть объяснения привлекательности этих способов. Особенно широкое предположение, будто нарушения бюджета тела объединяют зависимость, ожирение и множество расстройств, остаётся исследовательским предложением автора.

Сама глава заканчивается ограничением: дефицит ресурсов не объявлен единственной причиной психических заболеваний, а восстановление баланса — панацеей. Полезная постановка вопроса состоит в поиске общих процессов и рассмотрении человека целиком.

11. Эмоции и право

Какие представления о человеке закрепляет закон

Эта глава относится преимущественно к праву США и примерам, известным автору к моменту написания книги. Она не описывает актуальные правила всех стран. Барретт выступает здесь как психолог, предлагающий правовую дискуссию, а не как автор юридической инструкции.

Общество определяет, какие чувства и проявления уместны: ожидает горя на похоронах, удивления на вечеринке-сюрпризе, определённых форм любви и привязанности. Закон закрепляет часть этих представлений и связывает их с наказаниями.

По мнению Барретт, в праве сохраняются несколько сомнительных предпосылок: эмоция способна захватить человека и отключить рассудок; раскаяние можно увидеть на лице; судья способен полностью устранить аффект; сложное преступное поведение можно объяснить отдельным центром мозга; эмоциональный вред менее реален, чем телесная травма.

Проблема таких предпосылок практическая. От их применения зависят признание ответственности, оценка показаний, тяжесть наказания и возможность компенсации.

Эмоция не означает автоматической утраты контроля

Закон различает противоправное действие — actus reus — и психическую сторону преступления, для которой используется термин mens rea. Для ответственности важны действие и намерение, а также обстоятельства, способные ограничить контроль.

Автор разбирает защиту ссылкой на сильное эмоциональное расстройство. Например, Гордон Паттерсон убил человека, которого застал с женой, и его состояние использовалось как смягчающее обстоятельство. Барретт ставит вопрос: почему эмоциональное объяснение само по себе должно делать действие менее контролируемым?

Гнев не имеет одной обязательной телесной формы и не ведёт неизбежно к насилию. Сердитый человек может кричать, уйти, улыбнуться, искать решение конфликта или действовать расчётливо. Даже сильный гнев обычно не заканчивается убийством. Возможен и преднамеренно культивируемый гнев: автор приводит Дилана Руфа, который задолго до нападения окружал себя расистской идеологией и готовил насилие.

Автоматичность тоже не является отличительным свойством эмоций. Воспоминание или идея могут возникнуть без усилий; эмоциональное действие может быть подготовленным. Поэтому полезнее спрашивать, сколько контроля было доступно и насколько преднамеренным был вред, чем объяснять ответственность одним противопоставлением чувств и рассудка.

Способность выбирать и ощущение выбора

Барретт различает работу систем, участвующих в выборе действия, и субъективное чувство, что действие было выбрано. Эти процессы связаны, но не тождественны.

Простой рефлекс служит контрастом: определённый сигнал вызывает относительно ограниченный набор движений. Сложное поведение мозга опосредовано множеством промежуточных нейронов и сетей. Они позволяют одному и тому же входному сигналу приводить к разным действиям в разных условиях. Научный редактор в примечании уточняет, что роль промежуточных нейронов значительно шире простого выбора между включением и торможением одного движения.

Человек может переживать поступок как внезапный, хотя мозг активно участвовал в его построении. И наоборот, субъективное чувство свободного решения не раскрывает всех причин. Из этого не следует, что любой всегда полностью контролирует себя. Вывод автора уже: нельзя автоматически приравнивать эмоцию к отсутствию выбора.

«Разумный человек» и культурный стереотип

Юридический эталон разумного человека представляет ожидаемое поведение. Но ожидания принадлежат конкретному обществу. Средняя нормативная фигура не является нейтральным биологическим образцом.

Особенно заметны гендерные стереотипы. Женщину предполагают эмоциональной, мужчину — рассудительным, за исключением гнева, который считается более мужским. В исследованиях Барретт мужчины и женщины, вспоминая свои типичные переживания, воспроизводили эти ожидания. При оценке переживаний непосредственно в повседневной жизни общего различия интенсивности между полами не обнаруживалось. Более заметные движения лица также не равны более сильному внутреннему чувству.

Такие нормы могут по-разному влиять на судебное восприятие. Испуганная и пассивная жертва соответствует одному стереотипу; рассерженная женщина, сопротивляющаяся насилию, — другому. Барретт сопоставляет дела Роберта Эллиота, Джуди Норман и Джин Бэнкс, показывая, как объяснение страха, гнева и самозащиты зависит от пола, расовых ожиданий и представлений о допустимой реакции.

Автор распространяет аргумент на потерпевших от сексуального насилия: гнев женщины иногда интерпретируют как свойство её характера, а гнев мужчины — как понятную реакцию на обстоятельства. Закон, который опирается на такие стереотипы, рискует неодинаково оценивать сопоставимый вред.

Почему снимок мозга не объясняет преступление

В деле Стефании Альбертани защита связала особенности островковой и передней поясной коры с агрессией и ослабленным торможением. Сравнение делалось с десятью здоровыми женщинами; после представления этих данных пожизненное наказание было заменено двадцатью годами.

Барретт видит здесь несколько логических скачков. Эти области участвуют во множестве задач, а не только в агрессии. Различие размера не доказывает различие поведения. Групповая связь, даже если она существует, не устанавливает причину конкретного убийства. Все поступки имеют мозговую основу, поэтому сам факт мозгового объяснения не может автоматически освобождать от ответственности.

Автор отдельно допускает случаи опухолей и нейродегенеративных процессов, которые действительно могут резко менять поведение. Но обычная индивидуальная вариативность мозга не равна болезни и сама по себе не является смягчающим обстоятельством.

Раскаяние нельзя надёжно прочитать по лицу

Во время процесса Джохара Царнаева присяжные судили о раскаянии в том числе по его внешней невозмутимости. Барретт показывает, почему такой вывод ненадёжен. Понятия о подобающем выражении сожаления зависят от опыта и культуры; каменное лицо может допускать разные объяснения.

Автор обсуждает чеченские нормы мужской сдержанности как возможный контекст, но не утверждает, что тем самым установила внутреннее состояние обвиняемого. Он мог испытывать раскаяние или не испытывать его. Позднейшие слова извинения тоже не позволяют наблюдателю непосредственно проверить переживание.

Обратный пример — Доминик Чинелли. Комиссия сочла его раскаяние убедительным и освободила условно-досрочно; он снова начал грабить и убил полицейского. Возможны разные объяснения: он притворялся либо в момент заседания переживал нечто, что не сохранилось в прежней среде. Уверенное впечатление комиссии не устанавливает, какое объяснение верно.

Согласие нескольких наблюдателей ещё не является доказательством точности. Они могут пользоваться общим стереотипом, который не совпадает с опытом человека, о котором судят. Это особенно существенно, когда впечатление о раскаянии влияет на выбор между заключением и смертной казнью.

Намерения и свидетельства тоже требуют интерпретации

По движению руки или интонации нельзя непосредственно увидеть намерение. Наблюдатель строит вывод с помощью собственных понятий. Даже ДНК, связывающая человека с местом происшествия, сама по себе не объясняет умысел.

В одном эксперименте участникам показывали одну и ту же видеозапись столкновения демонстрантов и полиции. Когда протест описывали как акцию против абортов, либеральные зрители чаще видели агрессивность; когда ту же запись представляли как выступление за права гомосексуалов, оценки менялись в противоположную сторону. Поведение на экране оставалось тем же, политический контекст — другим.

На оценку могут влиять и эмоционально тяжёлые фотографии, выступления потерпевших, музыка в подготовленном видео. Барретт не отрицает важности вреда; она обращает внимание, что сила переживания у присяжного не является самостоятельным доказательством вины.

Вне суда подобные процессы влияют на восприятие угрозы. Автор приводит арест профессора Генри Луиса Гейтса, который пытался попасть в собственный дом через заклинившую дверь, и историю выстрела в работника службы чрезвычайных ситуаций Родни Кокса. Она связывает такие ошибки со стереотипами и опасностью принять собственное ощущение угрозы за непосредственное свойство человека. Её критика законов о самообороне — нормативная позиция, основанная на этом аргументе, а не вывод, который нейронаука сама по себе превращает в закон.

Память не воспроизводит видеозапись

Свидетель может быть искренним и уверенным, но ошибаться. Воспоминание реконструируется; в него способны вмешиваться нынешние ожидания, стресс и формулировки вопросов.

В истории Дональда Томсона потерпевшая опознала в нём нападавшего, хотя во время преступления он давал телевизионное интервью. Его лицо было на экране в её доме и оказалось включено в память о нападении. Пример демонстрирует ошибку связывания, а не сознательную ложь.

В цитируемом обзоре случаев, впоследствии опровергнутых ДНК-экспертизой, свидетельские показания участвовали примерно в 70% первоначальных обвинительных решений. В другом месте книги приводится близкая оценка трёх четвертей. Это данные о выбранном классе ошибочных приговоров, а не утверждение, что 70% всех свидетелей ошибаются.

Барретт отмечает инструкции судам в нескольких штатах США, объясняющие ограничения памяти, роль внушающих вопросов и различие уверенности и точности. Она предлагает похожее обучение в отношении восприятия эмоций.

Судья неизбежно обладает аффектом

Беспристрастность как правовой принцип не означает биологического отсутствия чувств. В модели автора человек постоянно регулирует тело и переживает аффект, в том числе при обдумывании решения.

Барретт приводит исследования, в которых более 1800 судей оценивали сходные сценарии с более и менее симпатичными участниками, и анализ около 8 млн слов из выступлений Верховного суда США за тридцать лет. В первом случае привлекательность описания влияла на решения; во втором аффективная окраска речи была связана с последующими голосами. Это свидетельства связей и возможных искажений, а не способ определить справедливость любого отдельного решения.

Работа судьи сама требует эмоционального труда: тяжёлые свидетельства, пострадавшие, конфликты и ответственность за чужое будущее. Предложение Барретт — учиться различать состояния и учитывать их влияние. Раздражение от голода, гнев из-за преступления, отвращение к деталям и сострадание к человеку не должны сливаться в один сигнал «обвиняемого надо наказать сильнее».

Сочувствие к обвиняемому не равно оправданию. Оно может помогать сохранить соразмерность наказания и человеческое достоинство обеих сторон. Какие эмоции будут полезны, зависит и от цели наказания: возмездия, предотвращения вреда или реабилитации.

Эмоциональный вред имеет телесные последствия

Закон охотнее признаёт видимое повреждение, чем страдание без очевидной травмы. Барретт возражает против жёсткого разделения. Длительная травля, насилие, социальное отвержение и хронический стресс способны иметь биологические последствия, даже если перелома нет.

Она обсуждает исследования связи неблагоприятного опыта с длиной теломер — участков на концах хромосом — и с состоянием систем регуляции. Её широкий аргумент состоит в том, что психологический вред нельзя объявить нереальным только потому, что его трудно показать на снимке. Сокращение теломер не следует превращать в индивидуальный счётчик оставшейся жизни: книга использует этот показатель как часть аргумента о долговременных связях.

Трудности права при этом не исчезают. Как измерить ущерб? Как отличить краткое неприятное переживание от устойчивого вреда? Какая связь между действием и последствием достаточна для ответственности? Какая компенсация соразмерна?

Автор сопоставляет непризнанную хроническую боль с делом работников в Атланте, у которых незаконно собирали генетическую информацию. В описании книги истцы получили примерно по 250 тыс. долларов компенсации и ещё 1,75 млн за эмоциональные страдания, включая будущие риски. Присяжным легче было представить угрозу от использования ДНК, чем боль без видимого повреждения. Возможность вызвать сочувствие тем самым влияет на то, чей вред получает признание.

Пять предложений для правовой системы

Барретт формулирует свой «манифест» как предложения для обучения судей, присяжных, полиции и юристов:

1. Не считать мимику объективным измерителем эмоций. Делать выводы осторожно, учитывать контекст и культурные различия.
2. Учитывать аффективный реализм. Собственные ощущения и убеждения влияют на то, что человек видит в доказательствах и показаниях.
3. Различать эмоции и отсутствие контроля. Автоматически переживаемое действие не всегда полностью неуправляемо; важна доступная степень контроля.
4. Проверять аргумент «это сделал мой мозг». Нельзя переносить групповую корреляцию или размер области мозга прямо на причину конкретного преступления.
5. Замечать эссенциализм и стереотипы. Пол, раса, религия и привычные ожидания не должны подменять разбор конкретного поведения.

Дополнительно она предлагает развивать эмоциональную гранулярность судей, знакомить их с культурными нормами и совершенствовать отбор присяжных. Прямой вопрос «сможете ли вы быть объективным?» мало сообщает о неосознаваемом влиянии опыта. Изучение привычного информационного окружения, по мысли автора, могло бы добавить полезные сведения.

Более радикальное предложение — обсуждать коллегии подготовленных судей вместо присяжных, когда это возможно. Барретт сама признаёт ограничения: судьи тоже имеют предубеждения, а их состав может быть однородным. Это приглашение к правовой дискуссии, а не доказанная нейробиологией готовая реформа.

Ответственность начинается раньше поступка

Автор выделяет три уровня: совершённое действие; предсказания и намерения, которые к нему привели; система понятий, из которой возникли эти предсказания.

Культура влияет на понятия человека, но не снимает всю его ответственность. Взрослый способен выбирать часть своего окружения: какие медиа смотреть, с кем общаться, какие стереотипы проверять новым опытом. Мгновенная ошибка восприятия может иметь длительную предысторию.

Аналогия — вождение в состоянии опьянения. Ответственность касается не только последнего движения за рулём, но и более раннего решения создать предсказуемый риск. Барретт предлагает обсуждать подобный горизонт в отношении усвоенных предубеждений. Она не даёт способа вычислить вину по содержанию понятий; это этическое и правовое направление рассуждения.

Возникает и коллективный вопрос: какую среду и какие понятия общество создаёт для следующего поколения? Свобода слова и распространение идей обсуждаются здесь как политическая проблема, потому что повторяющиеся идеи могут влиять на последующие предсказания. Нейронаука помогает заметить механизм, но не заменяет общественного решения о правилах.

12. Сердится ли рычащая собака?

Три вопроса вместо очевидного ответа

Собака Рауди лает, рычит и прыгает на незнакомого подростка. Подросток пугается, а поведение собаки получает официальную оценку как потенциально опасное. Но что можно узнать из этого о внутреннем опыте животного?

Барретт предлагает различать удовольствие и неприятность, наблюдаемое поведение и человеческие категории вроде гнева, вины или ревности. Сходство действий не гарантирует тождества переживаний.

В рамках её теории для эмоций человеческого типа нужны три компонента: интероцепция и аффект; способность формировать и использовать соответствующие понятия; социальная среда, в которой эти понятия передаются. Глава проверяет эти компоненты на исследованиях приматов и собак. Это теоретическая позиция автора о сравнении видов, а не окончательный ответ науки о субъективном опыте всех животных.

Аффект у животных

Животным необходимо регулировать телесные ресурсы. У макак исследователи обнаружили сеть с существенными сходствами с человеческой интероцептивной сетью и организацией, совместимой с предсказанием.

В исследовании Элизы Блисс-Моро макаки смотрели около трёхсот роликов о поведении других обезьян. Движения глаз и сердечно-сосудистые реакции различались в зависимости от происходящего. Автор рассматривает такие физиологические данные как основание говорить об аффективной жизни приматов.

Для разных видов доказательств разное количество. Барретт не предлагает игнорировать возможные переживания, пока они полностью не доказаны. Её этическая позиция обратная: уже вероятность способности испытывать боль достаточна для морального внимания.

Аффективная ниша животного может существенно отличаться от человеческой. Многие предметы, которые интересны ребёнку, не привлекают макаку без подкрепления пищей. Величественный пейзаж может быть важным переживанием для человека и не иметь сопоставимого значения для другого вида. Это не мера достоинства, а различие в значимых задачах и возможностях нервной системы.

Животные умеют категоризировать

Узнавание запаха своего потомства, знакомой особи или пищи уже требует обобщения: конкретный сигнал каждый раз немного иной. У животных есть и зрительные, и слуховые категории. В лаборатории приматов обучали различать символы, классы изображений и даже художественные стили.

Но такое умение не отвечает автоматически на более узкий вопрос: может ли животное использовать чисто ментальное понятие, чтобы объединить физически непохожие события по общей цели? Подъём по лестнице, карабканье по скале и продвижение в социальной иерархии для человека могут объединяться идеей «взбираться». Степень подобного обобщения у другого вида требует отдельной проверки.

То же относится к словам. Человекообразные обезьяны способны выучить сотни символов и комбинировать их для просьб. Остаётся вопрос, используют ли они символ самостоятельно как приглашение сформировать новое абстрактное понятие и понять чужое психическое состояние — так, как это делают человеческие дети.

Барретт склоняется к тому, что возможности здесь ограниченнее человеческих, но приводит исключения и сомнения. Бонобо Канзи, наблюдая обучение взрослых, усваивал символы без прямого обучения каждому из них. Его история расширяет поле возможного, не закрывая вопрос окончательно.

Условия эксперимента могут скрывать способности

Многих обезьян для ранних языковых опытов отделяли от матерей и выращивали среди людей. Такая среда могла менять развитие, мотивацию и регуляцию тела. Поэтому неудача обучения не обязательно показывает естественный предел вида.

Тецуро Мацузава работал с несколькими поколениями шимпанзе в более естественной среде и выстраивал длительные доверительные отношения. Детёныши выполняли задания на коленях у матерей. В одном исследовании дети людей и шимпанзе сходным образом учились категориям животных, мебели и транспорта без прямой пищевой награды. При этом человеческие дети чаще сами манипулировали предметами и создавали дополнительные возможности обучения.

Автор использует эту разницу, чтобы предложить лучшие исследования, а не объявить все прежние результаты бессмысленными. Понятия, подкрепление, отношения и аффективная ниша трудно отделимы от условий, в которых тестируют животное.

Сходная осторожность нужна при толковании жетонов у шимпанзе. Накопление жетонов ради пищи ещё не обязательно означает человеческое понимание денег как общей социальной стоимости. Наблюдаемый навык и приписанная ему абстракция — разные уровни объяснения.

Что особенного в собаках

Одомашнивание отбирало животных, способных жить и взаимодействовать с людьми. Пример селекции лис Дмитрием Беляевым показывает, что отбор по поведению может сопровождаться и другими изменениями. В примечании русского издания уточнено: опыт начат в 1959 году, продолжался десятилетиями; характерные изменения внешности наблюдались не у всех животных.

Собаки чувствительны к человеческим действиям, взглядам и голосам. Они способны регулировать состояние хозяина и зависеть от его заботы. Это делает их особенно интересными для исследования, но не позволяет заранее приписать им любые человеческие понятия.

В работах, описанных в книге, направление виляния хвостом различалось при приятных и неприятных событиях; другие собаки реагировали на эти движения. Собаки также учились отличать изображения собак от других животных: после большого числа предъявлений результат превышал 80%. Они формируют сложные обонятельные категории, следуют человеческому взгляду и в некоторых опытах используют уменьшенную копию игрушки как указание, какой предмет принести.

Всё это показывает обучение и социальную чувствительность. Более сильное утверждение — будто собака понимает чужую цель точно как человек — требует дополнительных доказательств.

«Виноватый вид» и ревность

В исследовании Александры Горовиц владельцы запрещали собакам есть угощение и уходили. Экспериментатор мог дать собаке съесть его или убрать, а хозяину сообщить правду либо ложную информацию. Возвращавшийся человек приветствовал или ругал животное в зависимости от услышанного.

Поведение, которое люди называют виноватым, сильнее появлялось у отруганных собак независимо от того, нарушили ли они запрет. Поэтому поза и опущенные уши в таком опыте лучше объяснялись реакцией на хозяина, чем знанием о проступке. Этот результат опровергает использование «виноватого вида» как надёжного доказательства вины; сам по себе он не исчерпывает вопрос о всех возможных состояниях собак.

В опыте с ревностью хозяева уделяли внимание игрушечной собаке, другому предмету или книге. Настоящие собаки чаще вмешивались в первом условии. Барретт указывает на возможное смешение факторов: одинаково ли вели себя хозяева в разных ситуациях? Незаметные различия поведения могли менять реакцию. Следовательно, название «ревность» нельзя считать прямым результатом измерения.

Помощь и привязанность не требуют тождества человеческим чувствам

Животное может испытывать неприятное состояние рядом со страдающим сородичем и действовать так, чтобы изменить ситуацию. Крыса может помогать другой крысе, маленький ребёнок — утешать другого ребёнка. Барретт считает, что для части таких действий достаточно аффекта и взаимной регуляции; человеческое абстрактное понятие сострадания не обязательно.

Спор о названии не отменяет важности отношений. Собак, которых разводили для тесной связи с человеком, часто оставляют одних надолго, а затем считают их требования внимания плохим характером. Автор предлагает сначала думать о потребностях животного в предсказуемой заботе, а не о необходимости усмирить его «внутреннего волка».

История Рауди тоже получает другой контекст: незадолго до инцидента умерла собака, с которой он жил. Потеря привычного партнёра по регуляции могла изменить состояние и поведение. Хозяйка называла это горем. Барретт допускает связанные с утратой переживания, не утверждая их полного совпадения с человеческой скорбью.

Два смысла вопроса о сердитой собаке

Вопрос можно разделить. Воспринимает ли человек действия Рауди как гнев? Да, он может использовать собственное понятие и построить такое впечатление. Испытывает ли Рауди именно тот вариант гнева, который предполагает человек? Ответ требует знаний о собственных возможностях и опыте собаки.

Человеческое впечатление не превращается в непосредственное наблюдение внутреннего состояния животного. При этом животное не становится бесчувственным. Барретт допускает видоспецифические состояния и похожие на эмоции понятия, которые не обязаны совпадать с нашими.

Сама автор местами говорит об отсутствии человеческих эмоций у животных весьма категорично, но затем возвращается к открытым возможностям для бонобо, шимпанзе, слонов, дельфинов и собак. Эти колебания важны: главный методологический вывод главы надёжнее её самых широких отрицательных заключений.

Почему замирание крысы не равно измерению страха

В классическом опыте звук многократно сочетают с ударом током. Затем один звук вызывает у крысы замирание и физиологические изменения. Исследователь обнаруживает обучение и нейронные процессы, которые его поддерживают.

Проблема начинается, если следом объявить найденную цепь «центром страха». Замирание — поведение; страх — название переживания. Одно не является исчерпывающим измерителем другого. В большей клетке крыса может убегать, в углу — нападать; при удерживании сердцебиение может замедляться, а не ускоряться. Не все эти действия требуют одинаковой работы миндалевидного тела.

Барретт называет переход от поведения к бесспорному названию внутреннего состояния ошибкой умозаключения о психическом состоянии. Так же легко объявить определённый писк крысят печалью, хотя в части опытов его объясняли охлаждением и регуляцией температуры.

Эту склонность испытывает не только учёный. В фильме Хайдера и Зиммель люди приписывают намерения и характеры движущимся треугольникам и кругу. Мозг быстро строит историю, хотя измерены только траектории фигур.

Джозеф Леду, чьи исследования сыграли большую роль в изучении таких реакций, стал различать защитные цепи и переживание страха. Барретт рассматривает это как полезное уточнение языка: можно точно исследовать обучение защите, не утверждая, что тем самым полностью измерено субъективное чувство.

Итог главы — изучать животных в их собственных условиях. Они не недоделанные люди. Поведение, нейронный механизм и переживание нужно различать, а моральная забота о животных не должна зависеть от того, удалось ли назвать их состояние знакомым человеческим словом.

13. От мозга к психике: новые рубежи

Один тип мозга допускает разные способы переживать

Повседневный опыт скрывает процесс своего создания. Чувства кажутся отдельными вещами, которые приходят в голову уже готовыми; отсюда легко заключить, что у каждого должна быть своя неизменная внутренняя причина.

Барретт предлагает обратную картину. Общая организация человеческого мозга позволяет развивать разные системы понятий. Культуры могут по-разному разделять мысли и чувства и придавать разный смысл похожим событиям. Чтобы принадлежать к одному биологическому виду, людям не обязательно иметь совершенно одинаковый набор психических категорий.

Это не означает произвольности. Возможности ограничены телом, физической средой, устройством нервной системы, энергетическими затратами и необходимостью жить с другими. Разнообразие развивается внутри этих ограничений.

Мозг как сложная адаптивная система

Индивидуальная вариативность есть на разных уровнях: в числе и распределении нейронов, микросвязях, силе соединений и конфигурациях сетей. При этом многие крупные анатомические ориентиры общие; научный редактор отдельно поправляет слишком широкую фразу о различии каждой борозды.

Внутри одного человека система тоже меняется. Обучение и опыт связаны с пластичностью; нейромедиаторы быстро меняют эффективность передачи; разные конфигурации могут давать сходный результат, а одни участки — участвовать в разных задачах.

Поэтому сложность здесь означает способность гибко создавать и передавать множество разнообразных состояний. Полностью независимые специализированные блоки давали бы меньше сочетаний; полная синхронность всех нейронов тоже обедняла бы работу. Важна организация множества различающихся, но взаимодействующих элементов.

Вырожденность делает систему устойчивее: к одному результату существует больше одного пути. Автор связывает это с эволюционными преимуществами, но в примечании уточняет, что не утверждает бесконечного роста сложности как универсального направления эволюции.

Три общих свойства психики

Барретт выделяет три свойства, которые считает фундаментальными для человеческой психики.

Аффективный реализм. Состояние тела участвует в восприятии мира, а результат переживается как свойство внешнего объекта. Вкусность кажется находящейся в еде; неприятность — в собеседнике. Избежать влияния полностью нельзя, но можно замечать, когда чувство уверенности подменяет доказательства.

Защитой автор называет любопытство. Особое внимание требуется, когда идея сразу очень нравится или вызывает отвращение. Это знак значимости для человека, а не готовая оценка качества исследования. Полезно выдерживать неопределённость, искать альтернативы и не спешить закрывать вопрос.

Понятийная система. Мозг неизбежно обобщает опыт, но конкретные обобщения не все предопределены. Понятия помогают действовать, а также способны скрывать различия и направлять к поиску несуществующей сущности. Категория может быть полезной для общения и при этом не совпадать с отдельным природным устройством.

Социальная реальность. Человек учится внутри уже организованного другими мира. Совместные понятия позволяют существовать деньгам, законам и институтам; эти конструкции имеют реальные последствия. Опасность возникает, когда исторически созданные категории принимают за неизменные свойства природы.

Взаимодействие связывает все три свойства. Люди меняют среду друг друга своими словами и движениями, регулируют телесные ресурсы, создают новый опыт. Затем этот опыт влияет на следующие предсказания. В таком смысле человек одновременно создаёт часть своего окружения и меняется под его действием.

Скептицизм вместо уверенности в сущностях

Привычные определения человека — «щедрый», «верный», «невыносимый» — удобны, но могут скрывать ситуации. Щедрость бывает попыткой понравиться; раздражающий руководитель может переживать из-за больного ребёнка. Одно объяснение не обязательно является единственно возможным.

Это не призыв считать все интерпретации одинаково хорошими. Сенсорные сигналы и факты ограничивают объяснения. Но уверенность наблюдателя не гарантирует, что он учёл все подходящие причины.

Социальные стереотипы могут и создавать часть того положения, которым впоследствии оправдываются. Бедность ухудшает питание и возможности развития; последствия затрудняют обучение и поддерживают бедность. Если не учитывать эту цепочку, результат легко ошибочно объяснить врождёнными свойствами группы.

Барретт соединяет влияние среды с личной ответственностью. Человек не полностью определён прошлым и не способен выбирать любые условия. Он может менять часть опыта и понятий, но действует в реальных ограничениях. Обращение с другими имеет значение ещё и потому, что влияет на их дальнейшее развитие.

Теория тоже должна оставаться пересматриваемой

В конце книги автор применяет собственный скептицизм к используемым объяснениям. «Предсказание», «интероцепция», «категоризация» и названия сетей — научные понятия для описания физической работы мозга, а не найденные внутри готовые предметы.

Она считает свою модель более продуктивной, чем набор изолированных органов эмоций, но допускает появление лучших объяснений. Развитие инструментов и знаний может изменить даже то, что сейчас кажется базовым. Глия, нервная система кишечника и взаимодействие мозга с организмом оставляют много открытых вопросов.

Поэтому итог книги — не обещание законченной карты психики. Это предложение исследовать, как мозг и тело в конкретной среде создают переживания, и не принимать привычные названия за доказанные природные границы.

Приложения

1. Основные сведения о мозге

Нейрон имеет тело клетки, дендриты и аксон. Сигнал проходит по аксону; выделенные у его окончания нейромедиаторы связываются с рецепторами других клеток и меняют вероятность их активности. Одновременно один нейрон связан с множеством других, поэтому работу нельзя представить как простую цепочку из нескольких самостоятельных деталей.

Кору, подкорковые области и мозжечок можно различать по их расположению и организации. Это удобное анатомическое деление, а не раздел на рациональность, эмоции и движение. В коре нейроны организованы слоями; подкорковые структуры устроены иначе; мозжечок участвует в координации и предсказании движений.

Центральная нервная система включает головной и спинной мозг; периферическая соединяет их с остальным организмом. Соматические пути связаны с мышцами, суставами и сухожилиями. Автономная регуляция затрагивает внутренние органы, сосуды, пищеварение, потоотделение и другие процессы поддержания тела.

В примечаниях выделены симпатическая, парасимпатическая и энтеральная ветви. Автор использует знакомые сокращения «бей — беги» и «отдыхай — переваривай», чтобы объяснить мобилизацию и восполнение, но общая система регуляции сложнее одного переключателя.

2–3. Ответы на зрительные примеры

Дополнение к главе 2 показывает, как неоднозначные пятна складываются в узнаваемый образ. Полученное знание меняет последующее восприятие тех же сигналов.

Дополнение к главе 3 раскрывает контекст фотографии Серены Уильямс: то, что по одному лицу можно принять за ужас, относится к моменту победы. Значение примера — в зависимости эмоционального прочтения от контекста, а не в универсальном правиле для подобной мимики.

4. Основания для каскада понятий

В основном тексте использованы две условные иерархии. При обучении различающиеся сенсорные случаи обобщаются в более сжатые мультисенсорные представления. При применении понятий происходит обратное: относительно общее предсказание разворачивается в конкретные сенсорные и моторные детали. Автор подчёркивает, что это объясняющие метафоры; реальные связи не образуют одну простую лестницу.

Каскад опирается на анатомию направлений передачи, способность коры сжимать информацию и данные о взаимодействии сетей. Роль сети пассивного режима работы автор видит в построении обобщённого знания, позволяющего моделировать настоящее, прошлое и будущее. Название не означает, что сеть бездействует или включается исключительно на отдыхе.

В опытах Джеффри Биндера сравнивали задачи с разной потребностью в понятийном знании. Решение о том, где живёт животное и используется ли оно людьми, сопоставляли с обработкой звуковых признаков. Разность активности помогала выделить сеть, вовлечённую в смысловую работу. Автор указывает метаанализ 120 сходных экспериментов.

В других исследованиях вопрос «как человек чистит зубы?» сильнее вовлекал представление действия, а «зачем?» — знания о цели и психическом смысле. Эти результаты поддерживают различение конкретных моторных подробностей и более общих понятийных связей, а не абсолютное разделение двух независимых систем.

В метаанализе эмоциональных исследований лаборатория Барретт не нашла отдельного неизменного места для каждой эмоции, но наблюдала совместную работу интероцептивных и управляющих областей. Первоначальный анализ охватывал более 150 исследований; к описываемому в книге следующему этапу было собрано почти 400. Статистические карты для пяти категорий могли помогать классификации, не являясь обязательными отпечатками каждого отдельного переживания.

В специально построенных опытах участники сначала воображали ситуации, затем категоризировали ощущения как страх или гнев. Работа сенсорных, моторных и интероцептивных систем соответствовала разным сторонам симуляции. Необычные варианты, например приятный страх на аттракционе или неприятное счастье после травматичной победы, требовали иной работы, чем привычные сочетания. При просмотре эмоционально насыщенных фильмов интенсивность переживаний также была связана с изменениями сетевой активности.

Понятие не хранится отдельным пакетом

Приложение заканчивается тремя предостережениями.

Во-первых, понятие нельзя полностью поместить в сеть пассивного режима. При виде молотка или чтении его названия может меняться работа моторных областей; слова о обычно красных предметах вовлекают зрительные представления цвета. Понятийная работа распределена.

Во-вторых, даже обобщённая цель не обязана иметь единственный постоянный набор нейронов. Сходный результат может достигаться разными конфигурациями. Нельзя заменить старую сущность эмоции новой сущностью «нейронов цели».

В-третьих, понятие — не предмет, который лежит в голове до востребования. Это название для знания, динамически используемого при построении конкретного случая. Когда человек применяет понятие благоговения, он не извлекает готовую коробочку; мозг собирает подходящий опыт из своей истории и текущих условий.

Что в книге требует осторожности

Критика одной теории и доказательство другой — разные задачи. Отсутствие неизменного телесного или нейронного «отпечатка» — аргумент против простой схемы «одна эмоция — одна цепь». Само по себе оно ещё не доказывает каждый предложенный Барретт механизм. В книге есть и результаты исследований, и объясняющая их общая модель, и предположения для будущих проверок.

Сила оснований неодинакова. Метаанализ, эксперимент с несколькими участниками, культурный пример и личная история дают разные основания для вывода. Особенно осторожно стоит читать переходы от связи между явлениями к объяснению их причин. В пересказе сохранены ограничения, которые автор и редактор указывают в основном тексте и примечаниях.

Практические следствия шире прямых проверок. Советы о расширении эмоционального словаря и изменении контекста хорошо объясняют логику модели, но из неё не следует, что достаточно подобрать новое слово, чтобы исчезла любая тяжёлая эмоция. Объяснения психических и телесных заболеваний сама Барретт представляет как наиболее предположительную часть книги. Здесь они изложены как её исследовательская программа, а не как готовая схема диагностики или лечения.

Неопределённость о животных остаётся неопределённостью. Сходство поведения не доказывает полного сходства субъективного опыта. Но недостаток доказательств человеческих понятий у другого вида также не доказывает отсутствие у него сложных переживаний. Это различие особенно важно для чтения двенадцатой главы.